Последний аккорд 17 часть

Смерть супруги нависла над Максом густым чёрным облаком, из;за которого не видно просвета. Макс не знал, за что хвататься в первую очередь. Надо было позвонить родителям Насти и оповестить их о случившемся. И только потом сообщить ребятам, что он потерял супругу, а они — подругу. На мгновение виски сдавило так, что он был не в силах терпеть эту боль — словно кто;то сжимал голову железным обручем, выдавливая из неё воздух.

Макс достал телефон; пальцы скользили по экрану, будто чужие. Он набрал номер мамы Насти. Гудки тянулись бесконечно; каждый был как удар по оголённому нерву.

  — Алло? — голос женщины звучал устало, буднично, и от этого становилось ещё страшнее.

Макс открыл рот. В горле стоял тяжёлый ком, не дававший дышать и тем более говорить.

  — Ирина… — прохрипел он наконец. — Это Макс…

И дальше всё вылилось потоком сбивчивых фраз, рваных предложений, в которых не было ни начала, ни конца — только боль, рвущаяся наружу.

В трубке повисла тишина. Макс слышал только своё хриплое дыхание и отдалённый голос прохожих где;то на улице. А потом тишину разорвал глухой крик, вырвавшийся из самой глубины груди:

  — Нет! Нет, неправда! Ты врёшь! Ты нагло врёшь! Она же только;только… она же хотела домой!

Макс не находил слов, чтобы поддержать Ирину.

  — Я не вру… — еле слышно прошептал он. — Я здесь, в больнице. Её больше не вернуть. Но мне бы так этого хотелось. Примите мои глубочайшие соболезнования. Нам сейчас нужно держаться хотя бы ради ребёнка.

  — Да будь ты проклят!!! — кричала Ирина, и в её голосе была только ярость, острая, как битое стекло. — Ты её увёз! Ты настоял, чтобы её выписали! Скорее всего, ты гнал свою машину! Ты… ты убил мою девочку!

Каждое слово било точно в сердце. Макс не спорил. Ему казалось, что он и правда виноват — в том, что дышал, когда Настя уже не могла, в том, что остался жив, когда её не стало.

  — Не смей мне больше звонить! — прошипела Ирина напоследок и бросила трубку.

Макс медленно опустил телефон, будто тот вдруг стал невыносимо тяжёлым. Экран погас, и ему почудилось, что вместе с ним погасло и всё вокруг. Он стоял посреди больничного коридора — среди суеты, голосов, шагов, — но чувствовал себя так, словно его накрыло глухим стеклянным колпаком: звуки доносились приглушённо, как сквозь вату, а мир стал плоским, двухмерным.

Он не мог винить Ирину за эти слова. В её ярости была такая же боль, как и в нём самом, — только она искала, во что её вонзить, чтобы не рассыпаться от неё. И он оказался самой близкой мишенью.

Макс побрёл по коридору, не разбирая дороги, пока не упёрся в стену. Опираясь о неё плечом, мужчина закрыл глаза. Перед внутренним взором снова вспыхнула та секунда перед ударом: жёлтый мигающий свет светофора, Настя, её распахнутые от ужаса глаза… И тишина после скрежета металла — та самая, которая теперь преследовала его.

Он не стал звонить ребятам, а, собрав в себе силы, отправился туда, где они собирались всей командой.

Когда он вошёл в помещение, на нём не было лица. Первой к нему подбежала Светлана.

  — Макс, что произошло? Ты выглядишь непрезентабельно. Где Настя? В последнее время вы с ней неразлучны.

Макс устроился напротив барабанов, взял палочки и начал стучать по ним со всей силы — так, что било по ушам.

  — Макс, что с тобой произошло? Оставь инструмент в покое: так можно и сломать.

Но Макс будто не слушал её, а продолжал барабанить, разрывая ударами тишину.

Не выдержав, Костя подскочил к Максу, выхватил у него барабанные палочки и крепко сжал его плечи:

  — Хватит, Макс! Хватит! Не знаю, что с тобой могло случиться, прости, но сбой твоего настроения даже меня бьёт по нервам.

Макс будто очнулся. Взгляд его был пустым, словно он смотрел сквозь Костю, сквозь стены, сквозь саму реальность. Он тяжело дышал; грудь вздымалась, будто он только что вынырнул из ледяной воды.

  — Ребята, Насти больше нет. Простите, не уберёг, — произнёс он, опуская глаза в пол.

Светлана моментально побледнела, как полотно. Прижав ладонь ко рту, она попыталась удержать собственный крик.

  — Как это произошло? — прошептала она, шагнув ближе, но боясь подойти вплотную, словно от него веяло чем;то обжигающе страшным. — Макс, расскажи…

Макс молча обвёл их взглядом, и в его глазах читалась такая мука, что даже самые крепкие слова рассыпались бы в пыль.

  — Её больше нет. Авария… Мы ехали домой… На неделю… Врач разрешил… А потом… чёрный внедорожник… Её больше нет. Её больше нет. — Макс обхватил голову руками. — Единственное, что о ней напоминает, — это ребёнок. Но я не могу к нему подойти. Не могу. Что хотите со мной делайте. Считайте меня подлецом. Да… Пусть я такой. А где сейчас его папаша? Кто;нибудь сможет дать ответ? Конечно, все знают, что он в тюрьме. Или у кого;нибудь есть другая версия? А может быть, это он был на том чёрном внедорожнике? Как вам такой ход событий?

  — Макс… — успокаивал его Александр. — Это сейчас плохо, скоро всё пройдёт.

  — Сань, откуда тебе знать? У тебя жена дома в добром здравии. Тебя, наверное, ждёт, а ты здесь меня утешать решил. Не надо меня утешать, я не грудной ребёнок. — Макс полез в карман, достал оттуда смятую купюру номиналом 500 рублей и положил её на один из барабанов. — Костя, ты у нас быстрый на ноги: слетай до магазина, возьми бутылочку хорошей водки. Моя душа сейчас желает напиться.

Костя замер, держа в пальцах смятую пятисотрублёвку, будто она жгла ему ладонь.

  — Макс, брось, не надо. Сейчас не то время, чтобы глушить боль.

Макс криво усмехнулся, откинулся на спинку стула и уставился куда;то в угол, где от сырости шелушилась краска.

  — А какое время для этого подходящее? — глухо спросил он. — Когда полегчает? Так не полегчает. Ни сегодня, ни завтра, ни через год.

Александр хотел что;то сказать, но Светлана тихо коснулась его руки, желая остановить. Она медленно подошла к Максу, присела перед ним на корточки, чтобы их взгляды встретились, и осторожно положила ладонь ему на макушку.

  — Макс… — прошептала она. — Умоляю, нет.

  — Всё кончено, Свет, — выдохнул он, и голос его надломился. — Понимаешь? Всё. Без неё мне ничего не нужно. Ничего…

Макс одёрнул её ладонь и вырвал пятисотку из рук Константина.

  — Не хотите — так я сам возьму то, что мне нужно. Ребята, не пытайтесь меня остановить, не выйдет. Лучше займитесь поисками нового барабанщика. Я ухожу из группы. Мой последний аккорд прозвучал. Желаю вам процветания в дальнейшем. Светлана, у меня к тебе огромная просьба: поговори с мамой Насти, пусть возьмёт внука под опеку. Со мной она разговаривать не желает. Не представляю, как пройдут похороны. Отец не в себе от услышанного. Они винят меня во всём. Возможно, они правы. Я с себя вины не снимаю.

Похороны прошли скромно, народу было немного. Но ребята из группы пришли все. Никто не остался в стороне; никто не пытался тщетно утешать Макса, понимая бессмысленность таких попыток. Речь Константина, от которой щемило в груди, напомнила: парни были знакомы совсем недолго, но этого короткого срока хватило, чтобы стать лучшими друзьями.

Максим старался ни с кем не разговаривать, избегая осуждающих взглядов. Особенно не хотелось встретить суровый взгляд тестя. Желание остаться одному было сейчас превыше всего. Он терпеливо ждал, когда все уйдут. Тесть даже не глянул в сторону зятя. Мужчина прошёл мимо, держась за супругу и опустив глаза. Было видно, что он держится изо всех сил. Хотелось встать, сказать что;то напоследок, но…

Наконец Макс остался один. Мужчина опустился на колени, не чувствуя холода, не замечая, как снег пробирается сквозь ткань джинсов. Набрав горсть снега, он тут же сжал его в кулак, пропуская через пальцы талую воду. Потом он поднялся и стал водить шершавой ладонью по фотографии.

«Молоденькая… Тебе бы жить да жить. Восемнадцать лет — это только начало всего самого неизведанного. Как такое могло произойти?» — мгновенно застучало в висках. Он стиснул челюсти. Ещё немного — и всё криком вырвется наружу. — «Настёна, помоги мне… Я без тебя никто. Можешь назвать меня трусом, но ребёнка я не готов принять. Не потому, что Тихон чужой. А потому что каждый его вздох — это твоё эхо. Каждый взгляд — это ты. И если я посмотрю на него сейчас, я просто рассыплюсь. О нём сейчас позаботятся твои родители. Они всё сделают правильно».

Он провёл ладонью по лицу, стирая талый снег и слёзы, которые всё;таки прорвались, и резко поднялся. Ветер снова ударил в грудь, пронизывая насквозь, но Макс даже не поёжился. Он стоял, расправив плечи, и смотрел на могилу так, будто давал клятву, которую нельзя нарушить.

  — Спи спокойно, девочка моя, — прошептал он, и в голосе его вдруг появилась твёрдость. — Я найду тех, кто это сделал. Найду, чего бы мне это ни стоило. Даже если придётся вывернуть этот город наизнанку. Даже если мне придётся стать тем, кем я никогда не хотел быть. Я найду их ради тебя.

Макс обнял руками крест на прощание. Он был слишком холодным.

Прощай навек, моя любимая,
Спи крепким сном — пришла пора.
Пой песню мне, гитара милая,
Пусть льются звуки до утра.

Слова песни крутились в голове. Макс отдалялся, уходил прочь, не оглядываясь, потому что знал: если оглянется — ноги откажутся идти дальше. Ветер свистел в ушах, заметая его следы на снегу, а Макс шагал вперёд; его одолела дрожь.

Макс шёл, не разбирая дороги, пока не упёрся в чугунную решётку ворот кладбища. Ветер хлестал по лицу, забирался под пуховик, выстуживая остатки тепла. Он уже не чувствовал ни холода, ни тяжести в груди — будто внутри всё онемело, и только где;то глубоко, под этой коркой, тлело что;то жгучее, не дающее упасть.

У выхода, возле сторожки, стоял седовласый коренастый мужчина с изборождённым морщинами лицом. Как позже выяснилось, Данилыч. Его все так звали. Он кутался в старый тулуп, дымил папиросой и смотрел на Макса так, словно видел не просто парня, а чью;то оборванную судьбу.

  — Эй, парень! Куда ты в такую стужу? — крикнул он и, не дожидаясь ответа, шагнул навстречу, схватил Макса за локоть и силой втащил его в сторожку. — Сию минуту грейся, а то свалишься тут, и кому потом отчитываться за тебя?

Внутри повис густой аромат дыма, старого дерева и крепкого чая. На печке тихо гудел чайник, отбрасывая на стены мерцающие блики. Данилыч усадил Макса на шаткую табуретку, накинул на плечи драный плед.

  — Ну, выкладывай. Что стряслось? Лицо у тебя такое, будто мир перевернулся. Меня Данилычем зовут, если что. А ты сам;то кто будешь?

Макс молчал, не решаясь начать. Мужчина был ему незнаком; он решил немного отогреться, а затем поспешить к остановке.

  — Ну, не хочешь отвечать — не отвечай. Настаивать не буду. Сюда просто так не приходят: у каждого своя история, — услышал он в ответ.

Макс хотел было отмахнуться, сказать, что всё в порядке, но слова застряли в горле, а вместо них вырвался хриплый, рваный шёпот:

  — Жену похоронил. Сегодня. В аварию попали. Удар, скрежет… и всё: нет её.

Данилыч слушал молча, зная, что никакие пустые утешения тут не помогут. Он налил в жестяную кружку горячего чая, протянул Максу.

  — Пей. Горячее душу не вылечит, но хоть согреет.

Макс обхватил кружку ладонями, но пальцы не чувствовали тепла.

  — А у вас нет чего;нибудь покрепче? — обратился он к сторожу. Вдруг повезёт.

Но Данилыч покачал головой, не приветствуя его затею.

  — Браток, этим горю не поможешь. Сразу вроде бы становится легче, а потом с новой силой охватывает тяжесть. Так можно и самому прописаться в городе мёртвых. Ты молод, у тебя всё ещё впереди.

  — Вы не понимаете. У меня всё раздирает изнутри. Это не просто авария. Я найду того, кто к этому причастен.

Макс поднял глаза; в них мелькнула ярость.

  — Парень, ты пыл свой поумерь. Их жизнь сама накажет, когда придёт время. Надо только подождать, а вот сколько — никому не известно. А сгоряча можно таких дров наломать.

Макс криво усмехнулся.

  — Легко говорить.

  — Не легко. Ты, парень, поди, детдомовский? Вижу по глазам: нет у тебя того угла, куда можно прийти и просто уткнуться в мамино плечо.

Макс вздрогнул, будто его ударили.

  — Откуда вы знаете? Я про это не говорил.

  — Да по всему видно. У таких, как ты, взгляд особенный. Будто ищешь, за что зацепиться, да не находишь. Но знаешь что… У меня тут хоть и сторожка, а всё ж крыша над головой. Если совсем некуда будет — заходи. Не прогоню.

Макс молчал, опустив голову, чувствуя, как в груди снова поднимается тяжёлая волна.

Немного посидев, он поднялся, вернул плед.

  — Спасибо. Отогрелся немного. Пора.

  — Куда ж ты опять на мороз? Хоть до остановки дойду с тобой, что ли.

  — Нет. Сам. Мне надо побыть одному.

Мужчина вышел, и ветер тут же набросился на него, как голодный зверь. Данилыч постоял у порога, глядя ему вслед, и тихо пробормотал:

  — Будь осторожен, парень. Боль — она как лёд: сперва колется, потом сковывает.

До остановки Макс добирался, не замечая дороги. Город казался чужим, серым, каким;то картонным — будто декорации, которые вот;вот рухнут. На прилавке у ларька он машинально взял бутылку водки, даже не глядя на этикетку. Деньги давили карман.

Дома было пусто и холодно. Войдя, он машинально забыл закрыть дверь. Пройдя в комнату, он опустился на диван. Поставив бутылку на журнальный столик, он не спешил её открывать. Пальцы скользили по стеклу, как по льду.

В голове крутились обрывки воспоминаний: смех Насти, её голос, тихий шёпот ночью, как она прижималась к нему, как гладила по волосам. «Тихон сегодня весь день толкался… Будто чувствовал, что ты вернёшься». И теперь этот ребёнок — её эхо, её продолжение — жив, дышит, растёт где;то в больничной палате, а Макс не может заставить себя туда прийти. Каждый взгляд на него будет напоминать о ней, каждый вздох — резать по живому.

Он всё;таки открыл бутылку, налил в стакан, но так и не сделал ни глотка. Просто держал его в руке, чувствуя, как стекло потеет от тепла, которое он не чувствовал.

Скрипнула дверь. Макс даже не обернулся.

  — Макс? Ты здесь? — женский голос был знакомый. В комнату вошла Карина — в пальто, с сумкой через плечо, с лицом, на котором читалась тревога пополам с решимостью.

Она замерла на пороге, увидев его: ссутулившегося, с пустым взглядом, со стаканом в руке.

  — Я узнала о несчастье… Прости, что пришла без спроса. Но я не могла не прийти.

Макс обернулся на голос и увидел Карину. Кого;кого, но её он не желал видеть. Сколько она нервов попортила, особенно Косте. А они всё;таки друзья. Пусть даже он вышел из группы. Это не означает, что они перестали общаться. Просто сейчас у него трудности.

  — Кто тебе мог сказать? С тобой никто из ребят не общается, а Настя никогда не была тебе подругой, так что тебе до неё нет дела. Может, ты забыла, что сделала со Светланой? Тебе напомнить?

  — Макс, да что ты кипятишься? Я своей вины не отрицаю. Мне любовь затмила глаза. Разреши пройти. Я смогу помочь наказать преступника. Главное — доверься мне.

  — Карина, ты снова решила использовать меня как прикрытие, чтобы приблизиться к Константину? Но он же ясно дал понять, что никогда не испытывал к тебе чувств. Пойми, мне сейчас совершенно не до тебя. Хочу, чтобы ты знала: я ушёл из группы. Всё кончено, это конец. Уходи сейчас же! Вдруг ребята пожалуют. А ты здесь. Они неправильно меня поймут и посчитают предателем. Понимаешь, предателем?

  — А разве ты не предатель? Сидишь тут, пьёшь в одиночестве. А ребята сейчас там, и им нужен барабанщик, а не менеджер. И ещё: ребёнку нужен отец.

В этот момент Макс не выдержал. Он плеснул содержимое стакана Карине в лицо и швырнул стакан на пол. Тот с дребезгом разбился; осколки разлетелись в разные стороны. К такому повороту событий гостья не была готова. Водка обожгла глаза. Не снимая верхней одежды, Карина бросилась в ванную комнату к воде.

  — Дурак ты, Макс, и не лечишься. Думаю, твоя Настя такого бы не одобрила, — произнесла Карина, ополоснув лицо под струёй тёплой воды. — Если понадоблюсь, ты знаешь, где меня найти. Адрес не меняла, телефон тоже.

Дверь за Кариной бесшумно закрылась, погасив её присутствие, и в следующий миг тишину коридора пронзил гул лифта. Низкий, вибрирующий звук, родившийся где;то в шахте, словно всколыхнул застывшего Макса, вырвав его из оцепенения. Он замер, вслушиваясь в монотонное щёлканье этажей, в медленное сползание кабины вниз. И внезапно понял: этот чужой, механический звук, пробившийся сквозь глухую завесу его внутреннего мира, был настоящим. В нём была та самая, отсутствовавшая прежде, правильность — символ того, что мир не замер вместе с ним, что жизнь продолжается.

Бессонная ночь, проведённая у телевизора, не давала никаких надежд на будущее. Карина со своим визитом только подлила масла в огонь. Он решил, что обидчики будут наказаны. Надо с чего;то начинать. Но неожиданно он вспомнил слова Данилыча: может быть, действительно стоит поумерить свой пыл? Жизнь сама расставит всё по своим местам. Макс взглянул на квартиру, в которой царили пустота и бардак. Настя такого свинства не переносила. «Я уберусь обязательно, уберусь… Вот только когда — вопрос времени», — говорил он, глядя на фотографию погибшей жены в телефоне. «Милая, ты не знаешь, как мне плохо. Я постараюсь справиться. Совсем». Он лёг на диван, поджав под себя колени, и уснул.

Разбудил его настойчивый звонок в дверь. Он даже не сразу понял, что это было. В первую очередь он взял в руки смартфон и только потом сообразил, что звук доносится из;за двери. Но ведь он никого не ждал.

Пришлось идти открывать. На пороге стояли Константин и Светлана. Поздоровавшись, друзья прошли внутрь.

«Можешь выгонять сколько угодно, но мы решили: не оставим тебя в трудную минуту. Считаю, что Настя хотела бы того же. И вообще, хватит вести себя как тряпка. Собирайся, едем в роддом — надо узнать про сына. Надеюсь, ты ещё не забыл, что ты теперь папа, хочешь ты этого или нет. Пойми, Макс, ребёнок ни в чём не виноват. Раз ты полюбил Настю, то малыш — он ведь часть её. Пусть он напоминает о ней. Мы с Костей поможем тебе. Да, первое время будет трудно. Но надо что;то решать. Ты ведь не такой, каким хочешь казаться».

  — Ребята, простите… Как мне дальше жить?

  — Так же, как все. Как раньше ты жил. Максим, ты ведь сам из детского дома. Неужели ты хочешь такой же участи для сына? Пусть Тихон тебе не родной по крови, но… — Светлана запнулась.

Макс ещё долго колебался, но потом слова Светланы перевесили все «за» и «против».

  — Ребята, у меня для вас есть кое;что. Вчера ко мне зарулила Карина. Предложила помощь в поимке преступников, говорит, что у неё имеются кое;какие связи.

  — Макс, ты взрослый человек, неужели ты смог ей поверить? — посмеялся над ним Костя.

  — А у нас с группой к тебе есть маленькое предложение. Мы с ребятами решили провести концерт в честь памяти Насти. Приглашаем тебя принять участие. Думаю, она гордилась бы тобой.

  — Ребята, вы серьёзно? Я о таком даже не сообразил. Она действительно будет счастлива, даже там. А давайте сегодня все вместе навестим её могилку. Я хочу попросить у неё прощения за то, что чуть не сорвался и не ушёл в загул.


Дорога до кладбища тянулась бесконечно, будто город нарочно растягивал улицы, чтобы дать Максу ещё хоть немного времени собраться с мыслями. Они ехали на такси — пахнувшем освежителем и чуть подгоревшим кофе. В салоне царила глухая тишина. Светлана сидела рядом с Максом, время от времени бросая на него взгляд, полный тревоги.

Когда такси остановилось у кованых ворот кладбища, Макс ещё пару секунд посидел, не решаясь открыть дверь. Но как только дверь распахнулась, ветер тут же подхватил полы его пуховика. Макс шёл вперёд, не сбавляя шага, будто боялся, что если остановится — больше не сможет двинуться. Расплатившись с таксистом, Макс направился к нужной могилке; друзья двигались следом по заснеженным тропинкам. Подойдя к могиле Насти, он замер, опустившись на колени прямо в снег, не замечая холода.

  — Ну вот, я снова пришёл, моя девочка. И, как видишь, не один. Ребята снова со мной. Они дали мне понять, что не всё потеряно. И скоро я смогу прижать к себе нашего сына.

Он прижал лоб к холодному деревянному кресту, и в этот миг ему почудилось, будто он снова слышит её знакомый смех, словно она стояла совсем рядом, за спиной, и шептала: «Хватит. Вставай. У тебя сын». Макс улыбнулся сквозь выступившие слёзы и медленно поднялся.

  — Я справлюсь, — произнёс он уже твёрже, обращая эти слова не только к Насте, но и к самому себе, и к друзьям, молчаливо стоявшим поодаль. — Я сделаю всё, чтобы стать хорошим отцом.

Друзья ещё немного постояли у могилы, собираясь в обратный путь, как вдруг зазвонил телефон Макса. Сердце ёкнуло, устремляясь куда;то в бездну.

  — Алло… — голос сорвался хрипом.

  — Добрый день, это из родильного дома. У вашего сына критическое падение гемоглобина. Срочно требуется донорская кровь, первая положительная. На станции переливания в запасе такой крови нет. А медлить в такой ситуации, сами понимаете, нельзя.

Макс застыл, глядя на телефон; он соображал, как выйти из такой ситуации. Его кровь явно не подходила. Перед глазами снова вспыхнула та секунда аварии, скрежет металла, распахнутые глаза Насти… и тут же сменилась образом крошечного Тихона — его беспомощного, хрупкого, отчаянно нуждающегося в помощи.

Надо позвонить Ирине: может, они с мужем помогут. Макс уже собирался набирать номер, но Светлана схватила его за руку.

  — Стой. Не надо никому звонить. У меня тоже первая положительная. Я сдам. Надо скорее добраться до остановки, а там поймаем такси.

На станции всё закрутилось быстро: формальности, анализы. Светлана уверенно прошла все процедуры. Макс сидел рядом, держа её за руку, пока медсестра брала кровь.

  — Ты сумасшедшая, — тихо сказал он, когда всё закончилось.

Светлана слабо улыбнулась.

  — Нет. Просто Настя мне была не просто подругой. Мы как две сестры. А Тихон — это часть её. Значит, и мой тоже.

Позже, когда стало ясно, что состояние Тихона стабилизировалось, Макс вдруг резко повернулся к Светлане, взял её руки в свои и посмотрел прямо в глаза.

  — Будь его крёстной, — тихо, но твёрдо произнёс он. — Настя бы этого хотела. И я хочу. Чтобы у него был кто;то, кто будет напоминать ему, каким светом она горела.

Вскоре Тихона перевели из роддома в первую городскую больницу — в отделение для недоношенных и ослабленных детей. Макс приезжал каждый день, сидел у стеклянной стены, смотрел, как крошечный Тихон дышит под колпаком, как вздрагивают его пальчики. И однажды, когда врачи разрешили, он впервые взял сына на руки — так осторожно, будто держал самое хрупкое в мире стекло.

Параллельно приходилось разбираться с документами. Макс оформил отцовство, подал все бумаги, чтобы Тихон официально был его сыном. А потом встал вопрос с квартирой: Макс боялся, что из;за старых связей, из;за угроз, которые когда;то сыпались на него, Тихон может оказаться в опасности. Он уже собирался искать новое жильё, когда пришло неожиданное известие: дядя Геннадия, тот самый, что когда;то стоял за тёмными делами и не раз угрожал Насте, умер в местах лишения свободы. Никаких больше угроз, никаких долгов, никакой тени над головой. Макс выдохнул впервые за долгое время.

Концерт в память о Насте ребята готовили в спешке, но с такой любовью, что даже старые инструменты звучали чище. Бывало, что ребята не спали ночами: репетировали, подбирали песни, которые Настя любила.

В день концерта зал был полон. Пришли не только друзья, но и те, кто просто знал Настю, — соседи, одноклассники, люди, которым она хоть раз помогла. Макс стоял за кулисами, чувствуя, как дрожат руки. И тут из темноты коридора появились фигуры, которые он меньше всего ожидал увидеть.

Тесть и тёща. Оказывается, Светлана пригласила их на концерт. Они ведь тоже имеют право быть на концерте, посвящённом их дочери. Они боялись посмотреть в глаза Максу. Позже тесть извинился перед Максимом и попросил разрешения хоть изредка видеть внука.

Макс не знал, что сказать. Слова застряли в горле, но он просто обнял их обоих.

  — Спасибо, что пришли, — только и смог выдавить он.

Ещё немного — и концерт начнётся. А пока Макс посадил родителей в первый ряд и сам вышел за кулисы. Он не понимал, что с ним происходит: давненько он так не волновался. Сердце колотилось бешено. Но ничего, всё пройдёт.

Перед концертом надо было произнести речь, прежде чем зазвучат песни. Макс решил взять эту миссию на себя.

  — Друзья, я рад приветствовать всех присутствующих в этом зале. Этот концерт я посвящаю своей погибшей супруге. Её жизнь оборвалась внезапно — это был последний аккорд. Ну что, друзья, поехали!

И в зале раздалась барабанная дробь. А чуть позже полилась музыка.

Ребята играли песни, которые знала Настя, и те, которые теперь посвящали ей. А в финале Макс взял гитару и тихо запел те самые строки, что крутились у него в голове после похорон:

Прощай навек, моя любимая,
Спи крепким сном — пришла пора.
Пой песню мне, гитара милая,
Пусть льются звуки до утра.

Зал замер, а потом взорвался аплодисментами, но Макс их почти не слышал. Он смотрел на фотографию Насти, которую Светлана поставила на сцену, и улыбался сквозь слёзы.

После концерта тесть подошёл к Максу и положил тяжёлую, мозолистую руку ему на плечо.

  — Настя бы гордилась тобой.

  — Спасибо огромное вам с Ириной за дочь. Завтра забирать Тихона из больницы. Надеюсь, вы с нами. А сегодня мы устроим праздник по случаю концерта.

Макс устремил взор к небу. «Настя всё видит. Думаю, что теперь её душа спокойна за сына», — пронеслось у него в мыслях.

Наступил долгожданный день, когда маленький Тихон оказался дома — в тёплых руках Макса, среди людей, которые стали его семьёй. Макс смотрел на сына и шептал: «Ты будешь знать, какой была твоя мама».



     Марина Мальцева   
г.Красноярск, 24.07.2026г