Символ и ритуал. Фрагмент

Символ является связующим звеном между архетипом и цивилизационным супер-аттрактором.  Это своеобразный интерфейс,  с помощью которого глубинные структуры коллективного бессознательного  получают устойчивое культурно-историческое выражение.  Ритуал-это способ актуализации символа в конкретной временной конфигурации на уровне локального аттрактора.
Ритуал  действует только тогда, когда большинство участников признаёт его символическую эффективность. Под участниками,  в зависимости от распространённости данного ритуала, мы можем понимать как членов небольшой секты, так и всё общество, волей или неволей вовлечённое в ритуал.
Если значительная часть общества, например, убеждена в том, что выборы ничего не решают, то функция выборов, как ритуала, ослабевает.  Если же большинство людей считает, что через выборы действительно формируется представительная власть, то этот ритуал, наоборот, укрепляет существующий порядок.
Здесь может быть много вариантов. Иногда власть своими действиями может снижать доверие к определённым институтам и процедурам, включая выборы.  Но бывают и обратные случаи, когда сами участники политического процесса через  общественные конфликты,  коррупционные скандалы, экономические кризисы или внешние события,  подрывают доверие к ритуалам, независимо от намерений власти.  История знает примеры всех этих вариантов.
Таким образом, коллективный ритуал сохраняет устойчивость локального аттрактора лишь до тех пор, пока он воспринимается, как подлинный способ подтверждения легитимности. Когда значительная  часть общества перестаёт воспринимать его в таком качестве, его способность воспроизводить существующий порядок  ослабевает.
Такая формулировка не привязана к какой-либо конкретной стране или эпохе и позволяет  анализировать самые разные исторические ситуации, опираясь на одни и те же понятия. Она также даёт нам возможность исследовать эмпирически, когда и почему ритуалы утрачивают или, наоборот, приобретают  символическую силу.
Казнь монарха вполне может рассматриваться , как ритуальный акт демонтажа прежнего сакрального порядка. Это не просто политическое убийство, а именно  публичное уничтожение носителя  сакральной легитимности.  В истории  есть немало примеров, подтверждающих такой вывод.
Возьмём казнь Людовика XVI –го в 1793 г. Юридически, это было исполнение смертного приговора, мало чем отличающееся  от тысяч других смертных приговоров, приведённых в исполнение в ту кровавую эпоху.  Но, символически, произошло нечто гораздо большее. Общество, в лице своих революционных властей,  как  бы публично заявило: «Этот человек больше не является неприкосновенным».
Тем самым был разрушен один из фундаментальных символических запретов старого режима.
Сходным образом, мы можем интерпретировать расстрел Николая II и членов его семьи в 1918 г. Помимо военных и политических  мотивов, это событие имело огромный символический смысл: из жизни и сознания миллионов людей исчезал не только конкретный правитель, но и сама возможность возвращения прежней формы легитимности.
Историки, до сих пор, спорят о мотивах и степени спланированности  этого решения, однако, безусловно, его символическое воздействие на умы людей было огромным.
Впрочем, возможно, дело не только в казни монарха, как таковой.  По сути, речь идёт об определённом ритуале  десакрализации  верховной власти, который  может быть и менее кровавым.
Почти каждая революция проходит через похожие стадии, в ходе которых свергаются символы, уничтожаются гербы, демонтируются памятники, меняются названия улиц, сжигаются знамёна. С точки зрения чистой политики, многие из этих действий выглядят, как нерациональные и даже избыточные. Но, с точки зрения формирования нового символического  порядка- это крайне необходимо. Потому что общество не просто меняет власть , а переопределяет священное и несвященное.  В ходе такого переопределения  возникает новая  сакральность.
Мы часто говорим о табу исключительно, как о запрете.  Но, очевидно, то, что существует и противоположный процесс- ритуал отмены табу.
В связи с этим, необходимо различать два типа символических действий:
1.Ритуалы подтверждения сакральности: присяги, коронации, государственные праздники, почести, церемонии.
2. Ритуалы отмены сакральности ( десакрализация): публичное низвержение символов, демонтаж памятников, уничтожение знаков власти, а в крайних случаях – публичная расправа над носителем символического статуса.
Как уже было сказано: здесь важен не сам факт насилия по отношению к физической личности, а принудительное изменение статуса.
Во многих традиционных культурах нарушение старого порядка отнюдь не было стихийным. Оно сопровождалось специальными обрядами перехода. Вспомним имею обрядов перехода – особых ритуалов, которые меняют место и роль человека в обществе (Арнольд ван Геннеп) или идею лиминальности – переходого или пограничного состояния , в котором человек  выпадает из привычных социальных рамок, утрачивает свой прежний статус, но ещё не приобретает новый       ( Виктор Тёрнер). Хотя указанные антропологи писали не о революциях,  сама логика перехода между разными состояниями удивительно похожа.
В таком случае, революция может рассматриваться, как гигантский обряд перехода общества из одной фазы в другую. Сначала нарушаются старые табу,  затем это нарушение закрепляется символическими действиями, после чего создаются новые символы и ритуалы.
Всегда ли казнь монарха, сама по себе, разрушает ритуалы?  Исторически это не всегда так. Если общество не признаёт новый символический порядок, казнь способна, напротив, превратить правителя в  мученика и усилить сакральность  прежнего  архетипического  образа.
Поэтому значение имеет только сам акт, но и то, как он интерпретируется коллективом и какие ритуалы следуют за ним. Скорее, здесь, важен не отдельный символический жест, а цепочка ритуальных действий , которая либо закрепляет новую конфигурацию коллективного порядка, либо оказывается неспособной это сделать.  Именно, эта цепочка,  вероятно, переводит общество из одного  локального аттрактора в другой.
Конечно, не любая коллективная расправа является десакрализацией власти. Например, погром или самосуд могут быть вспышкой насилия без изменения символического порядка.
 Однако, есть особый тип коллективного насилия, который, действительно, имеет ритуальный характер. Укажем его следующие признаки: выбирается символическая жертва, а не случайный человек;  действие совершается публично или получает широкую огласку;  участники воспринимают его  как имеющее значение  для всего общества;  после него меняется представление общества о том, что «можно», а что «нельзя». Вот тогда мы можем говорить о ритуале десакрализации.
Если толпа убивает обычного человека из мести, то это трагедия, но не обязательно ритуал.  Если же объектом становится фигура , символизирующая определённый порядок ( монарх, представитель ненавистного режима, религиозный лидер, представитель репрессивного аппарата), то это событие может приобрести иной смысл: оно становится знаком того, что прежняя неприкосновенность  больше не признаётся обществом.
Если эта мысль верна, то ритуал десакрализации - это не просто нарушение запрета. Это публичное объявление о том, что объект больше не принадлежит к сфере сакрального.
В этой точке возникает очень интересная связь  между всем сказанным выше и  теорией исторических бифуркаций, которую мы описали в одной из наших работ. Такой ритуал не обязательно завершает фазовый переход, но он может служить маркером того, что локальный аттрактор уже существенно изменился. Иными словами,  ритуал десакрализации может быть не причиной  кардинальной перестройки политической системы, а её наиболее наглядным проявлением.  Это различие крайне крайне важно: если считать первопричиной сам символический акт , то мы рискует спутать его с глубинным процессом, меняющим ход истории.
Если же считать символический акт индикатором того, что коллективная конфигурация уже изменилась, то он прекрасно вписывается  в логику нелинейной динамики.
Именно поэтому историки так часто обращают внимание на подобные события: они делают невидимый сдвиг коллективного порядка видимым.
Обратимся к нашему примеру из древнеримской истории, который мы уже много раз приводили, и попытаемся разобраться в том, было ли коллективное убийство Юлия Цезаря отменой табу.
В рамках нашей модели, это можно рассматривать  именно так, хотя с одной существенной оговоркой. Убийство Юлия Цезаря было не просто устранением политического противника. Оно было тщательно инсценировано и наполнено символическим смыслом. Заговорщики убили  диктатора публично, в здании, в котором заседал Сенат. При этом, они были убеждены  в том, что действуют не как убийцы, а как освободители Республики.  В своей совокупности все действия заговорщиков были похожи на ритуальное действие. 
Какое, собственно, табу отменялось в результате действий заговорщиков? Понятно, что не сам запрет лишать человека жизни, а более глубокое, связанное с неподсудностью верховного носителя власти. То есть сенаторская элита наглядно продемонстрировала всем остальным, что высшая власть отныне не является неприкосновенной. Это в полной мере было десакрализацией власти.
Однако, история  предподнесла заговорщикам неожиданный сюрприз. Несмотря на все их ожидания, восстановить  старый порядок так и не удалось. Вышло наоборот. После убийства Цезаря республика не возродилась. Возникла новая система власти, завершившаяся принципатом Августа.
Как видим, ритуал отмены табу  отнюдь не всегда гарантирует  возвращение к прежнему порядку. Он лишь разрушает старую конфигурацию. При этом, совершенно неизвестно, какая новая конфигурация возникнет на месте старой.  Всё это очень напоминает бифуркацию.
Убийство Цезаря демонстрирует ещё одну закономерность: существующее в обществе табу нельзя уничтожить простым физическим действием. Если бы это было так, то Республика сразу восстановилась бы. Но произошло обратное.
Почему? Очевидно,  архетипическая  потребность  в верховной власти никуда не исчезла. Она просто нашла  новое воплощение.  Это как раз говорит в пользу нашей  мысли о цивилизационных супер-аттракторах. Разрушение конкретной политической формы вовсе не означает исчезновения доминирующего в обществе архетипа.
Сказанное заставляет нас предположить, что ритуалы  десакрализации  бывают двух типов: успешные и неуспешные. Первый тип приводит к возникновению  нового устойчивого локального аттрактора, а второй тип, хотя и  сопровождается разрушением старого порядка,  однако, общество не принимает предлагаемую альтернативу, и система либо возвращается к прежним принципам, либо формирует иную конфигурацию, не ту, которую  ожидали инициаторы.
Вероятно, убийство Цезаря относится именно ко второму типу. Заговорщики полагали, что совершают ритуал восстановления Республики. История же превратила этот акт в один из шагов к Империи.
Выходит, символический смысл ритуала определяется не только намерениями участников, но и тем ,какую новую конфигурацию  коллективного порядка общество  в итоге принимает.
Поэтому, один и тот же акт может иметь совершенно разные исторические последствия. Он открывает пространство  новых траекторий , но не предопределяет ,по какой из них пойдёт система. Это полностью соответствует логике бифуркации: пересечение критической точки не фиксирует заранее конечный аттрактор,  а лишь делает возможным несколько дальнейших путей развития.
Приведём ещё одно интересное наблюдение: гибель Юлия Цезаря положила начало целей череде смертей римских императоров.  Насильственное прекращение императорской власти  стало довольно частым явлением.  Если посмотреть на раннюю Римскую империю, то поражает,  сколько императоров  преждевременно закончили свой земной путь. Калигула  убит заговорщиками, Нерон покончил с собой,  Гальба  убит преторианцами,  Вителий  публично казнён,  Домициан  погиб в результате дворцового заговора. Подобных случаев было много. Это говорит о том, что в Риме смена верховной власти через насилие воспринималась как   возможный, хотя и чрезвычайный механизм политической жизни.  Примерно то же самое мы наблюдаем и в Византийской империи.  Там императоров свергали, ослепляли, постригали в монахи, ссылали, иногда – убивали.  Причём, ослепление, само по себе, являлось символическим актом. Оно означало не просто наказание, а лишение возможности быть императором. Это более мягкий вариант десакрализации правителя, чем убийство. 
Во время «великой замятни» в Золотой Орде погибло немало ханов от рук своих политических противников. Физическому уничтожению подвергались не только свергнутый правитель, но и его близкие родственники.

Возможно, разные цивилизационные супер-аттракторы отличаются друг от друга не только набором доминирующих архетипов,  но и силой архетипического табу.
Например, в Московском государстве XVI-XVII вв. , в отличие от Римской и Византийской империй, царь обладал высокой сакральной неприкосновенностью, его власть была, практически, абсолютной. Все последние московские Рюриковичи, занимавшие московский престол,  умерли своей смертью.
Получается, что один и тот же архетип Правителя может иметь разную степень защиты со стороны супер-аттрактора и по разному отражаться  в сознании общества на уровне локального аттрактора.