Книга чудес Германа Иванова

Герман Иванов отлично помнил тот волнующий момент, который... Нет, это звучит слишком пафосно, парадно и длинно, а нужно сказать так ёмко и ясно, чтобы сразу стало понятно: человек увидел чудо, изменившее всю его жизнь. Где найти слова? Как описать тот восторг? Герман не знал, а потому и начал вести свою книгу чудес, где коротко, лапидарно (Герман любил изысканные слова, чем они сами не чудо?) записывал всё то невероятное, что можно было назвать одним простым и коротким словом — чудо!
   Герману было десять лет, когда он впервые понял, что окружающий его мир не так прост, как хочет казаться. В то судьбоносное лето Герман гостил у своей прабабушки, которую для краткости и быстроты произнесения называл просто «пра». Свою пра Герман обожал! Была старушка склочна, весела, любила выкурить сигаретку на закате долгого дня, вместо закуски, полезной, лёгкой, овощной, ела мороженое (что было очень, очень, очень неполезно! но пра чихать хотела на все полезности!), а к дому (просторному, пыльному, набитому мебелью, книгами, подушками и безделушками) и огороду (о нём подробно чуть позже, так как именно он и явил Герману первое чудо) относилась, скорее, не как хозяйка, а как... Снова словечко ускользает с языка... Скажу так: пра чувствовала себя частью и дома, и огорода, и кота Высоцкого (он был очень громким котом, мелодичным, а когда был ещё младым котёночком, вдруг заслышал хриплый голос Владимира Семёновича, в ажитации начал бегать по стенам, то есть по коврам и отчаянно орать, за это пра и одарила кота таким громким и ответственным именем). Пра, дом, огород и Высоцкий являли собой диковинный организм, в котором никто не главный и никто никому не хозяин. Как такое было возможно? Что бы случилось с этим удивительным симбиозом, лишись он хотя бы одного участника? (А коты живут мало, а пра совсем стара...) Что произошло бы? Об этом Герман старался не думать, так как пра строго сказала ему что-то вроде: «Живи спокойно, а о смысле жизни и грядущем конце света тебе размышлять пора рано, аппетит потеряешь, лучше сбегай в огород и посмотри, много ли завязалось айвы». Этими своими словами пра словно сняла с плеч Германа огромный груз ответственности (он озаботился ей сам, надеясь, что его постоянное волнение и мысленная забота продлит жизнь пра и Высоцкого; в силе и долгожительстве дома и огорода Герман не сомневался, с ними-то точно ничего не случится!) и мальчишке стало настолько легко и свободно, что он вприпрыжку понёсся в огород, чтобы внимательно пересчитать мелкие плоды старой айвы. Зачем? Пра так велела, значит, ей обязательно нужно знать точное количество! Может быть она баночки для варенья хочет заранее помыть или купить новые, красивые, пузатые, с яркими крышками! Герман выбежал в огород и замер, как и всегда замирал, видя это буйство зелени и благословенной тени.
   Пра говорила, что земля у неё в огороде — дрянная, почти мёртвая и что тратить время, силы и деньги на посадочный материал (Герман обожал это сочетание слов!) — глупо, всё равно вырастет чёрт знает что, которое тут же сожрут всякие паразиты. Лучше уж пра колорадскому жуку ведро гнилой картошки купит, пусть пирует, сволочь! А себе она вполне в состоянии купить картошки получше. И помидоры купить может такие, которые ей нравятся, а не которые выросли. Та же история со всем остальным. А потому пусть в огороде, в надёжной тени акаций и ясеней, растут лесные фиалки, весной насыщают воздух сладким ароматом, а летом радуют глаз тёмно-зелёными листьями, ковром устилающими весь огород. В этих листьях ночами бродят Высоцкий и лягушки, ёжики и мыши, а днями фиалки тревожит лишь Герман. Выносит в огород старое одеяло, безжалостно бросает его на пышную зелень, чтобы устроиться на нём, есть клубнику и черешню, плеваться во все стороны хвостиками и косточками, а потом лечь на спину и блаженно смотреть ввысь, ловя лёгкий, освежающий ветерок маленькой ладошкой.
   В огороде пра царила анархия: можно было кидать арбузные корки, куда хочешь, пра говорила, что они перегниют и фиалки за это будут лишь благодарны. Можно было наломать веток и попробовать построить шалаш, можно было бегать по фиалкам (пра говорила, они очень живучие, их ничем не проймёшь) и кричать от восторга. Можно было... всё! Этим самым «можно всё» огород пра и отличался от всех остальных, то есть от тех обычных огородов, состоящих из грядок и разных полезных деревьев, таких как огород семьи Ивановых, в котором работали все, кроме Германа и его отца. Все — это мама, бабушка и дедушка. Ух, как же они тряслись над своими идеальными грядками! Герман как-то раз бросил в помидоры яблочный огрызок, дед нашёл обоих и долго читал Герману нотацию, укоряя внука в неуважении к чужому труду и разгильдяйстве. Огород у Ивановых был до того знойный, солнечный, открытый и противно порядочный (то есть содержался в порядке), что Германа одолевала лютая тоска лишь при одном взгляде на него (но когда созревала малина, тоска мигом испарялась, и Герман, отмахиваясь от мух и пчёл, с удовольствием собирал ягоды в маленькую мисочку (большую ему не выдавали, зная, что Герман в основном собирает малину в свой жадный рот). Тоска возвращалась, когда нужно было обирать или золотистую смородину, в кустах которой любили селиться пауки весьма злобного вида, или красную смородину, кислую и такую нежную, что она почти лопалась в руке, или противный, колючий крыжовник, которого и не поешь толком, потому как надоедает сразу же. Мама Германа говорила сыну, очень укоряющим тоном говорила:
   — Когда я была маленькой, я эту смородину собирала вёдрами! Слышишь, ведрами! А тебя я прошу набрать лишь небольшую кастрюльку! Ты же компот любишь? Вот, собирай ягодки!
   Герман рад был бы и от компота отказаться, тем более, что его в основном дедушка пил. Кастрюлями пил и не лопался! А Герман лимонад больше любит, но кто ж позволит эту «химию» употреблять каждый день? Компот-то, конечно, вкусный, но хорошо бы эта самая смородина сама в ведро лезла! Так Герман маме и сказал и, вздохнув, отправился на солнцепёк.
   — Уеду к пра на всё лето! — так Герман говорил уже несколько лет. И выполнил бы обещание, но, если верить маме, пра была слишком стара, чтобы нянчиться с Германом. — Всё равно уеду! — упрямо шептал Герман и тосковал по тенистой вседозволенности огорода, о морщинистых, высохших руках пра, которые лепили пирожки с яйцом и луком, о ежином топоте, о сорочьих криках, о шипении Высоцкого... Герман тосковал...
   Довольно объяснений! Пора вернуться в тот самый день, когда пра выставила Германа в огород. Герман, как и всегда, выскочил в тенистое раздолье, но вместо того, чтобы бежать к старой, ворчливой айве (это было единственное полезное дерево среди всякого «мусора», как называл ясени и акации дедушка) почему-то замер (листья фиалок щекочут ноги, комары жужжат жалобно, кусаются больно), а потом посмотрел ввысь, туда, где кроны деревьев, смыкаясь, охраняли землю от солнца. И вот оно! Невероятное чувство высоты и огромности, бесконечности мира! Оно обрушилось на Германа всей важностью, всем весом этого самого мира. Герман вдруг осознал, насколько он мал. Насколько сама Земля мала, даже ничтожна! И всё абсолютно ничтожно! Герман тогда не думал именно так, все свои ощущения он разложил на составляющие намного позже. А пока он лишь запомнил невероятное чувство, вдруг посетившее его. Странное, новое, слегка пугающее.
   — Это похоже на чудо! — понял Герман и сначала не знал, что ему с ним делать. Рассказать пра? Но как найти слова? Он и сам толком не понимает, что чувствует. Что же делать?
   Герман бродил по огороду, бездумно собирал больших улиток, швырял их обратно в фиалки и смотрел на небо, чувствуя, что он почти тонет в этой глубине. Сколько времени прошло? Много или мало? Герман не знал.
   Наконец-то волнение отпустило его, и Герман вспомнил, зачем пришёл сюда. Айва. Противное, раздражительное дерево, одаряющее пра лишь десятком мелких плодов. Они пахнут нежно, сладко, обещают вкус и сок, но когда кусаешь твёрдый плод, дерево ехидно трясёт листьями. Айва жёсткая, почти безвкусная, вяжет так, что лишь одной конфетой не перебьешь неприятное ощущение. Созревает поздно, когда уже чувствует себя королевой, ведь только на её ветках висят плоды! Все же остальные деревья голы и жалки.
   Пра собирает айву в фартук, потом тщательно трёт каждый плод старым вафельным полотенцем, моет айву, долго трёт её уже пальцами, и лишь потом вытаскивает из ящика маленькую, почерневшую досточку, маленький же ножик и медленно, не торопясь, чистит айву, а потом нарезает её тонкими ломтиками. Тоже очень медленно, примериваясь к каждому своему движению так внимательно, словно эти ломтики, их толщину, будет проверять линейкой или даже штангенциркулем кто-то важный и дотошный.   
   — Э-хе-хе, — вздыхала пра, — вот раньше я варенье варила в большущем тазу! Медном, красивом! А сейчас это не варенье, это баловство!
   — Почему?
   — Потому! Десять айвин, разве же это варенье?
   — Давай я скажу маме, чтобы она купила айвы на целый тазик! — услужливо предлагал Герман.
   — Вот еще! Возиться с ней! Больно надо! И этого хватит! — тут же гневалась пра, но мгновенно успокаивалась и продолжала медленно орудовать ножом. — Тут, главное, ломтики тоненькие делать, но и не прозрачные, иначе разварятся и будет каша, — поясняла она Герману, а тот уже предвкушал айвовое варенье — пахучее чудо, наполняющее тебя сладостью и наслаждением.
   Чудо! Еще одно! Герман так и не посмотрел, сколько плодов завязалось, захваченный воспоминаниями и неожиданной идеей! Он будет вести книгу чудес! На букву А будет айвовое варенье пра. Нет, погодите-ка! Сначала будет абрикосовое варенье бабушки! Необычное варенье, которое бабушка жарит. Жарить варенье! Вот глупость! Но что делать, если так оно и есть! Герман зажмурил глаза, вспоминая, как всё происходит. В большую, можно сказать огромную сковороду, бабушка кладёт переспевшие абрикосы, посыпает их ослепительно белым сахаром, а потом ставит на плиту, на самый маленький огонёк и велит Герману взять деревянную ложку с длинной ручкой и постоянно это варенье перемешивать. И пробовать разрешает, сколько хочешь! Герман ложкой повозит в сковороде, зачерпнёт побольше, подует и ест, обжигаясь и даже слегка охая от удовольствия, от этого самого летнего вкуса. А потом возвращается бабушка, ложку отнимает, огонь прибавляет и ррраз! Варенье уже готово и разлито по баночкам! А зимой, в самые тёмные дни, в самые холодные дни, в самые тоскливые дни бабушка достаёт из кладовки абрикосовое варенье и печёт с ним сдобные булочки, посыпает их сахарной пудрой, и Герман, удивляясь, как из бесформенного комка теста получилось вот это чудо, жадно ест крупицы лета.
   Да, точно! Абрикосовое варенье, айвовое варенье! На букву П будет огород пра. Или это на букву О? Или на обе? На обе! Это чудо из чудес, о нём побольше записать надо будет! Герман забегал по огороду, как суетливый ёж. Ему (мальчишке, не колючему хищнику) хотелось начать свою книгу прямо сейчас! Немедленно!
   — Пра! — Герман ворвался в дом, напугав пра и Высоцкого до полусмерти. — У тебя есть тетрадка? Чистая, большая, очень большая! Мне очень нужно!
   — Тьфу на тебя! — у пра от неожиданности вставные челюсти вылетели. — Пофмотри на той повке, — пра щелкнула искусственными зубами, поправляя протез, и уже ясно сказала:
   — Посмотри на той полке. Вроде бы там что-то было такое. Тебе зачем?
   — Потом расскажу! Пока это тайна!
   Зачем Герман таился? Может быть хотел сохранить чудеса только для себя или же боялся, что его поднимут на смех? Подумаешь, варенье какое-то! Это не чудо, это так, мелочь, от которой остаётся лишь пустая банка и воспоминания. Нет, пока книга чудес не будет закончена, Герман никому её не покажет! Потому что...
   — Судить можно будет, только увидав картину целиком! — процитировал Герман слова отца-художника равнодушному Высоцкому. — Вот когда картина обретёт целостность... — продолжил Герман, не совсем понимая, что это за целостность такая, — тогда о моей книге и можно будет судить! А пока это тайна! Понял?
   Высоцкий картинно зевнул и начал умываться, словно говоря, что ему нет никакого дела до чудес, в которых не фигурируют мыши и птицы.
   Старая тетрадка с пожелтевшими страницами действительно нашлась на полке. Герман схватил её и понёсся в свою комнату.
   «Книга чудес Германа Иванова» вывел он на первой странице, а внизу попытался нарисовать Высоцкого. Просто так, для красоты, ведь пра говорит, что коты — самые чудесные животные во всей Вселенной.
   Высоцкий... Чудо ли он? Записывать ли его в книгу или просто написать «все кошки»? Вот загадка! Герман ёрзал на стуле и, волнуясь, записывал в чудеса сладкую малину, рассвет на морском побережье, летучую мышь, залетевшую вечером в дом и, конечно же, варенье и огород. Герман слегка побаивался, что чудес в его жизни не хватит на такую толстую тетрадку, и это будет очень обидно! Страх, что именно так всё и произойдёт быстро завладел душой Германа, и мальчишка, доведший сам себя чуть ли не до слёз, побежал к пра.
   — Пра! В моей жизни очень мало чудес! — завопил Герман и снова напугал пра.
   — Будешь так орать, отправлю тебя домой! Что ты кричишь, как пьяный ястреб? Что снова случилось?
   — Моя книга чудес! Она получается совсем тонкой! — чуть не плакал Герман и показал пра тетрадку.
   Пра внимательно прочитала всё, что написал Герман и задумалась.
   — Знаешь, что бы я сделала на твоём месте? — спокойно спросила пра, а у Германа сердце ёкнуло, булькнуло и унеслось в пятки.
   Сейчас пра скажет что-то вроде: «Я бы не занималась глупостями и прочитала бы умную книжку. Или сложила бы игрушки в ящик. Или...» Взрослые часто так говорят. Им все или почти все детские дела кажутся глупыми. Пра, конечно, умнее всех, но и ей не понять Германа. Он вздохнул и тихо спросил:
   — Что бы ты сделала на моём месте?
   — Я бы вот здесь дописала: том первый. Или тетрадь первая, как тебе самому нравится. Видишь ли, малыш, чудес в твоей жизни будет ещё очень много! Ты просто замечай их, ладно? — пра улыбнулась и шмыгнула носом. — Возьми мой кошелёк и сбегай за мороженым! Купи побольше!
   Герман вприпрыжку нёсся по улице и думал, что странная привычка пра есть мороженое перед обедом — это тоже чудо! Нужно обязательно записать его в свою книгу!
©Оксана Нарейко