Виза для Карлы

Наводит марафет ворона на перроне,-
Летит на карнавал, коварная, в Вероне.
А после может в Рим, Неаполь или Пизу.
Шенгенскую всегда она имеет визу.

К тому же там, в Вероне, любовию томится
её Дон Карлеоне- больших полётов птица,
Любезно пригласивший на карнавал и пиццу.
                (Н.Бикс)
http://proza.ru/2014/09/30/1573

Вольная трактовка стихотворения в прозе,в стиле мистической истории о любви и верности.Спасибо автору за вдохновение и полёт фантазии.


Наводила марафет ворона на перроне.

Она стояла перед мутным стеклом вокзального фонаря, подкрашивала ресницы угольной пылью и придирчиво разглядывала себя то одним, то другим глазом. Клюв был начищен до блеска, перья уложены, а на шее красовалась алая бархатная лента с маленькой серебряной пряжкой.

Рядом лежал чемоданчик — крохотный, но чрезвычайно тяжёлый. В нём помещались вечернее перо, флакон дождевой воды, три засахаренные вишни, письмо, перевязанное чёрной нитью, и заграничный паспорт.

В паспорте значилось:

Имя: Карла Вороновна. 
Гражданство: перелётное. 
Особые приметы: склонна к меланхолии и присвоению бесхозных блестящих предметов. 
Цель поездки: карнавал, пицца, любовь.

Виза у Карлы была многократная.

Некогда птицы пересекали границы свободно, ориентируясь только по звёздам и течению рек. Но затем люди поделили землю, а заодно и небо. На каждой воздушной границе появились невидимые таможенные колокола. Стоило пролететь над ней без разрешения, как колокола начинали звонить, и нарушителя догоняли пограничные грифоны.

Воронье консульство выдало Карле визу без проволочек: консул приходился ей троюродным дядей по материнской линии.

Разумеется, до Вероны она могла бы долететь и сама. Однако стоял конец октября, над Альпами бушевали ветры, а Карле хотелось появиться на карнавале нарядной и загадочной, а не влететь туда с обледеневшим хвостом и выражением птицы, чудом пережившей стихийное бедствие. Кроме того, Карла везла чемодан, а с чемоданом даже самые гордые вороны предпочитают поезд.

В международном экспрессе имелся специальный вагон для птиц. Верхние полки были заменены насестами, окна открывались только наполовину, а в вагоне-ресторане подавали орехи, сырные корочки и кофе в устойчивых чашках.

— Документы предъявите, — сказал проводник, седой филин в форменной фуражке.

Он долго рассматривал фотографию, потом Карлу, потом снова фотографию.

— На снимке вы моложе.

— На снимке я счастливее, — ответила ворона.

Филин понимающе кашлянул и поставил штамп.

Поезд тронулся.

За окном поплыли мокрые крыши, фонари, чёрные поля и редкие деревни. Карла сидела у стекла и держала на коленях письмо, полученное неделю назад.

Почерк у Дон Карлеоне всегда был размашистый, будто каждая буква собиралась взлететь.

  «Моя несравненная Карла! 
  В Вероне начинается большой человеческий карнавал. Приезжай. Я заказал столик под       часами на площади Эрбе и пиццу с грушей — ту самую, над которой ты смеялась в Париже. 
  Нам нужно увидеться до того, как городские часы пробьют полночь. После может быть поздно. 
  Твой Карлеоне, птица больших полётов».

Последняя фраза тревожила Карлу больше всего.

Карлеоне никогда прежде не писал: «Может быть поздно». Он вообще не признавал слова «поздно». Однажды он опоздал на весну на два месяца и заявил, что это весна прилетела слишком рано.

Они познакомились в Риме, на куполе собора.

Карла тогда была молодой, дерзкой и уверенной, что весь мир существует только затем, чтобы отражаться в её глазах. Карлеоне рассказывал, будто перелетел Сахару, ночевал на мачте пиратского корабля и однажды украл перстень у спящего короля. Половина его историй была ложью, а другая половина — такой невероятной правдой, что тоже казалась ложью.

Он обещал показать ей Неаполь с высоты грозового облака, научить различать звёзды над Пизой и однажды свить гнездо там, где никто никогда не говорит о разлуке.

Но птицы больших полётов редко умеют оставаться рядом.

Карлеоне исчеза

л на месяцы и годы. Из Марселя приходило перо. Из Праги — ключ неизвестно от какой двери. Из Лиссабона — открытка без единого слова.

Карла сердилась, клялась забыть его, заводила знакомства с важными грачами и респектабельными голубями, но каждую осень всё равно всматривалась в небо.

И неизменно однажды слышала за спиной:

— Синьора, не вы ли потеряли сердце?

Она оборачивалась.

Карлеоне держал в клюве какую-нибудь блестящую безделицу и смотрел так, словно отсутствовал не три года, а всего три минуты.

Поезд прибыл в Верону под вечер.

Город уже надел карнавальную маску. Над улицами висели гирлянды, на площадях кружились люди в плащах и шляпах, из распахнутых окон летела музыка. Каменные львы щурились от света, а старинные балконы вспоминали признания, произнесённые под ними сотни лет назад.

Под часами на площади Эрбе стоял столик.

На столике остывала пицца с грушей.

Карлеоне не было.

Карла прождала час. Потом второй. Музыка становилась громче, маски — веселее, а тревога — тяжелее.

Наконец к столику подошёл старик в длинном лиловом пальто. На его лице была маска с серебряным клювом.

— Вы Карла Вороновна?

— Допустим.

— Тогда идите за мной. Дон Карлеоне просил привести вас.

— Где он?

— Там, куда не долетают даже самые смелые птицы.

Это был плохой ответ, но Карла последовала за стариком.

Они свернули в узкий переулок и остановились перед лавкой, над которой висела вывеска:

«МАСКИ, СНЫ И ВТОРЫЕ ШАНСЫ. 
Возврату и обмену не подлежат».

Внутри пахло воском, пылью и зимними яблоками. На стенах висели сотни масок: смеющиеся, плачущие, прекрасные и страшные. Некоторые провожали Карлу глазами.

Старик отодвинул тяжёлый занавес.

В глубине комнаты, на подушке, лежал Дон Карлеоне.

Он постарел.

Его перья утратили прежний блеск, на груди проступила седина, а правое крыло было туго перевязано. Но глаза остались теми же — насмешливыми и печальными.

— Ты всё-таки приехала, — сказал он.

— Конечно, приехала. Ты обещал пиццу.

— Она, вероятно, остыла.

— Я ехала не ради пиццы, негодяй.

Карлеоне закрыл глаза.

— Знаю.

Карла подошла ближе.

— Что случилось с крылом?

— Альпы.

— Не ври.

— Охотник.

— Карлеоне.

Он помолчал.

— Время, — наконец ответил он. — Оно подстреливает точнее любого охотника.

Старик снял маску. Лицо у него оказалось обыкновенным, усталым и добрым.

— Дон Карлеоне отдал мне своё последнее золотое перо за две карнавальные маски, — сказал он. — До полуночи они превратят вас в людей.

Карла посмотрела на него с недоумением.

— Зачем?

— Чтобы вы могли войти на человеческий карнавал. Не смотреть на него с крыши, а пройти по улицам. Сесть за один стол с людьми. Выпить вина. Потанцевать. И главное — хотя бы один вечер держаться за руки.

Карла невольно взглянула на свои крылья.

Она любила быть птицей. Любила ветер, высоту и свободу. Но за всю свою жизнь ни разу не держала Карлеоне за руку — потому что рук у них никогда не было.

— А после полуночи? — спросила она.

Старик отвёл глаза.

— Маски потеряют силу. Вы снова станете птицами.

— А он?

— Он уже не сможет подняться в небо.

— Но будет жить?

Карлеоне усмехнулся:

— Жизнь без полёта — вопрос терминологии.

Карла ударила его крылом по голове.

— Самовлюблённый старый лжец! Ты позвал меня проститься?

— Я позвал тебя на карнавал.

— Это одно и то же?

— Иногда.

Старик протянул им две маски.

Карла надела свою — белую, с чёрными перьями по краям.

Мир качнулся.

Её крылья вытянулись и превратились в руки. Вместо когтей появились тонкие пальцы. Карла оказалась в чёрном платье и алых туфлях. В зеркале стояла женщина с тёмными волосами и глазами, в которых отражались все вокзалы мира.

Она подняла руки и долго смотрела на них, словно не знала, что с ними делать.

Карлеоне превратился в высокого седого мужчину. Он немного прихрамывал, но держался прямо. На нём был старомодный фрак, а в петлице поблёскивало чёрное перо.

Карла осторожно коснулась его ладони.

Он вздрогнул.

Потом переплёл свои пальцы с её пальцами.

И оба замолчали.

В тот миг они поняли, почему люди, имеющие руки с самого рождения, так часто не знают, кого ими удержать.

— Ты прекрасна, — наконец сказал Карлеоне.

— На фотографии я моложе.

— Зато сейчас ты счастливее.

Они вышли на площадь.

В ту ночь Верона не задавала вопросов. Она принимала всех: королей без королевств, нищих в коронах, одиноких женщин в платьях цвета надежды и старых воронов, которым оставалось летать до полуночи.

Они ели остывшую пиццу.

Пили красное вино.

Танцевали под оркестр, музыканты которого, возможно, умерли лет двести назад, но по случаю карнавала получили короткий отпуск с того света.

Карлеоне рассказывал свои небылицы. Карла смеялась, хотя знала их наизусть.

Потом они поднялись на старый мост.

Внизу текла Адидже, унося отражения фонарей. Над городом звучали часы.

До полуночи оставалось десять минут.

— Почему ты никогда не просил меня остаться с тобой? — спросила Карла.

Карлеоне посмотрел на воду.

— Потому что боялся, что ты откажешь.

— А почему сам не остался?

— Потому что ещё больше боялся, что ты согласишься.

— Глупая птица.

— Больших полётов.

— Самых глупых полётов на свете.

Она крепче сжала его руку.

— Помнишь купол в Риме?

— Помню.

— Неапольское грозовое облако?

— Помню.

— Ключ из Праги?

— Он открывал кладовую с орехами. Я не хотел тебя разочаровывать.

— А перстень короля?

— Украл у актёра, игравшего короля.

— Значит, всё было ложью?

— Нет. Я любил тебя по-настоящему. Просто правду я умел говорить только об этом.

Часы начали бить.

Первый удар прошёл над крышами.

Карлеоне вздрогнул.

Второй.

Его рука стала холодной.

Третий.

— Прощай, Карла.

— Нет.

Четвёртый.

— На этот раз тебе придётся отпустить меня.

Пятый.

И тогда Карла вспомнила слова, написанные мелким шрифтом на последней странице паспорта:

> «Перелётная птица, добровольно отказавшаяся от права пересекать границы, может передать все непройденные дороги тому, кого любит. Решение необратимо».

Она всегда считала эту надпись старой красивой легендой.

Теперь легенда была всем, что у неё оставалось.

Карла сорвала с шеи алую ленту. Под серебряной пряжкой был спрятан паспорт.

Шестой удар.

Она раскрыла его на странице с визой.

Седьмой.

Карлеоне понял, что она собирается сделать.

— Не смей!

Восьмой.

— Ты больше никогда не увидишь Рим, — сказал он.

— Я его уже видела.

— Неаполь! Париж! Прагу!

— Везде я ждала только тебя.

Девятый.

Карла разорвала страницу с визой.

Бумага вспыхнула в её руках синим огнём.

Десятый.

— Что ты делаешь? — прошептал Карлеоне.

— Отдаю тебе свои непройденные дороги.

Одиннадцатый.

— Ты больше не сможешь покинуть Верону.

— Значит, тебе придётся остаться здесь со мной.

Двенадцатый.

Синий огонь взметнулся над мостом. Маски рассыпались серебряной пылью.

Карла снова стала вороной.

Рядом с ней лежал старый ворон.

Несколько мгновений Карлеоне не двигался.

Потом шевельнул повреждённым крылом.

Перевязь упала на камни.

Он медленно поднялся, взмахнул крыльями и тяжело оторвался от моста. Сделал один неровный круг над рекой. Правое крыло двигалось слабее левого, поэтому его сносило в сторону.

Карла взлетела следом, подставила ему плечо и помогла выровнять полёт.

— Птица больших полётов, — усмехнулась она.

— Сейчас разлетаюсь.

— Только попробуй улететь.

— Куда я теперь без твоей визы?

Они поселились под крышей старой масочной лавки.

Карлеоне больше не перелетал через океаны. Иногда он ворчал, что ему тесно в одном городе, но каждое утро отправлялся на площадь Эрбе, приносил Карле блестящие пуговицы и уверял, что добыл их во дворцах индийских раджей.

Карла делала вид, что верит.

Зимой они грелись у трубы старого камина. Весной спорили, где строить гнездо. Летом воровали вишни. Осенью встречали перелётных птиц и слушали рассказы о Риме, Неаполе и Пизе.

Иногда Карла смотрела вслед уходящим поездам.

— Жалеешь? — спрашивал Карлеоне.

Она не отвечала сразу.

Настоящая любовь не ун

ичтожает сожалений. Она не стирает несбывшиеся мечты и не делает жертву безболезненной. Она просто становится важнее всего, от чего пришлось отказаться.

— Жалею, — наконец говорила Карла. — Но не о том, что осталась. А о том, что мы не сделали этого раньше.

Карлеоне придвигался ближе и накрывал её своим крылом.

Говорят, они и теперь живут где-то в Вероне.

Во время карнавала можно увидеть двух старых воронов на каменном балконе. Он рассказывает ей невероятные истории, она смеётся, а потом они вместе поднимаются над площадью.

Один летит ровно и уверенно.

Другого чуть сносит вправо, потому что его старое крыло всякий раз на мгновение запаздывает. Но его спутница неизменно держится рядом — с той стороны, откуда сильнее дует ветер.

Они летают невысоко и недалеко.

Зато всегда вместе.

Потому что для любви высота не имеет значения.

Важно лишь, чтобы нашёлся тот, кто не испугается разделить с тобой одно небо — даже если это небо размером всего с один город.