Повесть Что выросло, то выросло. Средняя школа

                Четвертый класс

     Первые четыре года начальной школы я была круглой отличницей. И только по поведению у меня были и удовлетворительные, и даже неудовлетворительные оценки. А дело было в том, что, как правило, меня за партой усаживали с хулиганами. Впрочем, я совсем не была против такого соседства. Со шкодливыми одноклассниками мне было веселей. Вот из-за их затей на уроках, в которые я вольно или невольно вовлекалась, и получала кучу замечаний от учительницы. Мой сосед по парте Дима Тимошенко носил прозвище Тима. С ним и еще с несколькими мальчишками мы не расставались и после школы.

     Еще один сосед по парте, Саша Загорулько, был наоборот спокойным и серьезным… двоечником. И посадили его рядом со мной в надежде, что я на него положительно буду влиять и подтяну в учебе. Не тут-то было! Особым чутьем я поняла, что и этот мальчик ко мне не равнодушен, и вила из него веревки. А иногда и просто до белого каления доводила.

     Утром перед уроком я заставляла мальчишку предъявлять мне на проверку тетрадку. Найдя задание невыполненным, осыпала насмешками. Тоном наставника заставляла переделать домашку. Он сопротивлялся и в конце концов выходил из себя. Скрипя зубами и сверкая бешенными глазами, Сашка носился за мной по классу. А загнав в угол, в ярости замахивался на меня, стискивая плотно губы. Я зажмуривалась и сжималась в комок, ожидая оплеуху. Но мой рыцарь ни разу меня не стукнул, даже, когда стоило.
 
     Настоящим подтверждением его чувств ко мне стал один эпизод с пионерской атрибутикой. Тем, кто приходил в школу без пионерского галстука, грозило строгое прилюдное порицание на линейке. Я каждое утро гладила свою форму и красный галстук. И в один «прекрасный» день в спешке одеваясь, так и оставила отглаженный шелковый галстук на гладильной доске. Только уже примчавшись в школу, заметила оплошность. Я расстроилась, предвидя позорную ситуацию для себя и двойку за поведение: «Что теперь будет? Точно мать в школу вызовут!» Мой сосед, Саня Загорулько, понуро сидя за партой, сопереживал моей неприятности. А потом развязал свой помятый, с чернильными пятнами и изгрызенными кончиками пионерский галстук и молча сунул мне в руки. «А ты? Тебе ж попадет!» - немного сомневаясь, приняла я его помощь. Сашка кривовато ухмыльнулся и бесшабашно произнес: «А мне все равно! Я и так двоечник! Двойкой больше, двойкой меньше». И я смалодушничала, спешно, завязав галстук на шее.

     Приближался праздник, 23 февраля, День защитника Родины. Это был праздник мальчиков и мой день рождения. Я приготовила Сане подарок, испытывая чувство самой искренней благодарности к этому всегда нечёсаному, с разодранными на коленках коротковатыми брюками, и пальцами в чернилах пацану за благородство и отношение ко мне. Он тоже, смущаясь и заикаясь, подарил мне сувенирчик и открытку. Пластиковый кувшинчик с букетиком искусственных ландышей еще долго стоял на моем красном письменно-кухонном столике. Трогательное подношение не источало аромат, как живые цветы. Оно источало тепло.

     Мой, так неудачно совпавший с мужским праздником, день рождения я праздновала в детском саду и в школе весьма своеобразно. В торжественной обстановке и красивом праздничном оформлении проходило поздравление будущих солдат и защитников нашей Родины, им дарили сувениры и вручали открытки.

     А потом, как бы между прочим, упоминали и меня: «Ну, и у Иры сегодня день рождения, с чем мы ее все и поздравляем». Было почти всегда как-то обидно. Это звучало, как фраза из знаменитого мультфильма «Карлсон, который живет на крыше». Показывая Малышу свое жилище, Карлсон говорит: «Добро пожаловать наш дорогой друг, Карлсон! Ну, и ты, заходи…» Иногда про меня вспоминали только после того, как я смущенно вытаскивала из-под парты два целлофановых пакета с разными конфетами. Стесняясь, проходила по рядам между партами и каждому ученику клала по две конфеты. Ученики, жадно сожрав мое угощение, разбрасывали фантики по классу и благополучно забывали про мой праздник еще на год.

     Правда, была группа ребят, которая тесно со мной дружила и неизменно отмечала со мной день рождения у меня дома. Две девчонки, обе двоечницы, Танька, носившая прозвище Сика, и Ларка, именуемая Чувачка или Чума, были моими приятельницами только в стенах школы.

     Мне категорически было запрещено с ними общаться, потому что они были из неблагополучных семей алкоголиков. А Ларка еще отличалась тем, что была нечиста на руку, подворовывая у одноклассников то красивый пенал, то набор немецких фломастеров. Из положительных черт ей была присуща поразительная гибкость. Она со своим телом делала такое, что только в цирке гимнасты могли показывать.
 
     Танька обладала удивительным, искрометным чувством юмора. Она прекрасно пародировала одноклассников, но смешней всего ей удавалось копировать и пародировать учителей. С ней нельзя было заскучать.

     В теплое время наша троица выбегала во двор школы и на спортивной площадке соревновалась в гибкости. Мы придумывали всякие немыслимые трюки. Иногда даже рискованные. Зависали, словно мартышки на турнике и лестницах, крутили колесо, садились на шпагаты и сгибались в мостиках.
 
     Однажды в нашу школу зашла группа спортивных тренеров. Они как раз осуществляли набор в секции из способных детей. Увидев, какие кренделя выписывали мы на перемене, подошли и пригласили прийти с родителями на просмотр и запись в секцию спортивной гимнастики.

     В назначенное время я, Таня и Лариска пришли в спортивный зал. Он был огромным. По всему помещению рассредоточились группы детей у разных спортивных снарядов. Нас, новичков выстроили по росту. Тренер просила по очереди делать какие-то упражнения, проверяя растяжку и координацию. Долговязую Таньку отсеяли из-за ее роста. А нас с Ларкой записали в журнал. Я стала ходить на гимнастику.

     Но продлилось это не долго и закончилось горькими слезами. На тренировках детей для достижения максимальной растяжки буквально ломали, скручивали в узлы и тянули. Эти пытки отдавались болью после тренировки. И по сравнению с занятиями по плаванью, не приносили никакой радости. Да к тому же моя родовая травма не давала возможности сделать поперечный шпагат. Поэтому перетерпев месяц этих мук я оставила всякие попытки сменить вид спорта.

     Различные внешкольные, но обязательные мероприятия, как сбор макулатуры, металлолома или уборка территории, непременно заканчивались какой-нибудь авантюрой. Например, кому-то в голову приходила идея, как без физических усилий можно было увеличить вес собранной бумаги, чтоб принести обязательную норму на школьный пункт сбора. Мы с пацанами находили тонкие листы кровельного железа и вкладывали их перед взвешиванием в пачки газет. После весового контроля получали отметку в журнале, что наш класс выполнил норму по сбору. Но связки всей макулатуры позже развязывали и ссыпали в большой контейнер. Тогда и вылезала правда с нашим мухлежом, но уже было поздно. Выяснить, кто схитрил, было невозможно. А мы молчали, как партизаны.

     Другая идея пришла как-то на сборах металлолома, когда мы у дворника угнали металлическую тачку, в которую он листья собирал. Этот грузовой транспорт привлек нас своим весом. Но номер не прошел, тачку заставили вернуть на то место, где мы ее взяли. А вот за выходку выговор на пионерской линейке все наше звено получило. Ну, покраснели немного.

     Перед майскими праздниками по школе прошел слух, что за победу в соревновании по сбору металлолома класс получит возможность в каникулы съездить на интересную экскурсию. Этот очередной весенний сбор металлолома вышел мне боком. Солнце уже палило нещадно. Мы тащили какую-то неподъемную железяку по улице, по-моему чугунный старый радиатор. Устали неимоверно. Передвигались с остановками. Дотащившись до уличной колонки с водой, опустились на пригорок поросший травкой. Я, одетая в гольфы и коротенькую пионерскую юбчонку, плюхнулась на возвышенность, не глядя.

     А через несколько минут подскочила от нестерпимого жжения на голых ягодицах. Оказалось, что пригорок был ничем иным, как муравейником. Я вертелась волчком и приплясывала, вытряхивая из-под юбки кусачих злобных рыжих насекомых. Пацаны в голос надо мной ржали и, потешаясь, предлагали проверить трусы на наличие муравьев. Кое-как уняв неприятное пощипывание смоченными под водой руками, я отвесила особо языкастым приятелям по подзатыльнику. Мы снова впряглись, и, все еще посмеиваясь, поволокли железяку к школе. Соревнование, несмотря на труды, не выиграли. Но со своими стервозами-одноклассниками повеселились вдоволь.

     И с классом, и с родителями мне выпадала удача сходить в театр. Это называлось культпоходом. Особенно нравились детские спектакли в театре кукол.

     Харьковский театр кукол (Харьковский государственный академический театр кукол им. В. А. Афанасьева) — первый театр кукол на территории г. Харькова. Создан в 1935 году.

     Я попала с мамой на спектакль «Али-Баба и разбойники». В перерыве посетили музей кукол. В витринах стояли и самые старинные куклы, и те, которые регулярно участвовали в спектаклях.

                Пятый класс

     Когда мне было одиннадцать лет, семья наша пополнилась еще одним членом. Родилась сестра. Жизнь изменилась кардинально. Маленькое кричащее чудовище подчинило своим капризам и потребностям всех вокруг. Мой день и так был расписан по часам. А теперь еще к обычным заботам на меня возлагалась обязанность ходить за ее детским питанием на молочную кухню, иногда ставить ей клизму, покупать ползунки и многое другое. На пересечении проспекта В.И. Ленина и ул. Ляпунова находился большой магазин «Дружба». Вот там и приходилось мне выстаивать очередь за детскими вещичками.

     Я совсем не была воодушевлена такой перспективой. Но Юлька росла и становилась такой потешной. Мое сердце оттаяло. И вскоре не было никого дороже, моей маленькой сестрички. Мне уже не было в тягость отводить ее в детский сад, забирать ее вечером. Просиживать с ней на детской площадке и лепить песочные куличи. Это будет уже на новом месте жительства, когда мы, наконец, получим квартиру.

     Школа заполняла почти весь световой день, с учетом продленки. Но все же и для самореализации оставалось время. Я по-прежнему любила плавать, рисовать и петь.
 
     В нашей школе был прекрасный актовый зал. Уроки пения у нас проходили, как правило, в нем. Если не нужно было ничего записывать. Нам нравилось, что сидели мы не за партами, а в удобных деревянных креслах, как в зрительном зале кинотеатра. Учитель рассаживал нас на двух первых рядах, а сам располагался за столом на сцене, на фоне бархатного занавеса. На столе стоял небольшой проигрыватель. Преподаватель ставил пластинку для прослушивания необходимого произведения. А иногда еще включал проектор с нужными кадрами по теме. Он ходил по сцене, немного поскрипывающей старыми досками, взад и вперед, заложив руки за спину, поглядывая в зал и отслеживая нашу реакцию на увиденное.
 
     Мы очень любили разучивать песню и репетировать ее исполнение для приближающегося праздника. Учитель наш класс любил. Как-то подобрались мы все музыкальные и голосистые. С каким воодушевлением мы гремели на всю школу, исполняя марш «Прощание славянки» и «Эх, дороги»! Очень много патриотических песен и произведений времен Великой Отечественной Войны мы разучили в пятом классе.
 
     Подходило время празднования очередной годовщины Великой Октябрьской революции. В школе объявили смотр и конкурс на лучшую песню, посвященную этому событию. Моя подружка Оксанка Гаврилюк предложила исполнить песню «Там вдали, за рекой…» на стихотворение «Смерть комсомольца» Николая Кооля (1924 года), повествующую о сражении отряда будённовских войск в ходе Гражданской войны в России. Наше предложение одобрили и учитель, и директор школы.

     Подруга играла на пианино, я пела. Мы с удовольствием оставались с ней на репетиции в актовом зале. Располагаясь в нем только вдвоем, чувствовали себя раскованно. У нас все получалось. Мой голос звучал уверенно и торжественно. Песню разучили, ноты тоже. Номер был готов. Показали свое выступление небольшой комиссии в лице двух педагогов и директрисы.

     В назначенное время начался концерт. В нем участвовали несколько групп от разных классов. Кто-то приготовил танцевальный номер, кто-то пел, так же, как я с Оксанкой. Все выступающие разместились на первых рядах. Я и подруга тоже сидели в зале до того момента, пока нас не объявили в микрофон. Услышав свои фамилии, стали пробираться к сцене.

     В полной тишине Оксана заняла место за пианино. Я стала в центре сцены. Дождавшись вступления пропела только первые два слова: «Там вдали…» И замолчала.

     С высоты сцены я вдруг поняла, сколько глаз смотрит на меня и оценивает. Никогда не думала, что это так страшно! Горло сжал спазм, в ушах зазвенело. Я почувствовала приближающийся обморок. Такая смелая и раскрепощенная в обычной жизни, я не могла издать ни звука.

     Оксанка на меня зашипела: «Ирка, давай! И-и-и-! Начали!» Я поняла, что мне просто необходима ее поддержка. Я боком, как краб, подобралась поближе к пианино. Встала за Оксанку и оперлась на верхнюю крышку инструмента.
 
     В зале зазвучали поддерживающие, ободряющие возгласы и аплодисменты. Волнение отступило. Я громко прочистила горло и запела. В припевах вступала и моя подруга. И песню мы исполнили великолепно.

     Было видно, что ее героический сюжет не оставил равнодушными зал, некоторые учителя прослезились. Завершив песню последним аккордом, мы замерли на сцене. Пару мгновений тишины… И овации. Кланяться не стали, со смехом унеслись за кулисы.

     Свою подругу я ценила. Она не была забитой неуклюжей толстухой. Поддерживала меня во всех затеях и играх, включаясь с воодушевлением, хоть в зимние развлечения, хоть в летние. Ее таланты перевешивали все, что она не могла делать из-за излишнего веса. Она училась в художественной школе и ввела в классе моду на красивые обложки для учебников, изготовленные своими руками. Оксанка прекрасно рисовала и стала все учебники оформлять тематическими иллюстрациями.

     Часть класса, в основном это отличники и хорошисты просто соревновались, придумывая и рисуя лучшую обложку.  А еще она здорово пела, гоняла на велосипеде, каталась на коньках. Одевалась всегда модно и со вкусом, сообразно своей полноте. И так далее.

     Но иногда она попадала в нелепые ситуации. Как-то во время перемены мы задержались в очереди в столовой. Уже прозвучал звонок, когда мы, схватив с прилавка любимые сметанники, стали в толпе таких же опоздавших толкаться в дверях столовки на выход. Наш класс был на втором этаже. Перепрыгивая через две ступени, я и подруга летели вверх.

     Тут Оксанка столкнулась со старшеклассником. Он каким-то образом подставил ей подножку. И моя пышка, рухнув на коленки, как с горки поехала вниз с лестницы. Толстушка, прижав руками к груди сметанники, подпрыгивая на каждой ступеньке, как кукла, механическим голосом отрывисто произносила: «Ма-моч-ка! Ма-моч-ка!»

     Забыв про звонок и начало уроков, зеваки остановились у подножья лестницы. Смеясь во все горло над комично прыгающей Оксанкой, школьники просто животы надрывали. А она, так и не выпустив сметанники во время падения из рук, вызвала тем самым еще больший шквал насмешек. Я бежала за ней следом, пытаясь приподнять. Но безуспешно. Свой путь она проделала до конца, скатившись к ногам толпящихся ребят. Отряхивая крошки сдобы с моей всегда аккуратной и нарядной подруги, я огрызалась, пытаясь заткнуть рты шутникам. Медленно проводила прихрамывающую девочку в класс. Она плакала весь урок. И на перемены уже не выходила до конца дня.

     Уроки физкультуры, или физры, как выражались мы, для подруги были неизменной пыткой. Особенно некоторые упражнения. Полная девочка никак не могла вскарабкаться вверх по канату или ловко прыгнуть через козла. Пацаны выстраивались внизу под канатом и осмеивали неуклюжие попытки Оксанки подняться хотя бы на два метра. А если ей это удавалось, ее округлые формы вызывали еще больший хохот. Снизу она и правда смотрелась не лучшим образом. Да и перепрыгнуть снаряд даже при помощи пружинящей доски и учителя ей почти никогда не удавалось. Преподаватель всеми силами пытался как можно сильней Оксану подтолкнуть и подтянуть для завершения прыжка, но моя подружка неизменно плюхалась пышной попкой на козла и застревала там.

     Еще до переезда, в конце пятого класса, мальчик Коля, который очень мне нравился, сломал на тренировке ключицу. В больнице провалялся около месяца. И в пятый класс переходил с небольшим опозданием. Перед началом учебного года в школе была встреча с новыми учителями и новым классом.

     Я была необычайно хороша в новом брючном костюме с бордовой туникой, привезенным папой из очередной командировки. В моде были именно такие комплекты: длинный жакет, длинный жилет или туника с поясом или под ремень комбинировались с слегка расклешенными брюками. Подобными моделями пестрили иностранные и отечественные журналы мод. Детская мода в этот период мало отличалась, шла в ногу с прогрессом.

     Коля не приходил. Не появился он и первого сентября на торжественной линейке. Я не могла дождаться встречи с ним. А когда он все же вошел в класс, я уже была не в состоянии думать об уроках. Долго терзала его расспросами, как он получил перелом, как провел время в больнице. Нам предстояло сдать первые в жизни экзамены в пятом классе. И я предлагала ему нагнать программу по математике. Он успокоил, что справится сам. И его старшая сестра, которая была на два года старше, тоже могла ему помочь в учебе. Лена, так ее звали, училась в нашей же школе.

     Зато для меня первый экзамен по математике прошел с осложнениями. Учитель Нелли Михайловна меня недолюбливала. Она считала, что, раз мое поведение желает оставлять лучшего, то и оценка должна быть снижена. Педагог вызывала меня к доске гораздо чаще, чем остальных учеников, в надежде поймать меня в момент невыученного урока. Но, как назло, к ответу я была готова всегда. Когда она ставила мне очередную пятерку, на ее лице прямо читалась досада и раздражение. И я понимала, что на экзамене с меня сдерут семь шкур. Подготовилась соответственно, но мандраж все же пробирал. Нелли Михайловна обладала одной очень неприятной привычкой. Не знаю, чем это было обусловлено, но она в минуты волнения или расстройства начинала дергать шеей и перекашивать лицо.
 
     Настал экзаменационный день. Математичка вошла в класс, разложила там билеты и позвала нас. Мы вошли полным составом. Я помнила наставления своего отца: «На экзамен иди всегда первой. Даже если не совсем готова к ответу, не оттягивай. Последним сдавать всегда сложней». Вот и вызвалась первой тащить билет. Увидев недовольное лицо училки, ощутила легкую дрожь и в руках, и в ногах. Но отступать не хотелось.

     Билет оказался с несложными для меня заданиями. И в рекордное время я готова была отвечать. Однако Нелли Михайловна решила доказать мне, что я готова отнюдь не на пять баллов. Стала задавать дополнительные вопросы, надеясь на пробелы в моих знаниях. Потом еще какую-то задачу заставила меня на доске решить.

     Но ее попытки засыпать меня оказались тщетными. Каждой фиброй своего существа я ощущала ее враждебность. Я отвечала и отвечала, а Нелли Михайловна все дергала и дергала шеей. К концу моего ответа мне показалось, что ее перекосит окончательно. Она уже вся была багровая, а у меня навернулись слезы. Я очень устала от напряжения, голова разболелась и очень хотелось пить.

     И все же этот кошмар закончился. Учитель поджав губы поставила мне четверку на моем листе. На мой вопрос: «За что? Я же все рассказала и сделала!» - Нелли математичка выдала, что я отвечала неуверенно. В итоге за год я получила четверку именно по результатам экзамена. Дома со мной случилась просто истерика. Я даже не помню, как я вернулась после экзамена. Это было так несправедливо, так незаслуженно! Но после этого я немного легче стала относиться к учебе. С меня упали оковы ответственности неизменной отличницы, не имеющей право на более низкие баллы, на ошибки. Это было, как от заклятия избавиться.

     Весь год я была рада оказаться рядом с Колей, то на уборке школьного двора, то в очереди в столовой. С его старшей сестрой Леной завязала приятельские отношения. И под предлогом дружбы с ней, заходила запросто к ним домой несколько раз. Наши отношения были очень позитивными и одновременно какими-то ровными и спокойными.
 
     А когда пришло известие о переезде нашей семьи, я долго пыталась уговорить маму не переводить меня в новую школу. Дело осложняло то, что на занятия утром нужно было бы добираться на транспорте. Пришлось смириться. И еще целый год я все жила мечтами о встрече с предметом моего обожания.

     Наш старый класс был разделён на две враждующие группировки. У одной части лидером была я, у других – рано повзрослевшая Маринка. Сформировавшееся не по возрасту тело привлекало внимание старшеклассников. Они нередко старались зажать Марину в темном углу под лестницей, дотрагивались до ее уже вполне округлившейся груди. Она хохотала, но не отбивалась. Ее иногда развязное для пятиклассницы поведение меня раздражало.
 
     Какая-то наглая и одновременно похотливая улыбка, провоцировала меня на то, чтоб треснуть ее по морде. Впрочем, иногда я так и делала. Конфликты завязывались часто, особенно на уроках физкультуры в раздевалке. Маринка была выше ростом и сильней физически. А я бесстрашней и агрессивней. Так что верх друг над другом мы одерживали с переменным успехом.
 
     Как-то на катке, красивая, в тонких трикотажных рейтузах, не скрывавших ее стройные ноги, с модной стрижкой, Маринка привлекла внимание группы подростков. Они с ней стали заигрывать. Маринка демонстрируя свое превосходство, нарезала круги вокруг меня. Кто-то из пацанов сдернул с нее шапку. Завязались догонялки. В этой круговерти моя одноклассница что-то нелестное вякнула в отношении меня, толпа вокруг нее стала ржать, поглядывая в мою сторону.
 
     Я не слышала слов, просто поняла, что сказано было что-то оскорбительное. Громче других смеялась Маринка. Я сказала так, чтоб все услышали: «Ты, корова, гланды не простуди!» Группка затихла, а Маринка, чувствуя моральную поддержку, нагло виляя бедрами, подкатила ко мне: «Ты что-то сказала?» Понимая, что разборок не избежать, что словесные аргументы у меня закончились, я просто дернула за волосы Маринку вниз. От неожиданности та не удержалась на коньках и рухнула носом на лед. Из носа закапала кровь. Стоя в ожидании ответного удара, я смотрела, как одинокая фигура ползает по льду. И никто из подростков не пришел ей на помощь. Повернувшись к ним спиной, я уехала к раздевалке, не обращая внимания на подвывающую и шмыгавшую разбитым носом девчонку.

     В школе наша вражда сошла на нет после этого случая. Я чувствовала свою вину за довольно жестокий отпор обидчице. А она понимала, что издевки в мой адрес безнаказанно не пройдут.

     Еще одну группу одноклассников составляли тихие, запуганные ботаны. Этот тип учеников неизменно вызывал агрессию со стороны более сильных, даже не в физическом, а в психологическом плане, ребят. Многие развлекались и самоутверждались в классе за счет унижения именно таких жертв.
 
     Особенную мою жалость вызывали два персонажа. Оля и Сережа. Оля была очень аккуратной девочкой с русыми волосами, собранными вокруг ушей в бублики. Коричневые колготки в рубчик постоянно сползали с нее, собираясь на ногах сморщенными складками. Опасаясь тычков и нападок одноклассников, Оля ходила под стеночкой, немного скособочившись. Предпочитала в одиночестве сходить в туалет и в столовую, чтоб не нарваться на издевательства.
 
     Сережа с какой-то молчаливой странной для меня покорностью сносил все удары, достававшиеся от мальчишек. И его неспособность защититься, не сделав даже попытки, только ожесточала пацанов. Гоняясь за безмолвной жертвой, пацаны настигали его на верхнем этаже у спортзала. Это место почти всегда было плохо освещено. И такой полумрак только подстегивал охотничий инстинкт преследователей. Чаще всего Сережка забивался в какой-нибудь неприметный уголок на перемене. И покидал свое временное убежище только за несколько секунд перед началом урока.

     Вот этих несчастных типичных изгоев, помимо Димки Гикало, я и стала усердно защищать от хулиганья, среди которого я слыла своей и имела авторитет. Если Олю хватало просто иногда сопровождать в ее перемещениях по школе. То из-за Сереги приходилось ввязываться в откровенные потасовки. И, нередко наградив обидчиков увесистой оплеухой или синяком, я надолго отбивала охоту приближаться к несчастной жертве.

     В нашем классе была еще одна полная девочка. Небольшого роста, рыхлая, с ногами, выгнутыми в форме буквы Х, Жирова Юля. Она вполне могла быть подвержена издевательствам не только из-за своей комплекции. Даже ее фамилия как нельзя лучше подходила для того, чтоб оттачивать изощренные обидные прозвища в ее адрес. Но что поражало меня больше всего. Неуклюжая девчонка словно отражала все попытки посмеяться над ней. Услышав что-нибудь обидное, Юлька бывало, тряхнет кудрями, собранными в высокий хвост, смерит надменным взглядом обидчика, и гордо удалится. Зато на уроках своими знаниями она затыкала за пояс любого ученика. Невольно ее личность вызывала всеобщее уважение.

     Осень приносила с собой особые звуки, запахи и развлечения. В школе нас часто привлекали к уборочным работам на школьном дворе и прилегающей территории. Нам поручалось сгребать опавшие листья граблями с газонов и собирать их в большие кучи. Незабываемые ощущения, когда ты идешь между кленов и тополей, шаркая ногами по устланным листвой дорожкам, до сих пор колко отзываются в сердце грустью по ушедшему детству.
 
     Высокие пушистые рыжие горы листьев источали приятный запах. Вскоре, устав от монотонной работы одноклассники затевали веселую возню во дворе, начинали толкать девчонок на эти кучи, засыпать друг друга листьями. Девочки, рассевшись на мягких возвышениях плели из кленовых листьев венки. Каркающее многоголосье встревоженных ворон на высоких деревьях сопровождало ватагу ребят, резвящихся под стенами школы.

     К вечеру двор школы застилал голубоватый дымок. Собранные листья дворник поджигал, и по округе разносился сладковато-горький запах осенних костров.  Постепенно оголившиеся деревья сбрасывали свои наряды, и такие работы по уборке территории прекращались.

     А потом я заболела, после неудачного падения дома, получив сотрясение мозга. Я делала в чешках гимнастическое упражнение - мостик на ковровой дорожке. Наклонялась с положения стоя назад, изгибаясь и опускаясь к полу. Развив свою гибкость до того, что могла свернуться в кольцо и продеть голову меду ног. Затем потянувшись еще немного я могла опуститься на локти. Это выглядело довольно забавно. Стояли мои ступни, между ними располагались мои руки, а между рук лежало лицо.
 
     Это упражнение я повторяла неоднократно. Но в этот раз как-то поспешила. Вдруг ноги мои поехали, и я со всего размаха прямо темечком стукнулась об пол. У меня появились жуткие головные боли. Они учащались, мешая занятиям в школе. Настигали меня посреди уроков, выбивая из учебного процесса. В конце концов после моих бесконечных жалоб на самочувствие, меня стали отпускать с уроков. А еще через какое-то время родители были вынуждены положить меня на обследование в Харьковский НИИ охраны здоровья детей и подростков им. Н. К. Крупской.

     Я училась в пятом классе. Пробыла я в этом учреждении довольно долго. И должна сказать, что моя палата была своеобразной школой жизни. Больничные стены не разделяли по возрасту детей. Объединяли по виду и характеру заболеваний. Поэтому с четырехлетними малышами иногда соседствовали почти восемнадцатилетние девушки.

     Отношения в этих маленьких сообществах складывались по-разному. Нужно объективно признать, что нередко присутствовало давление на более слабых или младших по возрасту детей со стороны более взрослых. Так сказать, дедовщина, проявлялась иногда даже в моральных издевательствах.

     В нашей палате лежала девочка сирота. Она очень привязалась к одной из больничных сестер. И эта ее привязанность вдруг встретила ожесточенное неприятие или даже ревность у взрослой дебелой девицы. Та посчитала, что ребенок не может претендовать на повышенное внимание со стороны медицинского персонала. Поначалу, она просто высмеивала проявления нежности или благодарности за теплое отношение медсестрички к больной девочке. Называла ее навязчивой и надоедливой. А затем стала просто третировать ребенка, иногда даже не разрешая выходить той из палаты в свободное от процедур время.
 
     Мы как могли словесно защищали девчонку. Но старшеклассница грозила физической расправой. Особенно тяжело было после отбоя. Спать еще долго не хотелось. Мы шутили, тихонько переговаривались. А деспотичная девка решила командовать, затыкая нам рты грубыми окриками и награждая болезненными тычками и подзатыльниками. Подчиняться не очень хотелось, но ябедничать врачам на нее никто не бежал.

     Чашу нашего терпения переполнило одно происшествие, случившееся перед Новым годом. Как и у всех детей, приближение этого праздника пробудило надежду на волшебство, на выздоровление всех вокруг, на самые желанные подарки от родных. И в то же время нашу больничную строгую обстановку очень захотелось преобразить к празднику, украсить палаты. Мы дружно принялись мастерить новогодние украшения. С воодушевлением скрепляли канцелярским клеем цепи из белой бумаги и фонарики, вырезали снежинки и птичек, развешивали их на окнах.

     Девочка-сирота решила для любимой медсестры изготовить волшебный цветной шар. Вырезались разноцветные грани в виде многоугольников с прорезями. Шар нужно было скрепить определенным образом, продевая бумажные детали в прорези. В общем работа была очень кропотливая, не быстрая, требующая аккуратности, внимания и усидчивости. После окончания работы девчушка похвасталась нам поделкой. Чудесный шар на веревочке из серебристого дождика вызвал одобрение и восхищение у всей палаты. И только жестокосердная акселератка, затаив злобу и зависть до вечера, не произнесла ни слова.
 
     Шар остался лежать на тумбочке. Его боялись помять. Подарок должен был быть вручен утром.

     А после отбоя здоровая дура подошла к кровати сироты и стащила шар. Девочка попыталась выхватить свою вещь, но соперница была выше ее на две головы. Мы стали заступаться и требовали вернуть шар. Поднялся гвалт. Почуяв, что история может закончиться не в ее пользу, старшеклассница смяла шар и швырнула через головы заступников. С девочкой случилась истерика, она плакала и кричала ужасно, из ее уст сыпался мат и угрозы в адрес обидчицы. Она грозила ее просто прирезать ночью.
 
     Это было страшно. Все же пришлось кому-то бежать на пост и звать сестру в палату, потому что приступ мог перерасти в эпилептический припадок. Девочке сделали укол. Мы ей пообещали, что к утру отремонтируем шар. Попытались его разобрать и разгладить, но вышло не очень хорошо. Подарок уже не имел тот первоначальный восхитительный вид. А сделать новый, увы, мы бы уже не успели. Решено было нарисовать сестре открытку с поздравлениями, украсив ее цветной аппликацией.
 
     Утром пришел заведующий отделением. Произошло неприятное выяснение случившегося. Тут уж мы высказали все нарекания и претензии в адрес великовозрастной садистки. Родители вынуждены были забрать ее из больницы за нарушения дисциплины и режима.
 
     Я долго пролежала в больнице. Меня обследовали все возможные специалисты. Даже первый в жизни осмотр у гинеколога выдержала стоически. Назначили страшно болезненные уколы. Я все терпеливо переносила. И очень хотела побыстрей оказаться дома.

     Но перед Новым годом прошел слух, что в больнице будет шикарный костюмированный Новогодний бал с Дедом Морозом и Снегурочкой, приедет какой-то вокально-инструментальный ансамбль, артисты и будет самая настоящая дискотека со светомузыкой.
 
     И хотя моя выписка планировалась на конец декабря, я уговорила родителей оставить меня до Нового года, чтоб не пропустить этот концерт. Правда, для этого необходимо было сшить карнавальный костюм.

     Мама спросила, какого персонажа из сказок я выбираю. Остановились на Золушке, вдохновившись старым фильмом 1947 года. Так как меня обмерить было невозможно, мама шила костюм «на глазок». Только уже готовую бабушкину юбку, стянутую на поясе резинкой, принесла в больницу на примерку. Удивительно, но костюм оказался мне впору. Он состоял из множества элементов. Белая блузка с короткими рукавчиками фонариками и баской, была расшита волнистой тесьмой. Пышная юбка-татьянка, голубая в синий мелкий цветочек, доходила до щиколоток. Сверху на блузку надевался бордовый бархатный жилет на крестообразной шнуровке. Белый аккуратный полукруглый фартук с оборками завязывался на поясе бантом. Венчал наряд белоснежный накрахмаленный до жесткого состояния чепец с заглаженными кверху уголками над ушами. А шейку мою украшали бабкины бусы из янтаря, взятые на время. Мама принесла мне любимые лаковые туфельки бледно-голубого цвета.

     И вот настоящая Золушка была готова к своему первому Новогоднему балу. Но я совсем не выглядела замарашкой. Конечно, в стенах большой больницы соблюдался режим. Однако в этот день нам разрешили праздновать на час дольше.
 
     Наше неврологическое отделение было особенным. У нас лежали дети с неврозами, со странностями поведения, с ДЦП в разной стадии, с эпилепсией. Удивительно, мы с какой-то чуткостью и пониманием стали относиться друг к другу именно после этого случая.

     Я помню пятнадцатилетнюю девочку с ДЦП. Когда я поступила в отделение, она была лежачей. И вот за месяц лечения наметился долгожданный прогресс, ее болезнь отступила, и она начала немного ходить. Сначала она только вставала с кровати и на тоненьких трясущихся ногах могла постоять, вцепившись в металлическую спинку кровати и закусив до крови губы. Потом, помимо мычания, девочка смогла по слогам выговаривать короткие слова. Няньки и родители уставали ее поддерживать в первых шагах. Тогда мы приходили на помощь. Облепливали ее с двух сторон и подбадривая, считая каждый шаг, медленно ползли по коридорчику. Три шага сначала в одну сторону, затем в другую. Вечером перед сном мы для лежачих читали книги. А иногда, кому требовалось, и учебники.

     Следует пояснить, что нам приходилось заниматься по программе, чтоб сильно не отстать в школе. Но только тем, кто мог посещать учебную комнату со специальным преподавателем. Нас не нагружали физикой или химией, но русский язык, чтение и математика преподавались в облегченной форме.

     Еще одна особенная пациентка запала мне в память. Девочка восьми лет в результате какой-то семейной драмы полностью облысела. Потрясение было настолько сильным, что красивые кудри просто выпали за короткий промежуток времени. Мы не расспрашивали ее о произошедшем. Нельзя было будить жестокие воспоминания. Девочка проходила специфическое лечение электрическим током. Ходила всегда в белой косыночке или вязанной шапочке. И вот через полтора месяца на ее голове появился тоненький, редкий белый пушок. Она похвасталась перед моей выпиской, сняв шапочку. Худенькая, бледная, с пушком на голове, она была похожа на больного цыпленка. Бог мой, как мы радовались, что волосики стали расти! Почти через день проверяли, стали ли они гуще, толще.
 
     Был в отделении странный мальчик. Он был на год старше меня. В сущности, в тринадцать лет это был уже подросток. Он в меня влюбился. Но я долго не понимала его поведения. Сейчас я бы сказала, что он любил эпатировать публику. А тогда я довольно долго думала, что он сумасшедший.

     Пацан в пижаме и распахнутом больничном халате расхаживал по коридору, везя за веревочку отобранную у малышей пластиковую машинку. При этом он смешно дырчал, бибикал и рулил, брызжа слюной. Не обращая внимание на окрики сестры и призывы к соблюдению порядка, мальчишка нагло кривлялся и пробегал мимо.

     Но каждый раз, оказавшись рядом, я замечала на себе его пристальный, умный, прищуренный взгляд. Его внешний вид никак не вязался с этим взглядом. Видимо, это несоответствие и заставило меня присмотреться к нему внимательней. Я услышала, как он отвечал на вопросы учителя на занятиях. Затем отметила книгу о приключениях, «Таинственный остров», в его руках.

     А потом он стал писать письма. Подкладывал их мне под подушку, когда меня не оказывалось в палате. Это происходило в тот период, когда здоровая дылда, терроризирующая нашу палату, еще не была изгнана. Однажды она увидела у меня в руках послание этого мальчика, выхватив письмо из моих рук стала в издевательском тоне читать его вслух. Письмо было написано впопыхах и просто кишело множеством ошибок. Наглая девица стала меня уговаривать подшутить над больничным Ромео. Она исправила все ошибки жирным красным карандашом. А внизу приписала, чтоб влюбленный сначала в школе отучился, дабы писать грамотно.
 
     Каюсь, я и сама не люблю безграмотных людей. И проявив малодушие, поддалась на ее довольно жестокую шутку. Акселератка сама подбросила мальчишке письмо. И конечно же он обиделся. Его перестало быть видно. Он не выходил из палаты и явно избегал меня. Я пожалела, что подняла его на смех.

     Его выписали через несколько дней. Но мальчишка оказался стойким. Я думала, что больше его не увижу. Однако днем на следующий день он пришел под окна моей палаты и позвал по имени. Среагировала я только после того, как кто-то из соседок по палате подозвал меня к окну.
 
     Подросток, нагнув голову, топтался на газоне с нетронутым снегом. Я не понимала, что он делает. Казалось, что просто понуро бесцельно утюжит ногами снег. А потом постепенно стали вырисовываться слова. Он вытоптал гигантскими буквами «Ира я тебя люблю». Снова без знаков препинания. Но мне это было уже не важно. Стало приятно от такого внимания. Девчонки тоже растаяли, посоветовали написать записку. Я уже знала, что после Нового года меня выпишут. Поэтому предложила встретиться после выписки, сообщив ему мой адрес. Записку я выбросила через форточку в туалете. В палате окна не открывались.
 
     В назначенное время мальчишка приехал ко мне с лыжами. Мы отправились кататься на Яр. Он много шутил, дурачился. О больнице не говорили вообще, больше рассказывали про школу, про собак, про кино. Так что мы так и не выяснили, кто из нас насколько болен, и кто является психом в какой степени.  Встретились за зиму еще пару раз и вскоре забыли о существовании друг друга. Подростковые чувства весьма скоротечны и непостоянны.
 
     После лечения врачи рекомендовали закончить с плаваньем. Физические нагрузки в спортивной школе были для меня чрезмерны. Да и спортивных результатов было трудно ожидать, оберегая меня от них на тренировках. В секции нужно было выкладываться по полной и тренироваться на износ. К тому времени я получила второй юношеский разряд по плаванью, сдав необходимые нормативы и ушла из бассейна.

     Моя тренер была расстроена. Мы тепло попрощались. А вскоре я ее встретила на улице, когда шла с мамой из магазина домой. Оказалось, что моя Валерия Викторовна сильно заболела. У нее обнаружили малокровие. И по этой причине, она перестала тренировать детей. Так как жила она в другом районе, мы больше не виделись. Затем и я с родителями и сестрой переехала в новую квартиру.

     На нашей улице жило много семей с детьми разного возраста. Немного выше по улице стоял один из чудом сохранившихся старых особнячков. Серый дом был 2-х этажным, с симпатичным миниатюрным железным балкончиком, с небольшими колоннами под ним.

     В нем жила одна профессорская семья. Их собственность переходила по наследству от одного поколения к следующему. Семья отличалась от остальных соседей.

     И папа, и мама носили очки, что подчеркивало их интеллигентность. Оба были статные, высокие. Светловолосая мама собирала свою очень курчавую шевелюру в высокую прическу на затылке, по образцу дворянок XIX века. Совсем не использовала косметику. А папа все время ходил в костюме с жилетом и галстуком. Только в домашней обстановке переодевался в вязаный кардиган.

     И в то время, как подросла я, в доме взрослели двое детей. Старший Сережа и младшая Катя были очень похожи на своих родителей. Это были очень спокойные, воспитанные и начитанные отличники. Все местные старушки отзывались о них исключительно положительно.
 
     Мои родители тоже не были против нашего общения, хотя Катя была старше меня на два года, а Сергей и вовсе оканчивал последний класс. Но мне, пятиклашке было с ними интересно проводить время. Они почти не гуляли на улице, были домашними детьми. Поэтому я заходила в гости. Если мама была дома, на круглом столе расставлялись чашки с блюдцами и предлагалось сладкое угощение. А потом мы с Катериной, так ее звали родители, шли в ее комнату.

     Стены были сплошь уставлены стеллажами с книгами, висели небольшие картины в старых облупленных рамах и множество фотографий разного формата. У меня дома не висело ни одной картины, даже мои рисунки мама не разрешала вешать на обои. А еще Катя мне показывала коллекции. В ее семье долго собирали старинные монеты и марки. Именно под ее влиянием я тоже стала собирать свою коллекцию марок, обменивать двойные экземпляры, складывать серии. На эти цели папа и мама выделяли мне небольшие суммы, иногда вместе с мамой мы выбирали при покупке самую эффектную марку.
               
     Дед, услышав про мое новое увлечение внес лепту в зарождение моей коллекции. Он когда-то на огороде нашел потемневшую старинную монету Екатерининской эпохи. Потом папа где-то отрыл старую дореволюционную в полкопейки. Неожиданно для всех моя коллекция стала пополняться все новыми экземплярами. И вот на мой день рождения дед преподнес мне небольшой, но тяжелый, холщовый мешочек. Папа взвесил в руках таинственно позвякивавший подарок и высыпал на стол содержимое. Одиннадцать серебряных монет со времен царя Николая II, каждая достоинством в один рубль. Мы от восхищения не могли вымолвить ни слова. Затем все же, поблагодарив и обняв деда, стали рассматривать драгоценный подарок. Занятие растянулось до ночи. Я никак не хотела выпускать богатство из рук. Заснуть было трудно.

     Родители, понимали, что распространяться о таком презенте было нельзя. Поэтому строго настрого запретили мне выносить монеты во двор, показывать друзьям и соседям. Я стойко держалась около недели. Но потом не выдержала и в школе проговорилась о подарке. Одноклассники в один голос стали уговаривать показать коллекцию. И я, наивный ребенок, притащила в школу свое состояние. Достав из портфеля монеты, продемонстрировала их всему классу на большой перемене. Охи и ахи восхищенных наблюдателей польстили мне. Довольная, я давала деньги подержать и повертеть в руках. Затем сложила коллекцию обратно в портфель. А после уроков спокойно отправилась домой. И только в комнате, выкладывая учебники и тетрадки, обнаружила пропажу своего богатства.

     Как я плакала! Вечером на семейном совете я, во-первых, получила взбучку. А потом родители долго совещались, стоит ли объявить в школе о воровстве. Решили, что, раз я не заметила в школе пропажу, то доказать что-либо будет уже невозможно. Могли сослаться на то, что я потеряла монеты по дороге.

     Дед, узнав о краже, долго сокрушался, назвал меня раззявой. Сознавая свою вину, я плакала в подушку. А в школе переругалась с одноклассниками, не зная, кого обвинить в воровстве. Конечно, можно было свалить все на вороватую Лариску. Но она искренней всех сокрушалась о моей трагической потере. Так что оставалось пенять только на себя и свою доверчивость.

     Родители, как я уже рассказала, не препятствовали моему общению с семьей Гриневых. Но, когда я стала достаточно большой, рассказали мне их семейную трагедию. Оказывается, старший брат мамы Кати, дядька Вовка, сидит в тюрьме. И мама предупредила, что его стоит сторониться, если он вернется, избегать заходить в дом в его присутствии. Соседи шептались, что его осудили за убийство. Это было похоже на правду. Ведь он сидел на протяжении почти всей жизни Катьки. А ей уже было около четырнадцати лет. А Сережа уже успел поступить в университет.

     И вот настал день, когда я встретила странного и неприятного типа, выходящего из их ворот. Высокий мужик, в растянутом свитере, очень коротко стриженный, небритый, со смуглой обветренной кожей, зыркнул на меня из-под бровей. Я постаралась прошмыгнуть мимо него. Но он недружелюбным тоном спросил: «А чего это ты не здороваешься?» Я слегка запинаясь ответила, что мама не разрешает мне разговаривать с незнакомыми людьми. И убежала.

     Заскочив во двор, я никак не могла унять сильное сердцебиение. Вечером мать снова прочла мне наставления, как себя вести с этим типом. Я еще не раз встречала его на улице. Он уже привел себя в порядок и перестал обращать на меня внимание. Я спросила приятельницу, не страшно ли ей под одной крышей с дядькой жить. А Катя рассказала, что ему уходить от них некуда, хоть родители и не в восторге от его соседства. Он устраивался на работу. И на улице мы больше до нашего переезда не встречались. Приходилось часто ездить к новому месту жительства. Нужно было заканчивать ремонт в новой квартире.

     Помимо монет и марок я собирала еще одну коллекцию. Меня захватило коллекционирование этикеток от жевательных резинок. В СССР в то время жвачку не производили и не продавали. Но спекулянты и фарцовщики чудесным образом этот модный и востребованный товар провозили или перекупали у иностранцев.

     Коллекция началась с четырех этикеток и вкладышей с комиксами о Микки Маусе. Это был очень популярный герой иностранных мультфильмов. Эти яркие шуршащие бумажечки вручил мне Сергей, закройщик из маминого ателье. Затем ее дополнили обертки с утенком Дональдом. Еще одни герои мультфильмов, Лёлик и Болек, поселились в моей коллекции.

     Это собирательство так захватило меня и мое окружение, что уже все знакомые приносили мне заветные обертки. Я такая была не одна. У советских детей это было весьма популярное хобби. Но только у меня к концу года скопилась коллекция, насчитывающая более двухсот экземпляров.
 
     Сначала я этикетки складывала в огромный спичечный коробок. Потом в коробку от шоколадных конфет. А вскоре таких коробок для хранения понадобилось несколько штук. С ребятами, увлеченными этим видом собирательства, мы обменивались лишними этикетками.

     В школе тоже все знали о моей коллекции. Мальчик из девятого класса, Олег, очень мне симпатизировал. Я была рослой, стройной симпатичной девочкой. И очень скоро поняла, что начинаю нравиться мальчишкам. Это льстило. От осознания своей пробуждающейся женственности я не стала вести себя развязней, как Маринка. Но в поведении все же появилось невольное легкое кокетство.

     Под предлогом пополнения моей коллекции старшеклассник вылавливал меня на переменах у столовой и вручал новинки. Мы болтали, обсуждали недостающие экземпляры. Олег, очень высокого роста, склонялся над моей коробкой. Соприкоснувшись головами мы стояли несколько минут. Он шепотом пообещал мне достать через пару дней дефицитные вкладыши. Прозвучал звонок. Я захлопнула коробку и заспешила по лестнице в класс.

     Я помню эту красивую, как в кино, сцену. Бегу по лестнице, Олег догнал меня, прикасаясь к ладони, лежащей на перилах. Снизу, заглянув в глаза, спросил с надеждой: «Послезавтра встретимся?» А я, оглянувшись и скользнув рукой по холодному камню, вся такая воздушная и грациозная, в кокетливом фартуке, тряхнула челкой: «Да, конечно! Я буду ждать у дверей столовой на большой перемене». Это было очень романтично, но еще так невинно. Парень выполнил свое обещание. Правда, его подарок немного подпортило то, что вкладыши были кем-то очень неумным приклеены на толстую прозрачную изоленту. И от этого, конечно, среди коллекционеров ценности не имели. Чем новей обертки, чем лучше они выглядят, тем больше ценились. И за некоторые можно было выменять несколько недостающих из подобной серии. Но я Олегу не высказала недовольства. Он дарил подарок от души.

     Все мои одноклассницы опережали меня в физическом развитии. И хотя я была рослой, выносливой девчонкой, телосложение мое было субтильным. Кривоватые тонкие ножки, торчащие ключицы, длинная худая шейка, синяки под глазами и короткая стрижка отличали меня от дородных с округлыми формами одноклассниц. Если бы не форменное платье или юбки, меня вполне могли бы спутать с мальчиком. Да, собственно, часто так и было.
 
     Нужно отдать должное, стрижка моей маме обходилась в копеечку. Потому что стригли меня не в детской парикмахерской, а в салоне красоты на Павловом поле. Это было престижное заведение. Ну и что ж, что стрижку делали в мужском зале, зато она всегда была очень модной и аккуратной.

     И продолжалось это именно до шестого класса. Лишь в конце года я смогла отростить волосы до плеч. И устав от стрижек в своей жизни категорически отказывалась их хоть как-то заплетать, наслаждаясь свободой от тренировок.

     Я взрослела, но в школе сидела, сохранив детскую привычку, подложив под себя одну ногу. Писала в тетрадях, низко опустив голову. Густая шевелюра и длинная челка наползала на глаза и на тетрадь, оставив лишь маленький просвет, в который и были видны разлинованные листы. Учителя сначала пытались бороться с моей осанкой, выдергивая мою ногу со стула: «Ира, сядь ровно, опусти ноги, подними голову!» А потом смирились с моей своеобразной манерой.
 
     Улица Новгородская, на которой стояла моя школа, перпендикулярно пересекалась с проспектом Ленина. Там жили несколько моих одноклассников. А совсем рядом с их домами возвышалась гостиница Интурист.

     Это было здание, являвшееся символом нового прогрессивного Харькова. Его часто печатали на открытках и почтовых конвертах. Яркая достопримечательность, построенная в современном архитектурном стиле.

     Естественно, в нем останавливался каждый уважающий себя иностранец. В этой же гостинице был и ресторан под тем же названием. А мы к Интуристу выходили на охоту. Стыдно признаться, но нас интересовали исключительно жевательные резинки импортного производства. Я и моя подружка Оксанка, с которой мы были неразлучны, выучили фразу на английском языке, которая рассказывала иностранному гостю, что в наших магазинах не продаются жвачки, зато есть много других вкусных сладостей. Не могли бы нас угостить жевательной резинкой. Мы же взамен предлагали маленькие шоколадки величиной около 5 см. Их продавали на развес, как конфеты. Они весили от 13 до 25 граммов.

     Иностранцы, особенно мадамы, умилялись сообразительным советским детишкам. Спрашивали, как зовут и сколько нам лет. Мы выдавали им все старательно заученные фразы из школьной программы: «Хай! Май нейм из Айрин. Ай лив ин Каков. Ай эм скулгерл. Ай эм илэвен», - ну и все такое. Растаявшие тетки с готовностью вытаскивали из элегантных сумочек пачечку ментоловых жвачек. Для советских деток, но таких смышленых...

     Многие отказывались взять взамен шоколадки. А мы и не настаивали. Отбежав за угол здания во дворы, честно делили добычу на всех. Если бы в школе узнали, что примерные пионерки попрошайничают под Интуристом, нам бы не поздоровилось. Да и для родителей такие наши выходки не сулили ничего хорошего. Но мы в том возрасте были падки на все заграничное. Хотя позже с возрастом приходило понимание, что в нашем детстве было тоже много всего хорошего, вкусного, красивого, интересного. И, представьте, недоступного для большинства зарубежных детей. Только поймем мы это через многие годы. Позже в СССР (первыми стали республики Прибалтики) тоже освоили выпуск жевательных резинок. Обертки выглядели менее презентабельно, чем иностранные. Вкладышей не было совсем. И продавались они тоже далеко не во всех продуктовых или кондитерских магазинах. Но все же это уже был свой продукт.

     Невзрачные картинки с мультяшными героями из «Ну, погоди!» для нас, коллекционеров, никакой ценности не представляли.

     Пионерский лагерь, в который регулярно родители приобретали путевку для меня, находился совсем недалеко от города, был на хорошем счету. Но и его не обошла стороной эпидемия педикулеза.

     Как-то утром нас разбудил звук горна, возвестивший сбор на линейку. Все отряды выстроились в ожидании объявления. Лагерный врач и медсестра сообщили, что сейчас все организованно должны пройти проверку на вшивость у корпуса с медпунктом. Осмотр начинали с малышей.

     К счастью в нашем отряде заболевших не оказалось. Некоторые из пионерок с длинными волосами пытались сбежать, чтоб в случае обнаружения вшей не лишиться красивых кос. Однако дебелые тетки в белых халатах с закатанными рукавами находили беглянок. Тетки тащили упрямиц к лобному месту. Перед корпусом с медпунктом стоял стол и металлический таз. Две бабы держали ребят за голову перебирая пряди волос. Обладательницы длинных волос стояли около стола с тазиком, и краснорукие бабы рылись в их головах. Остальные стояли в колоннах и ждали своей очереди. Зараженных детей стригли и обрабатывали какой-то вонючей гадостью, поместив их на карантин в изолятор медпункта.

     Длинноволосые девчата с распущенными косами походили на ивы, высаженные неподалеку от медпункта.  Стояли с опущенными головами, пока санитарки не выносили вердикт «здорова» или «карантин».

     В нашем отряде все оказались здоровы. Хотя процедура была и неприятна, и унизительна в виду того, что информация о заболевших ребятах распространялась среди пионеров молниеносно. И даже после выздоровления мало кто оставался в лагере, избегая травли.

     Лишь однажды со мной приключилась неприятность в пионерском лагере. Меня укусила то ли оса, то ли шершень. Нога распухла. И я не могла носить обувь. Приходилось тапочек прибинтовывать к ступне.

     Мое детство не омрачалось серьезными неприятностями, отравлениями или несчастными случаями в пионерских лагерях. Когда я уже была постарше, развлечения и прогулки чередовались с экскурсиями и сельскохозяйственными работами. Нас привозили на сбор огурцов или на сенозаготовки.
 
     Убирать сено было нетрудно. На покосе скошенная трава еще лежала полосами. Нам раздали грабли и вилы. Вилами орудовали мальчики крепкого телосложения под руководством колхозников. Немного сыроватое сено нужно было все перевернуть. Оно просыхало и собиралось на следующий день. Сначала мы должны были собрать его в небольшие стожки. А затем их накалывали на вилы и сносили в большие высокие скирды. Этим скирдованием занимались взрослые во избежание несчастных случаев, взбираясь на самый верх и подхватывая принесенные кучи сена. Что-то и руками приходилось подносить. На такой работе мы проводили дня три.

     Закончив трудиться, валялись в стогах. Сено пахло волшебно. Разгоряченные работой ребята еще находили силы для игр. И иногда разносили в пух и прах только что сложенные собственноручно стожки. Запыхавшиеся, усыпанные травинками, мы дожидались перекуса на воздухе. Его раздавали наши вожатые из больших термосов и чайников. Ели по очереди, разделившись на пятерки. Пионервожатые везли с собой около пяти-шести стаканов, чай, воду, печенье в пачках и бутерброды с сыром. Вот такая нехитрая еда. Но как же мы уплетали все это после трудов праведных! А потом нас еще по желанию фотографировали на лоне природы. Схватив грабли, закатав рукава рубашек и подвернув в духе моды того времени самопальные джинсы, мы с повязанными на головах косынками стояли обнявшись с приятельницей посреди поля, позируя фотографу.

     Часто нас выводили просто поваляться и позагорать под солнцем на косогоры. Самым долгожданным был поход на склоны встречать рассвет. Просились все дети. Однако выдержать ранний подъем, сборы в темноте и пешую прогулку в полудреме удавалось не многим. Выходили из лагеря с запасом времени на неспешный поход. Вожатые и рослые мальчики несли несколько одеял, воду в чайниках и книги. Дойдя до самой высокой точки с наилучшим обзором окрестностей располагались, укрывшись от утренней прохлады одеялами. Под каждым из них помещалось по трое ребят. Развлекались рассказами, чтением книг.
 
     Небо уже розовело, текст был виден, а солнце все не спешило показаться из-за горизонта. Сидели, вытаращив закрывающиеся глаза, борясь со сном. Все же некоторые укладывались немного подремать. Но добудиться их с появлением первых лучей было уже невозможно.

     Рассвет окрашивал небо постепенно. Было похоже, что на мокрый лист бледного серо-голубого неба кто-то невидимый потихоньку льет акварельную розоватую краску. И она, расширяя границы, захватывает в плен все больше и больше серого фона. Разбуженные первым светом птицы, начинали свою перекличку. И вот совсем скоро небо звучало песнями юрких жаворонков.

     Постепенно воздух нагревался до обычной летней температуры, и с одеялами можно было расстаться, предоставив их спящим. Проведя какое-то время на природе, мы очень довольные возвращались в лагерь к завтраку.
 
     Через неделю просьбы о таком походе повторялись. Только, напоминая уснувшим прошлый упущенный восход солнца, вожатые соглашались с трудом на новый поход, исключая тех, кто оказался соней.

     Я была девочкой хозяйственной и запасливой. Помню, килограммов семь-восемь огурчиков приволокла в корпус. Рассыпала их на газету под кроватью и оставила просушиваться до приезда папы. Родители были счастливы моему вкладу в заготовки на зиму.

     Грибы, которые в большом количестве росли на территории лагеря, заготавливала только я. Как-то дед шутливо рассказал про способ нахождения грибов. По его словам, с грибами нужно было разговаривать: «Ты где, боровичок? Сейчас я тебя найду! Ага-ага, вижу-вижу!» И гриб тут же должен обнаружиться прямо перед ногами. Вот я и ходила по знакомым тропинкам, бормоча заговор на грибочки. Меня никто не слышал. Только лес и трава были свидетелями того, как я с ними общаюсь. Собирала сыроежки и другие знакомые грибы, нанизывала их на нитки, а связки сушила в укромном месте. В палате грибы хранить не разрешали.
 
     В нашем отряде был симпатичный хороший мальчик. Не помню его имени. Он был высокого для пятиклассника роста. Русые волосы были красиво пострижены. А большие голубые глаза смотрели открытым взглядом из-под длинных пушистых черных ресниц. В общем, не мальчишка, а картинка. Многим девочкам он нравился. Но симпатию проявил ко мне.
 
     Как же трогательно и изысканно он ухаживал. Это было действительно очень джентльменское поведение. Кавалер то руку подаст, когда я спрыгивала с парапета стелы после линейки. То маленький букет синих колокольчиков преподнесет. Я его знаки внимания принимала благосклонно. Мы могли проводить время, сидя вдвоем на качелях. А вечером, когда демонстрировали фильмы на открытом воздухе в летнем кинотеатре, мой воздыхатель предусмотрительно занимал мне место на первом ряду.
 
     И вот пришло время моего дежурства по корпусу. Дежурили парами. Нужно было подмести и сделать влажную уборку в палатах, убрать все лишние из тумбочек, проверить качество заправки постелей, проветрить помещение.
 
     Может показаться, что эти порядки напоминают армейскую муштру. Но я ничуть не уставала от этих возложенных обязанностей. К тому же они приучали детей и к трудолюбию, и к порядку, и к чистоплотности, и к самостоятельности в отсутствии родителей. Так что ни капли не осуждаю таких обязательных мер воспитания.

     Мы с приятельницей разделили обязанности. Договорились, что она подметет пол и вычистит тумбочки. А я должна буду перестелить постели и вымыть палаты. Так вышло, что мужской туалет был расположен немного ближе к нашим двум палатам на этаже. И я всегда бегала вылить грязную и набрать чистой воды в ведра именно в мужской туалет. Ведь в корпусе все равно, кроме дежурных, не было ни души. А работала я, еще и во все горло песни распевая.

     Но в этот раз, как назло, мне не пелось. Было очень жарко, хотелось быстрей закончить уборку и выбраться на свежий воздух. И вот тащу я ведро с грязной водой в туалет и вижу дверь открытой. Точно помню, что за собой в предыдущий раз дверь закрывала. Оставлять дверь открытой в наши туалеты строго настрого запрещалось.

     Только по счастливой случайности я не влетела с тяжестью в руках в сортир. Заглянув, я в ужасе швырнула ведро на пол и со всех ног пустилась наутек. На напольном унитазе я застукала своего кавалера. Он сидел наклонив голову и не успел заметить, кто вошел в туалет. Я, захлебываясь, рассказала о происшествии своей напарнице. Та стала громко ржать на всю палату.
 
     А мне было так стыдно! Шикая и уговаривая ее не шуметь, чтоб не привлечь внимания мальчишки, я заперла палату шваброй. Мне казалось, что он нас услышал и идет посмотреть, кто его мог увидеть в неприглядном виде. Больше всего я не хотела, чтоб меня обвинили в подглядываниями за голыми мальчиками. Такие случаи в пионерских лагерях бывали. Но чаще этим грешили мальчишки. За такой проступок следовало наказание, и даже из лагеря выгоняли.

     А девчонка все ржала и ржала. Вскоре дверь действительно стали дергать со стороны коридора. Мы в ужасе замерли. Мое сердце выпрыгивало из горла. Но оказалось, что это вожатая, насторожившись затянувшейся уборкой, пришла проверить результаты. И услышав ее требовательный голос, дверь мы открыли. Я и вторая дежурная что-то промямлили на вопрос о запертых дверях и ведре в коридоре, вынуждены были выйти из корпуса.

     Красная, как рак, вспотевшая, шла, не поднимая головы. Пригрозив девчонке, что я ее убью, если она кому-нибудь расскажет о конфузной ситуации, отправилась на площадку. С того момента я стала мальчика сторониться. Он, конечно, не понимал моего охлаждения. Несколько раз пробовал заговорить. Но у меня стояла перед глазами неприглядная картинка, как я застукала его в туалете. И мальчик вскоре переключился на кого-то из моих подружек.

     Кормили в пионерских лагерях хорошо. В мое время доставались, правда, редко, даже экзотические фрукты. Бананы и хурма подавались на десерт исключительно в перезревшем виде. Видимо их недозревшими собирали в конце зимы и где-то на складах держали до июня. Плоды дозревали несколько месяцев.

     Я не сразу сообразила, как следует есть банан. Кто-то из более искушенных ребят просветил, что его нужно очистить определенным способом. А от хурмы большинство ребят просто отказывались, принимая ее за жаренные помидоры. Я с вожделением смотрела на этот фрукт в руках соседей по столу и с надеждой спрашивала: «Не вкусный? Дай доем твой помидор!» Дети с благодарностью протягивали мне свой расплывающийся, скользкий, перезревший фрукт. А для меня ничего вкусней не было.

     Лишь через много-много лет я попала в Ташкент в феврале, где увидела зимнюю хурму. Плоды на голых ветвях были припорошены снегом. Янтарем светились на зимнем солнце. Зрелище завораживающее.

     Родители моей подружки Оксанки, наконец, вернулись из длительной заграничной командировки. Радость пришедшая в дом подруги и меня задела краешком. Заявившаяся в гости толстуха, захлебываясь от восторга, перечисляла привезенные подарки. А потом вручила мне набор немецких фломастеров из двенадцати цветов и огромный пакет развесной жевательной резинки. Это был не просто сладкий презент. И фломики, и жвачка были культовыми предметами для детворы тех лет.

     У самой Оксанки уже давно появился завидный набор из 18 цветов.

     Не нужно объяснять, что я просто задохнулась от нахлынувшего чувства счастья и благодарности. Но оказалось, что это еще не все приятные неожиданности, свалившиеся на меня. Оксанка сообщила, что родители везут ее на летние каникулы к бабушке и дедушке куда-то под Одессу. Меня они приглашают составить ей компанию. Тут уже я не сдерживалась, визжа от радости.

     И вот в назначенный день нас с нашими пожитками загрузили в жигули и повезли навстречу новым впечатлениям и приключениям.

     Мы ощущали себя Робинзонами. По рассказам отца Оксаны стало понятно, что нас ожидает свободная от привычных бытовых забот и надзора взрослых жизнь. Дело в том, что бабушка и дед, родители отца моей подруги, жили в хате, стоявшей на краю маленького хутора.
 
     Село Люшневатое находится в центральной части Украины, в Голованевском районе Кировоградской области, между Кировоградом и Одессой, это 139 километров на запад от города Кропивницкий.

     Оно раскинулось на левом берегу Южного Буга, в 25 км к югу от районного центра и железнодорожной станции. А вот хутор стоял совсем на краю у самых колхозных полей. Пройдя еще чуть дальше за него, можно было быстро добраться до дамбы на реке.

     Хата стариков была просторной, и очень традиционной для тех мест. Накрытые тростником хозяйственные постройки были разбросаны по широкому подворью. Самая удаленная часть двора была отгорожена от подступающей вплотную посадки деревянным тыном. А за ним грунтовая дорога вела к полям. Так как хутор находился на холме, ветра гуляли в кукурузных, ржаных и засаженных люцерной полях. Стоя на верху можно было долго любоваться, как зеленые волны колыхались от дуновений.

     В саду под корявой яблоней стояла настоящая деревянная телега, застеленная сеном. В ней копошились недавно родившиеся пятнистые котята. У будки, стоявшей у калитки, скучал разморенный зноем пес, непонятной окраски. Лохматая, с застрявшим репейником, с одним повисшим ухом псина слабо отреагировала на наше появление. То ли была уверена, что от нас не исходит никакой опасности, то ли в принципе не верила, что кто-то может посягнуть на добро в небогатой хате.

     Папа подруги выгрузил наш багаж и повел в дом. Бабушка, приветливая и улыбчивая старушка, была очень похожа на Оксанку и своего сына. Такая же высокая и крупная, с рыхлым носом, с темными волосами, тронутыми сединой совсем немного, она вышла нам навстречу, вытирая руки о фартук. А приземистый дед пообещал угостить нас вкуснейшей рыбой, пойманной в Буге.

     Отец не долго засиживался, перекусив и дав распоряжения по нашему проживанию, он уехал в Харьков. А мы с подругой отправились бродить и знакомиться с окрестностями. Ну, верней, Оксанка мне устроила экскурсию. Мы спустились к оврагам по дороге, размытой сильными дождевыми потоками. В босоножки моментально набились мелкие камешки и пыль. Поэтому немного поколебавшись, мы разулись. Разогретая солнцем, корявая дорога довела нас до холмистого места, на котором выпасали скот.
 
     Немного оглядевшись и посчитав, что для первой прогулки достаточно, мы вернулись к дому. У бабушки было немного живности. Молоденькая козочка, большая корова, гуси и куры с цыплятами – вот и весь скотный двор. Корову выводили на выпас подальше к посадке. А коза паслась почти у дома.

     В обед бабушка предложила посмотреть еще одну их хату, расположенную еще ближе к реке.

     Низенькая, с деревянными ставнями на маленьких окнах, с сенями, в которых висела вешалка для одежды, стояли табурет с ведром воды и таз. Хатка была совсем небольшого размера. По сути в ней была только одна комната. Просто часть ее была отгорожена занавесками. Уголок, в котором стояли две небольшие железные кровати, считался спаленкой. У самой двери в горнице стояла черная газовая плита на две конфорки, а дальше размещались кухонный стол, буфет и стулья. Шкафа не было, его заменял, стоящий в углу, старый скрипучий комод с ящиками. Над ним висела маленькая иконка с лампадой. Освещалось помещение только старым выцветшим абажуром, поднятым под самый потолок.

     Интерьер был неказистым, но было чисто и для нас просторно. И нам очень понравилось это миниатюрное жилище. Старики предложили попробовать пожить здесь отдельно. Мы с радостью ухватились за эту идею. Устав от опеки взрослых, нам хотелось проявить самостоятельность. Немного позже дедушка принес из сада еще один маленький столик и настольную лампу.

     Из Харькова я и подруга привезли альбомы, краски для рисования. Так что нам обустроили уголок для творчества. Правда, свет в доме был тускловат, так что с любимым занятием мы располагались на двух низеньких подоконниках, приставив стулья.

     Едой нас снабжали старики. Но вечерами из свежих яиц мы на скорую руку готовили яичницу и собирали овощи к столу. Оксанка напомнила дедушке про обещание угостить нас речной рыбой. И уже вечером на нашем столе стояла дымящаяся сковорода с жареной рыбехой. Икру из самой крупной дед принес сырой, позже мы ее пожарили сами.

     Обустроившись на новом месте, прибравшись в доме, я и Оксанка решили пойти погулять. Под деревьями насобирали интересных сучков. В некоторых, причудливо изъеденных жуком-короедом, узнавались очертания каких-то рожиц. Решили усилить эти образы, применив краски.

     За старым сараем обнаружилось кладбище отслужившей свое посуды и кухонной утвари. Сваленные в кучу старые чугунки разного размера, щербатые кувшины и крынки с отбитыми ручками привлекли наше внимание. В голову пришла прекрасная идея использовать эти предметы для натюрмортов. А потом Оксана предложила расписать глиняные кувшины, объявив конкурс на лучшую работу. Я с воодушевлением ее поддержала, и мы принялись за работу. С собой у нас были и гуашь, и масляные краски. Для меня это был первый опыт работы с ними.

     В обед пришла бабушка и застала нас, увлеченных росписью. «Тю, а що ж вы на бытых глэчиках малюетэ?» - спросила она. И обещала для такой красоты выделить каждой из нас по новому кувшину, взяв с нас обещание, что по окончании работы мы кувшины оставим ей на память.
 
     Прошло недолгое обсуждение сюжетов и способов росписи посуды. Определились. Оксанка выбрала манеру росписи, традиционную для народного творчества.

     На ее кувшинах распустились и запестрели пышные цветы, травы, ягоды. А я предпочла выделить на крутых боках кувшина овальные медальоны и в них нарисовать на одном пейзаж, а на другом оленей.

               
     Моя роспись была проработана тщательней, с мелкими прорисовками, в пастельных тонах. Кувшины Оксаны были выполнены широкими смелыми мазками, выглядели ярче и нарядней. Когда предметы просохли, мы отнесли их на суд нашей творческой комиссии в лице деда и бабушки.

     Уж не знаю, действительно ли мои крынки понравились им больше, или старики таким образом просто решили морально поддержать гостью. Но в конкурсе победительницей объявили не внучку, а меня.

     Должна сказать, что и ее, и мои работы были хороши, но выполнены в абсолютно разной технике. И оценивать их наравне было трудно. Да и не относилась я к этой затее так серьезно, как моя подруга. Но она жутко на меня обиделась.

     Я никогда за пять лет дружбы не замечала в ней ни намека на завистницу. И тут на тебе! Она еще и выдумала, что я у нее украла идею расписывать медальонами. Я была поражена! Моя такая справедливая и объективная Оксанка вдруг стала завидовать, что я, не учившаяся в художественной школе, как она, заслужила похвалу от ее родственников. Какая-то чудовищная ревность вдруг проснулась в той, которую я не раз выручала и защищала от любых нападок одноклассников.
 
     Я попыталась оправдаться, объяснить, что она не права. Что просто у меня всегда лучше пейзажи и сюжетные картины выходили. Но Оксана для себя решила поссориться серьезно. И мои попытки сгладить ситуацию не увенчались успехом.
 
     На фоне разыгравшегося конфликта мы перестали разговаривать. И чтоб не сталкиваться ни с подругой, ни с вопросами бабушки, я просто перестала приходить на обед и ужин в дом стариков.
 
     Тогда бабулька сама, почуяв неладное, пришла в хату и вытянула из нас причину разлада. Оксанку она пристыдила, что к гостям так относиться нельзя, что глупо обижаться, если у кого-то не совпадает мнение с твоим. А потом сказала, что мы обе страшно талантливые и чудесные девочки. И что наши работы, хоть сейчас можно в магазине продать.

     Втроем мы отправились к столу в дом бабушки. Там обстановка окончательно разрядилась.  Но рисовать больше не хотелось. Поэтому мы решили найти какое-то другое занятие.

     Вспомнили, что бабушка хвасталась прекрасными шерстяными носками из вовны (на украинском это шерсть). Она рассказала, что многие из односельчан собирают овечью шерсть в оврагах. Овцы, бегущие через заросли колючек, кусты и чертополох, цепляются за них боками, оставляя на ветках клочья шерсти. Я предложила отправиться на пастбища за ней. Схватив две холщевые авоськи, мы двинулись в путь.

     И правда, по пути передвижения огромных отар мы собрали довольно объемные сумки шерсти. Серая, жесткая, с застрявшими в ней репяхами и колючками, она валялась и висела везде. Бабушка рассказала, что есть такие мастерицы, которые эту дикую шерсть приводят в порядок. Перебирают, моют, чешут и прядут пряжу. А уж из нее можно вязать что угодно, хоть тапки, хоть жилеты, хоть носочки с варежками.

     Я всегда была девочкой рачительной и хозяйственной. Поэтому меня грела мысль о том, какой подарок я привезу любимой маме! Какие замечательные теплые вещи она свяжет из этой шерсти для всей семьи! И я с воодушевлением все наклонялась и наклонялась, собирая шерсть и преодолев уже несколько километров. Оксанка стала поскуливать, что уже спина ломится, и вообще, сумки полные. А я все не могла остановиться, как будто можно было все поля обойти и всю шерсть собрать.

     Но все же ее мольбы были мной услышаны. Да и вечерело уже. Так вышло, что мы возвращались домой немного другой дорогой. В общем-то заблудиться там было невозможно. Хутор стоял на возвышенности и его было далеко видно. Просто в пылу погони за добычей мы сделали круг по полям. И обратную дорогу нам преградил огромный овраг. Он даже больше на яр походил. На крутых склонах еще было много повисшей на колючках шерсти. Я от жадности немного спустилась вниз, собрать самые большие пучки. И тут увидела череп.

     Я в детстве была абсолютно бесстрашным ребенком. Может, другая девочка на пороге сумерек с визгом убежала бы от такой находки. Только не я. Я раздвинула кусты, чтоб рассмотреть этот предмет повнимательней.
 
     Стоявшая наверху Оксанка, видеть его не могла. Она стала меня подгонять: «Ирка, ну, ты чего там застряла? Вылезай, домой пора!» Но меня раздирало любопытство, чей это был череп, и что произошло с животным. Мелькнула мысль о волках. Но тут мой взгляд скользнул дальше, вниз по склону. Оказалось, что я наткнулась не на одинокий череп. Чуть дальше лежал череп с рогами. Уцепившись одной рукой за ветку куста я второй подтянула находку ближе к ногам.
 
     Оксанка все спрашивала, что там, да что там. Я решила ей показать останки барана, схватилась сподручней за рог, а он раз и отделился от черепа.

     Моя толстая подружка изнывала от любопытства, но побаивалась скатиться с горы. Я ее успокоила и позвала спуститься.  Сопя и надувая толстые щеки, моя спутница присоединилась к раскопкам. Я очень обрадовалась приобретенному рогу. «А он тебе зачем?» - спросила задумчиво подруга, прикидывая в уме, не поискать ли и себе такой трофей. «А я отцу подарю. Он из него какую-нибудь красивую штуку смастерит», - ответила я. Но рог был какой-то не очень большой. Мне представлялось, что крутой, загнутый спиралью, отделанный чеканкой рог, мог украсить ужин в стиле грузинских застолий, наполненный вкусным вином.

      И пока я фантазировала, моя подружка осторожно перебираясь вдоль склона, наткнулась на более впечатляющие находки. Оказалось, что мы с ней просто набрели на могильник скота. Внизу на дне лежали трупы баранов. И еще не истлевшие, и уже состоявшие только из белых костей.

      Господи! О чем мы думали, спускаясь в этот ад? Но мне не было страшно ни капельки!

     Правда, Оксанка, указав мне на ближайшую голову, увенчанную крутыми рогами, сказала, что отвинчивать их мне придется самой. Я схватила барана за рог и стала с усердием тянуть его на себя. После нескольких попыток трофей оказался у меня в руках. Я от усилий, чуть на колючки попой не уселась. Второй рог никак от черепа отделяться не хотел. Молившая о пощаде Оксанка стала выбираться наверх, уверяя меня, что здесь ужасно воняет. Но если по правде, то на удивление от могильника не исходило почти никакого запаха. Она больше внушала себе, чем на самом деле чувствовала трупную вонь.

     Строго настрого приказав подруге держать язык за зубами о нашем приключении, я дома завернула рога в газеты и спрятала к кедам.
 
     Позже привезла родителям неожиданные подарки, чем вызвала их неподдельное изумление. Выгрузив из своих вещей мешок с вонючей грязной шерстью и разнокалиберными бараньими рогами, снятыми с трупов, я сияла от счастья. Они были настолько ошеломлены, что не сразу придумали, какое применение найти моим презентам. Однако через какое-то время папа смастерил прекрасную вешалку для шляп в прихожую, приладив рога на гладкую деревянную панель и использовав для декора подаренную мне каким-то придурочным ухажёром бронзовую пепельницу в виде Мефистофеля. Его лукавая улыбка заняла место на полированном мебельном щите. А мама таки нашла женщину, которая привела шерсть в порядок и за деньги спряла из нее пряжу.

     Однако это не все приключения, свалившиеся на нас в той поездке.

     Благодатное место, в котором располагался хутор, было прекрасно своей природой. Но у него был один недостаток – отсутствие магазинов. Оксанкины старики старались печь хлеб сами, а покупной экономили. Ближайший магазин располагался в ближайшей деревне Надеждовке. Она находилась аж в пяти километрах от нашего села. Но мы, пионерки, совсем не испугались расстояния и с энтузиазмом вызвались сходить за хлебом в Надеждовку пешком.

     То лето выдалось засушливым. Густая зелень, которая преобладала по берегу Буга, редела с удалением от реки. Дорога пролегала через степной участок местности. Так что на солнцепеке можно было только мечтать о тенистом дереве.

     Все же наша прогулка не стала для нас утомительной. Но это было до того момента, пока мы не набрали хлеба. Дело в том, что бабушка поручила хлеба купить много. В селе дешевый хлеб даже скотине давали. В необъятные веревочные сетки мы насовали по шесть буханок и черного, и белого. И тронулись в обратный путь.
 
     И уж с ношей обратная дорога показалась нам в двое, если не в трое, длинее. Солнце жгло нещадно, хотелось пить. Мы с Оксанкой плелись вдоль проезжей части, глотая пыль редко проезжавших машин. И вот на наше счастье какой-то дядька сжалился над красными, как раки, вспотевшими девчонками, гружеными авоськами с пыльным хлебом. Ни тени сомненья об опасности нас не посетило. Мы с трудом взобрались на высокие ступени гремучего грузовика. Дядька оглушительно грохотнул дверцей, которую мы никак не могли закрыть, и подняв тучу пыли с обочины покатил в сторону села.

     Село Люшневатое, основанное во второй половине 18-го века, а самые первые казаки осели здесь еще в конце 17-го, получило свое название от слова люшня. Люшня - часть воловьей телеги. Такая упорка дугою, надетая проухом на конец оси и продетая верхним концом в веночек, в гужик, взятый за грядку (полудробок); на оси, она приткнута чекою (историческая справка, взято из интернета).
 
     Корявая, ухабистая дорога, утрамбованная как камень, выметенная суховеями, трясла грузовик. Но мы были рады попутке. Добродушный дядька довез нас до поворота к хутору и, опустив на прощание сизое облако пыли на наши головы и многострадальный и так уже порядком почерневший хлеб, умчался по своим делам.

     Бабушка, узнав, что мы доехали на попутке, всплеснула ладошками: «Боже мий! А як бы ж вас куды-нэбудь завезлы, та вбылы? Нашо вы силы у ту тарантайку?» Неподдельный ужас исказил ее пухлое лицо. Ну, мы и сами уже понимали, что такую прогулку повторим вряд ли.
 
     Затем бабулька перевела взгляд на хлеб. Понятно было, что на стол он не попадет. И опару ставить просто срочно необходимо.

     Однако, такие промахи не отбивали у нас желание помочь по хозяйству. Тем более, что и родителям мы обещали жизнь стариков не осложнять. Я спросила, что могу сделать для бабушки на следующее утро. И она простодушно сказала: «Гони корову на выпас».
 
     Я пошла в хлев, открыла задвижку. Радостная застоявшаяся после дойки, корова, смешно вытянув шею, с мычанием вырулила из хлева. Уверенной поступью, виляя крутыми боками и помахивая хвостом, кормилица пошла с горки по грунтовой дороге. В моем понимании пастись корова должна была где-то на лугу. И я наивно думала, что вот сейчас увижу зеленый участок нетронутой травки и, похлопывая по заднице корову, направлю ее жевать свежую зелень.

     Мы шли-шли-шли, но травы так и не увидели. Однако растерялась только я. Корова, как крейсер, шла каким-то своим неизменным курсом. Так что никакая плетка мне не понадобилась. Мы с ней дошли до кромки зеленого колхозного поля, заросшего сладко пахнущей люцерной. Над сиреневым покрывалом цветущей люцерны раздавался пчелиный гул.

     Рогатая хитрюга прошла немного вдоль края к деревьям. Я подумала, что она совсем не глупа, выбрав тенистое место. Наверное, там и травка есть. Как я ошибалась! Опустив рога, корова ломанулась прямо в гущу поля. Я пыталась задержать скотину, понимая, что нам за потраву колхозного поля, может достаться от сторожа. А то и на бабушку с дедом заявление в милицию напишут.

     Ужаснувшись от пришедших мыслей в голову, я стала упираться и оттягивать корову назад к дороге. Ага! Два раза! Попробуйте сдвинуть с места 400 кг живого упрямства. Буренка распробовала вкуснейшую сладкую растительность и ни за что не хотела прерывать свою трапезу. Наоборот! Сопя и пуская слюни от удовольствия, пятнистая красотка жмурила свои прекрасные глаза, и стыдливо отворачиваясь, все чавкала и продвигалась в глубь высокой травы.

     Разозлившись на корову, я как следует уперлась, выставив вперед ногу и натянув веревку, обвязанную вокруг ее шеи. Но рогатая упрямица мне не уступала. Сделав, такой же шаг вперед, она копытом встала прямо на мою ступню. Я чуть не описалась от боли! Теперь уже, сыча и подвывая, я старалась спихнуть огромную тушу со своей ноги.

     А корова как раз дорвалась до самых сочных кустиков люцерны. Моргая длинными черными ресницами и отгоняя хвостом настырных слепней, обжора осталась безучастной к моим мольбам, стонам, ругательствам и слезам. Дотянувшись до ее задницы, я стала лупить ее ладонями, но мои шлепки для нее были, как слону – дробина. В ответ корова отхлестала меня по физиономии хвостом. Затем на секунду оторвалась от своей еды, шумно выдохнула, и как будто сжалившись, все же сошла с моей уже посиневшей ноги.
 
     Моя борьба была проиграна. Корова сама себе на уме, через какое-то время, спокойно отправилась восвояси. А я плелась за ней вверх по дороге к дому, хромая и глотая слезы. Проклиная себя за то, что вызвалась на роль пастушки, зареклась подходить к рогатому чудовищу. Лучше б вместо Оксанки картошку села чистить!

     Дома я с возмущением стала рассказывать о своей беде. А бабушка сказала, мол, корова и сама знает, где ей еду искать. Чего с ней бороться? Всегда корову в колхозное поле пускали. Она с краю поест и никому вреда никакого нет. А я всерьез боялась, что в меня солью выстрелят, как в расхитителя социалистической собственности.

     Все посмеялись над моим простодушием. Мне же было не до смеха. Чудом я избежала серьезной травмы. Шутка ли, 400 кг ногу давило. Могли и кости раздробиться. Но к счастью все обошлось. Только, если б пришлось писать сочинение, как я провела лето, я бы этот эпизод не упоминала, во избежание насмешек.

     Жара, не отступавшая уже несколько дней, погнала нас с подругой к реке. В этом месте когда-то была основная переправа через Южный Буг. Она была очень востребована у чумаков, возивших соль возами. Люшни на их повозках ломались часто. Желающих отремонтировать было достаточно. И впоследствии возле переправы появилась мастерская, в которой эти люшни изготавливали.

     Мост через Южный Буг между селами Голосковым и Люшневатым был очень особенным. Он больше походил на насыпную дамбу с двумя шлюзами, над которыми просто на рейки постелили огромные металлические листы. Над одним из пролетов металл прогнулся так, что листы висели всего за метр от воды. Однако по словам местных жителей даже груженые тяжелые грузовики беспрепятственно переправлялись с берега на берег. В то время дамба и старый мост были в удручающем состоянии.

     Но этот немного запущенный вид придавал большей живописности месту, где мы решили искупаться. Да и помыться как следует с мочалкой уже было пора.
 
     Мы схватили принадлежности, полотенца, одели купальники и рванули к реке. С верхнего уровня дамбы в вымощенный канал падала вода. Вот под этими мощными струями водопада мы и решили помыться. Спустились вниз по скользким зеленоватым тесаным камням и намылили головы. Упругие струи лупили нещадно по голове и плечам, но отступать было поздно, волосы необходимо было промыть как следует. С наслаждением потерев друг друга губкой и смыв мыло, счастливые от ощущения свежести и чистоты, мы стали дурачиться и визжать, шлепая друг друга постиранными трусами.

     Наивно полагая, что в этом уютном уголке мы развлекаемся одни, шумели и смеялись, не заметив подкравшуюся ватагу местных мальчишек. Это нам их слышно не было из-за шума падающей воды. А наш смех, многократно усиленный эхом, дошел до подростков.

     Они стали отпускать в наш адрес пошлые шутки, ржать, как молодые жеребцы. Почувствовав угрозу, я предложила Оксане быстро выбираться на берег и бежать в людное место. Не понимали, что у пацанов на уме. Мы не были трусихами, но они были старше, и их было больше. Испытывать судьбу было глупо. В то время антагонистические проявление между сельчанами и городской молодежью иногда приводили к нешуточным стычкам.

     Смахивая мокрые пряди волос, прилипающие к лицу, я и подруга понеслись, как могли, по склону вверх к пляжу. Мальчишкам нужно было сначала перебраться через мост, а затем уже догнать нас у реки. Разгоряченные погоней, они улюлюкали, требовали остановиться.
 
     Отстающая Оксанка стала им кричать, что сейчас придет ее дед и молодчикам будет не до смеха. Мальчишки немного замедлили бег. Но я все же запрыгнула в воду, оставив на берегу свои вещи. Заплыв подальше, звала подругу. Но она от бега так запыхалась, что не стала заходить в воду. Да и преследователи почему-то больше мне внимание уделяли. Пара из них все же отправилась в заплыв, пытаясь меня нагнать в реке. Вот только дурачки не понимали, что затеяли состязание с профессиональной пловчихой. Скоро они устали, выбрались на берег, и не обращая внимания на присевшую в песок испуганную Оксанку, убрались с пляжа. К тому времени я почти доплыла до противоположного берега. В своем новом стильном махровом голубом купальнике, загорелая, я ощущала внутреннюю силу.

     Переждав еще некоторое время, мы вернулись домой. Старикам о погоне рассказывать не стали. Иначе в тот же день наши самостоятельные прогулки накрылись бы медным тазом. А мы, несмотря на опасность и адреналин, наслаждались свободой.

     Кроме дамбы и развалин старой водяной мельницы в округе можно было посмотреть на странную церквушку. Церковь Святой Параскевы Пятницы – главная достопримечательность небольшого села Люшневатое. Есть информация, что возникла она на месте простой каплицы и строили ее в "оборонном стиле". История ее интересна.

     Село Люшноватое появилось на карте Украины в XVIII веке. Оно имело стратегическое значение так как именно здесь проходила переправа через Южный Буг. Невысокая, но заметная достопримечательность, стояла на пригорке. Архитектура храма довольно проста: прямые оштукатуренные стены, высоко расположенные окна и двускатная крыша. Внешне она была похожа на простой амбар. Были предположения, что ее строили подобным образом для защиты от татар. Но в те времена это уже было неактуально. Есть еще версия, что ее архитектура связана с тем, что изначально церковь была греко-католической часовней, которую построили здесь польские магнаты. Известно, что именно в последние десятилетия польского господства в этом селе возвели греко-католическую каплицу, т.е. часовню или молельню. А затем в 90-е годы ХVIII века ее сделали православной. И в 1809 году здесь была возведена современная церковь Святой Параскевы (историческая справка, взято из интернета)

     Я обратила внимание на эту достопримечательность именно потому, что мою бабушку звали Прасковьей или на старославянском Параскевой.

     Следующая неделя в гостях у родственников моей подруги прошла гораздо спокойней. Мы еще раз сходили на пастбище за овечьей шерстью. Помогли деду собрать яблоки. Они уже созрели до такой степени, что то и дело опускались на наши макушки, когда мы сидели на телеге под старой яблоней. Урожай был знатный, ветки под тяжестью плодов просто до земли свисали. И нужно было дерево освободить от бремени, чтоб ветви не надломились от ветра.

     Часть яблок по поручению старших мы порезали и на льняном покрывали оставили сушиться на солнце. Оксанкина бабушка, как и моя, любила заготавливать сухофрукты для вкуснейшего компота.

     Пришло время возвращаться домой. Немного чумазые, с выбеленными на солнце прядями отросших волос, обнявшись на прощанье, загрузились в машину к папе подружки. Снова приехав только на день, распил с дедом по чарке, сходил с нами в наше жилище. И на следующий день стал собираться в обратный путь. Уже тронувшись, он в машине, обернувшись к нам, спросил: «Ну, как живы?» Мы и правда, похудели немного. Обычно бабушки раскармливают внучат. Но нам же не сиделось на месте. Увидев, счастливые улыбки на наших смуглых мордахах, папа Оксаны выдохнул: «Ну, и хорошо!» Как мы дрыхли в машине! Мы даже писать не просились почти до самого Харькова.

     На Диканевке мне оказывал внимание соседский мальчик. Я помню, только его имя Саша. Он был похож на цыгана. Каждый раз, когда я приезжала к бабушке, он умудрялся меня встретить у калитки своего двора. Окликал по имени, подходил и смущенно опустив взгляд вниз спрашивал: «Как живешь, как в школе?» Я рассказывала новости, и короткая беседа заканчивалась. Вечерами Саша приходил к нашему двору. Напротив стояла скамейка, на которой мы собирались поиграть в «колечко-колечко». Мальчишка испытывал видимое волнение, прикасаясь к моим ладоням и вкладывая в них таинственный предмет, олицетворяющий колечко. Он поднимал на меня глаза с трепетавшими ресницами и задерживал свой взгляд. Так продолжалось несколько недель. Потом я уехала в летний лагерь.

     В один из родительских дней мама сообщила, что меня дома ждет сюрприз. Она не хотела говорить, что это было. А по возвращении домой вручила мне пухлый конверт. Не очень аккуратным почерком с ошибками были написаны и моя фамилия, почему-то с двумя «н», и адрес. Вместо обратного адреса и фамилии в графе было нарисовано сердце, пронзенное стрелой.

     Я схватила письмо и умчалась в сад. В конверте лежал небольшой лист бумаги с какими-то значками. Точки, тире и буквы немного озадачили. А потом я поняла, что весь небольшой текст письма написан азбукой Морзе. В конверте еще находилась страница из какого-то журнала, где был перевод знаков в буквы.

     Пришлось сбегать домой за чистым листиком бумаги и карандашом. По истечении небольшого отрезка времени передо мной на коленях оказался переведенное на человеческий язык послание. В нем Саша писал, что он очень скучал эти несколько недель разлуки. Рассказал, что у него появилась собака, сообщил ее кличку. Спрашивал, когда я вернусь в город и планирую ли приехать на Диканевку.

     В конце красными чернилами выделялась одна строка.  На ее перевод ушло немного больше времени. Просто, как оказалось, Саша написал ее с ошибками. «Ира, я тубя очень лублу! Приежай скрей!» Его ошибки вызвали мой смех.

     И тут в сад пришла мама. Инстинктивно я скомкала все бумажки и спрятала за спину. Она потребовала показать ей письмо. Пришлось выдать ей свой секрет. Она прочитала и оригинал, и перевод. После чего недовольно сказала: «Ну и жених, даже в любви признаться без ошибок не может! Такой же тупой, как и его папаша!»

     Я спросила, что она знает об этой семье. Мама сообщила, что в юности с отцом Саши была знакома и у них был какой-то конфликт. В подробности не вдавалась, но посоветовала не связываться с этой семейкой. «Да и вообще, и тебе, а уж тем более этому мальчишке, нужно об учебе больше думать. Пусть учится писать грамотно, а женихаться еще успеете!» - жестко отрезала мама.

     На районе совсем недалеко от нас в переулке жила многодетная семья. В ней были мальчики и девочки разного возраста. Но почему-то общаться мне хотелось только с одним из мальчишек. Виталик был старше меня на два года. По совпадению он носил ту же фамилию, что и моя бабка по отцу. Она в девичестве ее носила.

     Парень был выше меня, но все же я бы сказала, что он не отличался высоким ростом. Всегда очень смуглое лицо, впрочем, как и у всей его семьи, не расставалось с широкой улыбкой. Темные, с белесыми прядями, волнистые волосы были всегда коротко стрижены. Карие насмешливые и прищуренные глаза. Когда он улыбался, чем-то меня напоминал. Мои глаза тоже при улыбке превращались в хитрые щелочки. Сутуловатая стройная фигура в простой непримечательной одежде. Только изредка я видела его одетым летом в модную цветастую рубашку. Он расстегивал много пуговиц, открывая жилистую шею и ключицы. Совсем не тянул на красавца. Но в нем чувствовалась какая-то внешняя свобода, которая всегда меня в людях привлекала.

     Виталий приходил на вечерние посиделки у двора Сашки Охрименко. Мы играли в «колечко-колечко», фанты на желание, в «фигура замри». У него была манера смотреть на меня, улыбаясь, опустив голову и немного склонив ее набок, как-то из-под челки. От этого чуть лукавого взгляда как-то по-особенному теплело в животе.

     Когда все ребята расходились по домам, мы еще немного разговаривали у моей калитки. Я бы и еще постояла, но требовательный голос бабушки прерывал наши невинные свидания. Однако я их очень ждала. Старалась принарядиться в силу моих скромных возможностей. Дело в том, что на каникулах мама не сильно заботилась о моем гардеробе. Мне выдавалось пару футболок, одна из них совершенно мальчишечья поло в полоску с воротником и пуговичками спереди, джинсы, шорты и единственное непритязательное платье. Ну, еще белье.

     Из этих вещей было сложно составить какой-то нарядный комплект. Ситцевое платье было снабжено отвратительными, какими-то старушечьими куцыми крылышками, отороченными волнистой деревенской тесьмой. Расцветка платья голубого в сиреневый и белый цветочек тоже особой изысканностью не отличалась. Поэтому я его надевала, а сверху напяливала еще футболку поло, бело бежевую, чтоб избавиться от вечно скомканных крылышек-недомерков. Она доходила до талии. А ниже выглядывала только присборенная коротенькая юбка от платья.

     Я нашла местечко за шкафом, где пальцем стирала немного голубой краски с мелованных стен (потертостей бабушка не видела). И использовала побелку, как тени. Едва-едва придав нежной голубизны векам. Но однажды бабушка таки заметила, что выгляжу я как-то не так: «Ира, а ну посмотри на меня! Ты что красишься?» Я стала убеждать бабушку, что ей показалось. Рассказала, как однажды папа чуть внимательней пригляделся к взрослеющей доце, обнаружив вдруг, что у той густые черные, как смоль брови. Не поверив на слово, отец жирно послюнявил палец и стал тереть мне брови большим пальцем. На нем не оказалось никакой краски, и папины бровки удивленно взлетели вверх: «Ты смотри и правда настоящие, не крашенные!» Бабушка расхохоталась и оставила меня с моим нетронутым макияжем.

     А я довольная, что удалось ее обвести вокруг пальца, выпорхнула на улицу. Виталик тоже появился несколько минут спустя. Вскоре в начале улицы показался его старший брат. Он шел от железнодорожного полотна. Завидев нас, приветственно помахал. «О, Виталя, якая дивчина с тобой! Это твоя невеста?» - заставил нас обоих покраснеть брат. Виталик покосился на меня. Потом широко улыбнулся: «Ну, может и невеста». Я промолчала на обе фразы.

     Об их семье ходили всякие не очень приятные слухи. Поговаривали, что родители были нечисты на руку. А отец семейства и вовсе мотал когда-то срок. Но, во-первых, кто из послевоенного поколения иногда не промышлял мелким воровством. И многие на районе Основа были бывшими зеками, как и мой родной дядька. А во-вторых, именно хулиганистые и какие-то мальчишки-босяки нравились мне гораздо больше, чем пай-мальчики. Только Коля был исключением.

     Чтоб не вызывать пересуды мы не стали прогуливаться в переулке у двора Витальки. Да и ходить там было трудней, чем на улице. Весь Двинский переулок был засыпан песком, в котором грузли ноги. Так расположен он был, что с улицы суховеем сносило весь песок именно туда.

     Виталик так и остался моим детским приятелем. Некоторый налет романтики наших редких встреч с возрастом испарился. Он стал учиться в каком-то училище. Впрочем, учеба его никогда не привлекала. А я учиться любила. Может это, и не только, не способствовало развитию нашей взаимной симпатии.

     Моя мама всегда подхватывала модные новинки. Только-только в Советском Союзе стала попадаться в продаже джинсовая ткань. И маме посчастливилось приобрести достаточный отрез для пошива наимоднейших джинсов для всей нашей семьи. Она дотошно изучала по журналам и чужим моделям ширину швов, особенности покроя, цвет ниток, чтоб максимально приблизить внешнее сходство с оригиналами.

     В то время были очень востребованы всевозможные оригинальные детали на джинсовых вещах. Особой популярностью пользовались плетеные элементы декора: пояса, карманы.

     У меня появились джинсы с плетеными задними карманами и поясом. И летом я стала самой модной девочкой на Жуках.

     С родственниками отца мы все общались очень редко. Даже папина родная сестра Алла своими приездами нас радовала не часто. Ну, и соответственно, брата своего, Сережу, я тоже редко видела. Но в один из своих приездов тетка узнала, что мы получили квартиру. Понятно, что отец пригласил сестру в гости.

     А в это время мама отхватила у спекулянтов чудные туфли лодочки. Их отличали и форма, и цвет своей стильностью. Глубокий бордовый с перламутром лак, острый носок и тонкая, средней высоты, шпилечка делали эти туфли просто шикарными. Они лежали в шкафу в ожидании праздничного торжества. Все равно какого. Однако мама ссылаясь то на отекшие ступни, то на воспалившуюся косточку на большом пальце все никак не могла набраться смелости надеть обновку. Праздники проходили один за другим. А туфли неземной красоты так и оставались лежать неношеными в своей картонной коробочке.

          Приехала тетка. Вели, закономерно, разговор о тряпках, как все молодые женщины. Делали друг другу комплименты. Мать делилась новостями и хвасталась обновками. И хоть тетя Алла и располнела к тому времени, все еще оставалась довольно привлекательной особой. Она много курила, могла и выпить лишнего. Но не забывала ни про косметику, ни про наряды. Мать, сокрушаясь по поводу своих стоп, показала тетке туфли. Объяснила, что пока не было возможности их выгулять на празднике.

     Алчный огонек запылал в глазах родственницы: «Ой, Томка, какие чудесные лодочки! Продай!» Мама сначала опешила от такого поспешного предложения и отказалась. Но тетя Алла стала канючить, что, мол, у тебя они уже вон сколько времени провалялись. А ей они просто позарез нужны. Мама уже не так категорично сопротивлялась предложению.

     Я присутствовала при этой сцене. Тетка еще и цену стала сбавлять. Может, мама ей уступит некоторую сумму. Туфли были и правда совсем недешевые, импортные. Я попыталась несмелыми возражениями маму образумить, намекая, что она больше никогда такой вещи не найдет. А туфли можно было попробовать сдать в растяжку.

     Однако тетя Алла вполне резонно на это заметила, что скорей всего при растяжке лак может треснуть. Обычные кожаные туфельки выдержат такую процедуру, а эти – неизвестно. Так и уплыли нарядные и очень модные лодочки в Воронеж, поблескивая глубокими искрами перламутра. Их необыкновенный благородный цвет отпечатался в моей памяти. Маме чуть-чуть бы повременить с продажей. Я бы подросла и уже через два года с удовольствием сама носила бы эту красоту. Тем более, что их классический стиль еще очень долго не выходил из моды.
               
                Шестой класс

     Новый микрорайон я осваивала постепенно. Незнакомые улицы и переулки старых застроек привлекали больше, чем наш еще полупустынный квартал. И, хоть в доме и пахло привычно свежей краской, все же до окончательного завершения благоустройства было еще далеко. Где-то строились новые магазины. Но в старый гастроном наша семья ходила чаще. Он и находился ближе. А в нем поставили новые аппараты для изготовления мороженого. Они назывались фризеры для мягкого мороженого.

     Это были новинки технического прогресса. Продавщицам облегчили задачу. Теперь тетка у прилавка не должна была круглой ложкой ковырять монолитную замороженную сладкую массу, засовывать получившиеся шарики в вафельный стаканчик или креманку и поливать его фруктовым сиропом.

     Автомат при нажатии рычага выдавливал в вафельный остроконечный рожок, толстого червяка из кремообразного мороженого. Тот уютно укладывался спиралью в рожок. Вот и все дела.

     Мороженое сразу трех видов помещалось в контейнерах такого аппарата. Ванильное, шоколадное и фруктовое. Мне полюбилось оно даже не из-за вкуса. Интересно было наблюдать за процессом выдачи сладкого лакомства. Хоть и стоило оно дороже. Фризер стоял прямо на прилавке. Так что весь процесс был виден в подробностях.

     В новом доме жило много детей разного возраста. Нашей малышке новый детский сад, куда она отправилась по достижении двухлетнего возраста, понравился сразу.
 
     Я подразнивала сестренку тем, что пыталась у нее что-то отобрать. Иногда это было то, что отнять было невозможно, но малявка все равно смешно жадничала. Я хваталась за ее пальчик и приговаривала: «Чей пальчик? Мой? Сейчас я его себе заберу!» Девчушка выдергивала ручонку, прятала ее, прикрывая второй ладошкой и, неправильно расставляя ударение на букву «и» в слове, произносила: «Нет! Адай! Ато мое паличек!»

     Наша Люля с удовольствием заходила утром во двор детского учреждения. Но с таким же удовольствием быстро направлялась к выходу с игровой площадки вечером. Я забирала ее с прогулки, прихватив из дома ее любимую игрушку. Синий крокодил из пластмассы на желтых колесиках очень ей полюбился. Этот транспорт ей подарил, кто-то из родственников.

     Подойдет иногда знакомый к ней с вопросом: «Ой, Юлечка, что это у тебя?» Она с готовностью и нежностью в голосе объясняла : «Ата татадильчик!» Юлька отличалась обостренным чувством собственности. Мы приучали ее делиться. Как только кто-то приближался к ней с просьбой позаимствовать на время игрушку, ребенок настойчиво требовал ее назад. Пряча за спину, склонив головенку на бок она внушала: «Адай, ата мое иглушка! Ата мое татадильчик!»

     Ничем непривлекательный крокодильчик служил ей и для того, чтоб перевозить кубики, и для того, чтоб покатать куклу, и для того, чтоб самой проехаться. Боясь раздавить обожаемого крокодила, Юлька помогала ему во время движения перебирая ножками. Крокодил страшно и натужно гремел пластмассовыми колесами по асфальту, но не ломался. Верой и правдой отслужил положенный срок, а затем, потеряв одно колесико, отправился в огромный картонный коробок на пенсию.

     Еще одной любимой игрушкой моей младшей сестрички стал волосатый коричнево-рыжий орангутан. Его девочке подарили на день рождения. Этот достаточно внушительный по размеру мягкий монстр служил малютке ночным нянем. Он помогал ей засыпать в кратчайшие сроки. Если  не справлялись с убаюкиванием ни родители, ни я, то на помощь вызывали этого Мики. Имя эта мягкая игрушка получила в честь обезьяны из советского детского фильма, снятого в 70-е.

     Все дети с удовольствием смотрели трогательную и увлекательную историю «Но;вые приключе;ния До;ни и Ми;кки» — художественный фильм, созданный творческим объединением «Экран» в СССР в 1973 году.

     Семья Иванченко состояла из четырех человек. Тетя Шура стала приятельствовать с моей мамой. Глава семьи, дядя Ваня, работал где-то ведущим инженером, жена тоже была инженером на каком-то предприятии. Их сын был на три года старше меня, звали его Вова. А младшая дочь Леся была ровесницей нашей Юли.

     В выходные дни либо соседка приводила дочку к нам в гости, либо мы свою малышку отправляли на седьмой этаж. Наша Юлька была очень общительным ребенком, обладала достаточной живостью и фантазией, чтоб организовать какую-то интересную игру. Но Леся была до того флегматичной, что расшевелить ее и вовлечь в общее действие было невозможно. С угрюмым видом она могла часами наблюдать за возней нашей малявки и не произнести ни слова. Но мои родители мирились с такой компании для дочери, может, и не самой веселой. Но хоть квартиру не разносили, играли спокойно, давая возможность взрослым заниматься своими делами. Парочку девчонок лишь время от времени заходили проверить родители.

     Леся была мало того, что совершенно неинтересным ребенком, но еще и некрасивым. Девочка надувала и без того развесистые губы. Это придавало ее внешности какую-то придурковатость. У нее были темные волосики, через которые торчали лопоухие ушки. Она была заметно кривонога. И при этом совершенно молчалива. Но интеллект при этом имела соответствующий ее возрасту, просто не любила общаться. Тетя Шура приводила ее к Юле именного для того, чтоб раскачать дочку и приобщить ее к детским совместным играм, заставить больше разговаривать.

    Как только у нашей Юлечки появилась мягкая игрушка Мики, наш папа заметил, что несимпатичный ребенок была сильно похожа на Лесю. С тех пор он настойчиво менял имя обезьянке. Придет Юльку укладывать и обезьяну несет: «Люля, смотри кто к тебе пришел! Леся твоя!» Мы отца стыдили, переживали, что однажды он не сдержится и выдаст эту обидную для ребенка шутку в присутствии кого-то из семьи девочки. Ужас! Но повлиять на отца не могли. Дразнился он долго. Лишь повзрослев, внешность Леси как-то выправилась. И надо сказать, что и моя сестра находилась с ней всегда в прекрасных отношениях, и девушка смогла замуж выйти.

     А старший брат Леси от нее почти ничем не отличался. У парня не так бросалась в глаза непривлекательная внешность. Он нормально учился в школе, хоть и не отличался многословностью. Всегда со всеми соседями был вежлив, хоть и прятал глаза, когда здоровался. Я с ним пыталась заводить беседы. И как-то смогла вытянуть, что он увлекается нумизматикой. К тому времени у меня от всей моей коллекции старинный денег мало что осталось. Но где-то в загашнике лежала купюра Екатерининской эпохи. Я об этом рассказала парню.

     Вы бы видели, как он в миг преобразился. В глазах проснулся интерес и сверкнули живые огоньки. Он с просительным выражением лица вымолвил: «Ой, что ты говоришь, правда, Катенька?» Я подтвердила. «А можно посмотреть?» - попросил сосед. Вечером я зашла к нему в гости и принесла купюру. Вова бережно взял ее в руки и стал рассматривать. Потом достал свои альбомы с монетами. Мы медленно перелистывали увесистые страницы. Вова сказал: «Да, у меня такой деньги еще нет». Я протянула ему банкноту: «Забирай!» «Не жалко?» - с сомнением в голосе спросил Володя. Я ответила, что у него большая достойная коллекция. Он этому увлечению посвящает много времени, а у меня раритет просто валяется в шкатулке. Глаза парня засветились счастьем, и он тут же нашел место в альбоме для своего нового экземпляра.

     С тех пор Вова при встрече со мной глаза не прятал. Стеснительная и одновременно благодарная улыбка неизменно посещала его лицо.
 
     Расскажу подробней об остальных наших соседях. На первом этаже слева квартиру получил мясник из нашего магазина. Хороший и добрый мужчина, высокий и очень симпатичный, совсем не был похож на мясника. Непривычно стройный, интеллигентного вида, дядя Вася жил с женой и дочкой Леной, первоклашкой. Его жена, полноватая брюнетка, чаще всего ходила в косынке, завязанной по рабочему назад и в цветастых платьях. И была похожа больше на крестьянку из украинского села. Улыбчивая, но какая-то странноватая.
 
     Только через несколько лет соседям в полной мере открылась тайна их семьи. Еще девушкой эта соседка окрутила парня, забеременела. Он вынужден был жениться, когда она была уже на большом сроке. А теща скрыла от Василия, что его теперь молодая жена всегда была больна шизофренией. Болезнь периодами накрывала девушку. И не имевший серьезных намерений парень, встретившийся с ней всего пару раз не замечал серьезного недуга. А болезнь еще больше проявилась именно после родов. Приступы сумасшествия учащались год от года, проявляясь в начальной стадии весьма своеобразно. Женщина выглядела возбужденной, начинала генеральную уборку в доме, со старыми вещами выбрасывала и нужную домашнюю утварь, мыла окна и оглушительно пела. Нужно отдать должное, что пела она хорошо, любила народные песни. Пока дочь Аленка была маленькой ее приступы можно было легко купировать.

     Все бы ничего, если б эта больная сумасшедшая женщина нашу семью не напугала до смерти. Когда наша Юля училась в первом классе, соседка выкрала ее после школы. Все обошлось. Но мы окончательно поняли, что женщина не вылечится никогда.
 
     Затем соседка перестала узнавать людей. И однажды бросилась на мужа с ножом. С тех пор ее активные фазы стали чаще сопровождаться агрессивными проявлениями. Внешне она тоже сильно изменилась. В один из приступов женщина, будучи не в себе, голая взобралась на подоконник и стала мыть окно в кухне, распевая песни и оглушительно хохоча.

     Дядя Вася был вынужден отправлять жену на длительное лечение. Девочка очень редко видела маму. Ей рано пришлось вести хозяйство вдвоем с отцом.

     На втором этаже у семейной пары были две девочки старше меня. Дядя Саша, общительный высокий сутулый мужчина. Много курил возле подъезда, и всегда приветливо общался по-соседски со всеми жильцами. Его дочери наоборот росли совсем нелюдимыми. Младшая, полная, была по возрасту мне ближе. Но никогда со мной не дружила. Из ее уст только приветствие долетало изредка до моих ушей. А старшая уже где-то работала. Она была в отца, достаточно высокой, сухопарой девушкой с блеклой внешностью и некрасивыми очками на лице. Звали ее Галя. Лишь пару раз она приходила к моей маме, как заказчица, на пошив брюк.
 
     На третьем этаже жили Ира, ее родители и ее младшая сестрень. Отец, крупный, полный мужчина с женой и двумя дочерьми. Дядя Вова и тетя Таисия приятельствовали с моими родителями. Старшая дочь, Ира, стала моей одноклассницей. А младшая девчушка ходила в один сад с моей младшей сестричкой. Ирка была очень крупной, высокой и рыхлотелой девочкой. Из-за ее полноты никто не замечал довольно миловидного личика, красивых волнистых волос рыжеватого цвета, зеленых миндалевидных глаз. Она была похожа на свою маму, а полнота ей досталась от отца.
 
     Девчонка очень комплексовала по поводу своего избыточного веса. Одевалась невзрачно в мешковатые вещи. И ее никто и никогда не видел встречающейся с парнями. Взрослеющая девочка с завистью поглядывала на более удачливых в этом плане подруг. Но и их у нее почти не было. Ира была неглупой, но уж очень тихой, скромной и стеснительной. Училась в основном на тройки. Очень любила свою младшую сестру Наташу и возилась с ней не меньше, чем я со своей.

     Но со мной она испортила отношения почти сразу после вселения, когда у нас появилась Джера. Собака у нас без ошейника и намордника никогда из подъезда не выходила. А Иркина сестра все же ее испугалась. Когда открылись двери лифта и малявка сходу рванула внутрь кабинки, мы еще не успели выйти. Естественно ребенок небольшого роста почти столкнулся с огромной собачьей мордой на уровне своего лица. Но уж моей вины в том не было. Джера детей обожала и никогда на них не лаяла. А что у девочки нервы не выдержали и она расплакалась, так надо было ребенка приучать дожидаться, пока лифт освободиться, а не влетать в кабину, не глядя.

     Ну, и после этого случая Ирка пришла ко мне домой разбираться. Стала орать, что она мою собаку отравит или убьёт, не помню. Вот только я была не из боязливых. И со мной так разговаривать никому не позволялось. Я сказала, что если соседка не уберется, я ее с девятого этажа спущу. Мои предупреждения девица проигнорировала и стала наступать, подавляя своей массой. Я не долго думая хряснула по физиономии дебелую одноклассницу, развернула ее за плечи и подтолкнула к лестнице. Не дожидаясь ее реакции, ушла в дом.

     С этого момента мы больше никогда не общались, игнорируя друг друга. В августе следующего года класс отправили в колхоз на сбор помидоров. Расселили ребят в спортивном зале местной школы. Условия были спартанские. В огромном неуютном помещении расставили раскладушки в два ряда и уложили девочек. Мальчишки разместились в двух классах.

     Естественно, вечером начинались перебежки из зоны мальчишек к девчонкам. Они их пугали и старались заглянуть в момент переодевания. Хохот, шутки, озорство. Обычная возня взрослеющего молодняка с еще не пробудившейся до конца сексуальностью.

     Ирке тоже хотелось заигрываний со стороны мальчишек. Но ее преследовало обидное и несправедливое прозвище Чушка. Девочка была чистюлей, хозяйственной и уютной. Но ее еще никто по достоинству не оценил. Внимания ей не хватало. Тогда она решила сама на себя его обратить.

     В углу зала стояло большое старое зеркало в полный рост. Умывшись перед сном, расчесав волнистые волосы и распустив их по плечам, Ирка подошла к зеркалу в сиреневой комбинации. Повертев полными бедрами, провела по взрослой пышной груди руками, вдохнула и громогласно изрекла: «Какая же я красивая! И кому это все достанется?» Фраза прозвучала так громко, что ее даже эхо повторило. Последовала немая сцена. Все девочки замерли молча, прервав все свои занятия и открыв рот.
 
     Оглянулись на Ирину. Кто-то прыснул, думая что та шутит. Но стало понятно, что девочка говорит совершенно серьезно. Однако, ей не хватало умения одеваться со вкусом, кокетничать. Ну, и похудеть действительно не мешало бы. Ира Чухиль осталась старой девой до тридцати пяти лет. Я об этом узнала, уже приезжая к родителям с мужем из другого города. Мы случайно встретились у дома. И странное дело, совершенно свободно разговорились, делясь подробностями своей жизни, восполняя пробелы после многих лет.

     И внешность Иры меня в тот момент поразила. Она изменилась, очень похорошела. И совсем не портила ее так и оставшаяся при ней полнота. У нее были ухоженные руки, красивый макияж. Одета была в строгий темно-зеленый костюм с юбкой карандаш. На ногах модные туфли на каблуке. Если б я была мужчиной, обязательно обратила бы на нее внимание. Поинтересовалась о ее личной жизни. Она работала в мужском коллективе. Детей у нее не было, но она жила с мужчиной уже несколько лет. А про детские распри и склоки никто из нас не упомянул.

     На четвертом этаже жила семья с старшим сыном и дочерью. Родители были инженерами. Мне они не понравились. Что-то в них отталкивало. Какая-то напыщенность, неискренность и чванливость. Мать, высокая брюнетка с тонкими накрашенными губами и стриженными под горшок волосами, одевалась в твидовые костюмы и строгие платья. А разговаривала всегда будто через силу. Отец семейства и вовсе был молчун в роговых очках. Лишь прожив некоторое время в одном доме, стала известна их фамилия. У меня был одноклассник в старой школе Виталик Змий. И выяснилось, что эти соседи тоже были Змий, их родственники. Вот такое совпадение. Мы с этой семьей не общались толком, только «здравствуйте» и «до свидания». Здоровалась эта чопорная мадам с таким видом, будто делала одолжение. И лишь их сын был более общительным.

     На пятом этаже жил хулиганистый мальчишка. За всю жизнь мне ни разу не хотелось с ним общаться. Его дразнили Зоопарком, почему, не знаю. А имени его так и не узнала.
 
     Он однажды сбил с ног мою младшую сестру, выбегая из подъезда. Мы возвращались зимой из детского сада, а этот придурок вылетел из подъезда, как сумасшедший. Я на него наорала. Сосед полез драться, ну я и приложила его, не долго думая, прямо в пятак.
 
     Только со временем он стал более степенным, где-то отучился, даже, по-моему, женился. Я неожиданно встретила его в доме у моей мамы. Он пришел на примерку. Оказывается с некоторых пор Зоопарк стал постоянным клиентом, заказывая маме пошив брюк. В располневшем и выглядевшем солидным и респектабельным мужчине, одетом в кожаное пальто и норковую шапку, я едва могла узнать соседа через много лет.

     В квартире на пятом этаже жили две семьи с детьми. Марина и Света были совершенно блеклыми девчонками. Старшая Маринка рано забеременела и в свои восемнадцать лет уже была отягощена дочерью Миленой. А Света была гораздо младше меня и общих интересов у нас не было.

     Но вот их сосед, мальчишка на год младше меня, навсегда остался для меня загадкой. Его родители вполне приятные люди, всегда приветливо разговаривали с соседями. Пацан же, учившийся в другой школе, меня и моих подруг сторонился. И хотя видно было, что он общительный, смешливый толстяк, все же дружбы не завязалось. Мы его обзывали Кабачком за его комплекцию. Короткое «привет» - это все, чем мы обменивались.

     Однако жизнь предоставила нам возможность все же понять друг друга лучше. Как-то я поздно возвращалась домой после прогулки. В то время я уже училась в техникуме на последнем курсе. Стояла на остановке у метро, ожидая троллейбуса. Очень пьяный парень стал приставать. Я отошла от него подальше. Пьянчужка не отставал, пытался обнять. Мычал, матерился, злясь на то, что я его отталкивала. Я уже было собралась убежать на другую сторону дороги, но выпивоха цепко вцепился в мою руку, больно сжав локоть. Я рванулась, повысив голос. Никто на помощь не приходил, хоть на остановке и находилось несколько человек.

     И в тот момент, когда я уже собиралась вцепиться ногтями в пьяную морду, меня опередил чей-то кулак. Очень вовремя подкатил троллейбус. Мой спаситель отдернул меня от потерявшего равновесие хулигана и затолкал в троллейбус. И сам вскочил следом.

     Теперь я имела возможность и поблагодарить, и рассмотреть парня. Одетый в синюю ветровку, с рюкзаком за плечами, высокий и полноватый, он показался мне знакомым. Он тоже слегка улыбнулся, узнав меня: «Ты дочка Белан?» «Ага, спасибо тебе!» Смущаясь, рассказал, что еще выйдя из метро заметил мою потасовку, только в темноте не было видно, что соседку придется выручать. И все… Как и всегда, мы замолчали. Так, молча, и доехали домой. Кабачок попрощался и ушел почему-то в другую сторону, к магазину. Странный парень.

      Шестой этаж делили несколько семей, с которыми мы поддерживали отношения. Семья Кравченко, дядя Витя и тетя Рая, тоже имели детей. Старший Толя был младше меня. А Младшая Ира была почти ровесницей нашей Юли.
      Про шестой этаж я расскажу немного позже. Семья этих соседей стала для нас очень близкой. Их старшая Света стала моей подругой. Еще была маленькая Наташа.

     Седьмой этаж по признанию всех соседей стал неблагополучным. С одной стороны жила семья моей лучшей подруги. Дядя Володя с тетей Тамарой имели двоих детей. С младшей Светой я очень подружилась. А Леша, старший, иногда присоединялся к нашим прогулкам или празднованиям дней рождений.

     А вот напротив проживало семейство потомственных проституток. Причем, это не фигурально выражаясь, а в прямом смысле слова. Но это еще не все «достоинства» соседок. Старшие представительницы семейки были еще и алкоголичками. Семья, состоявшая только из бабского батальона (из бабки, матери, старшей дочери Ирки и младшей Витки) была неприятна всем жильцам.
 
     Запутанные любовные истории со сменой мужей были самыми безобидными, тянущимися шлейфом за всеми. Бабка соблазнила и увела мужа своей дочери. Старшая в возрасте школьницы, стояла на учете в милиции. Младшая, моя ровесница лечилась от венерических заболеваний.

     От их морального облика соседи были в ужасе. И не удивительно, что я враждовала и со старшей, и с младшей девчонками. Всю жизнь меня не покидала сильнейшая брезгливость при встрече со всеми представительницами семьи Усовых. Испитый и прокуренный сиплый голос Витки мне был противен и раздражал.

     Но самое омерзительное было то, что моя мама во время ссор позволяла себе сравнивать меня с младшей шлюшкой, если ее настораживало что-то в моем поведении. Пришла поздно: «Ты что, как Витка шляешься?» Увидела меня с мальчиком на прогулке: «Что себе позволяешь? В подоле ребенка принесешь мне, как их старшая». И так далее.

     Я уже рассказывала, что на седьмом этаже проживала семья, с которой у нас сложились весьма приятельские отношения. Тетя Шура с мамой поддерживала дружбу, разделяя общее увлечение литературой. Мы обменивались книгами для чтения, покупали за макулатуру книги. Несколько раз к маме соседка обращалась с просьбой сшить брюки и т.д. Юля дружила с младшей дочерью Иванченко. Старший сын Вова учился в последнем классе школы.
      
     На восьмом этаже, под нами жила еще одна подобная семейка алкашей. В их квартире проживали Наташка, на год младше меня, с шестилетним братом Вовкой. Родители всю жизнь цеплялись к моим. А Наталья дружила с Виткой, что автоматически определяло ее в стан моих врагов. Им было очевидно мое отношение к их персонам. Не раз Наташка и Витка предпринимали попытки то наладить со мной отношения, то наоборот обострить. Так что драки между нами случались регулярно. Рядом с ними в однокомнатной квартире бобылем жил еще один алкаш, которого за всю его непутевую жизнь не видел трезвым никто. Он спился и отправился на тот свет. А повзрослевший сын соседей, Вовка перебрался в его квартиру.

     Вот такое детское окружение досталось мне при переселении.
 
     А новый район в те годы еще отличился страшными криминальными историями. Школа была выстроена буквально впритык к старому аэродрому. Он стоял возле лесопарка. Впоследствии выстроили еще гаражи, которые отделили школьную спортивную площадку от леса.
 
     В лес ходили все. Гуляли мамаши с колясками, бабушки с внуками, молодежь сбегала с уроков в лес. И совсем недалеко от людной довольно широкой дорожки, протоптанной толпами народа, в самом центре большой поляны стоял огромный дуб. Вокруг лежали стволы поваленных деревьев и стояли срубы для отдыха и посиделок. Вот на этом самом дубе и повесился один школьник лет одиннадцати. Его нашли прогуливающиеся бабульки.

     Какое-то время походы в эту часть лесопарка прекратились. Но народ привыкает ко всему. Этот дуб дал название месту. Желая указать направление движения, все говорили: «Свернешь от повешенного мальчика налево». Или объясняли дорогу: «Мимо мальчика-висельника пройти прямо метров двести…» Версий этого жуткого происшествия было много, но ни одна не подтвердилась. Одни говорили, что ребенка до самоубийства довели сверстники. Другие распространяли слухи о жестокости в семье. Но обстоятельства его смерти так и не прояснились.

     А совсем под носом в нашем дворе на ступеньках, ведущих в подвал стоящего напротив дома, была изнасилована и задушена маленькая второклашка. Самое ужасное, что торцевая стена этого дома, возле входа в подвал была разрисована яркими картинами с мультяшными героями. Очень долго родители тряслись за своих детей, потому что маньяка никак не удавалось изловить.

     Новая школа встретила меня тоже не очень дружелюбно. И как всегда в моей жизни пришлось зарабатывать авторитет при помощи кулаков.
 
     К классе 6 «Б» один из мальчишек в первый же день решил надо мной поиздеваться, введенный в заблуждение моей обманчивой внешностью. Я была тощей, желтокожей, с синяками под глазами, с кривыми ногами и ревматическими коленками, похожая на недокормленного цыпленка-подростка.  В общем, синяя птица из советских магазинов.

     Классный руководитель, Людмила Борисовна, представила меня в новом классе и разрешила сесть за четвертую парту в центральном ряду. Я пошла на место. Один из пацанов, нагло улыбаясь подставил мне подножку. Естественно, я неуклюже растянулась к верху задом на полу между рядов парт. Довольное ржание прокатилось по всему помещению. Учительница смех пресекла и начала урок.

     Наглец думал, что его удачная шутка останется без ответа. Только не на ту нарвался. Прозвенел звонок. Я не дожидаясь, пока мальчишка, Серега, выйдет из класса, подошла и с силой толкнула его в проходе. Он обернулся и собирался ответить. Я первая стукнула его по физиономии. У него от неожиданности лицо перекосило. Но больше со мной связываться никто не рисковал. Было понятно, что за мной не заржавеет дать сдачи любому обидчику.

     Я дралась с мальчишками, иногда с заносчивыми девчонками. Устраивала акции неповиновения, деля класс на тех, кто за и, кто против, если нужно было бороться за справедливость. Уходила с занятий, если считала, что у меня есть важное неотложное, как мне казалось, дело. Например, организовать спасательную операцию для собаки, попавшей в беду. Ну, и много такого, что никак не могли одобрить взрослые, случалось в моей детской и подростковой части жизни.
   
     Уже в новой школе я организовала саботаж урока труда. Дело в том, что нерадивые уборщицы, следившие за чистотой в туалетах, вынесли в переполненные уличные контейнеры использованную туалетную бумагу. Туалетов было несколько, и бумаги скопилось много. А тетки высыпали ее, не прикрыв контейнеры крышками. На улице стояла очень ветреная погода. Сильными порывами ветра всю бумагу разметало и разнесло по всему школьному двору. Даже на кустах живой изгороди красовались испачканные листки.
 
     И вот учительница труда на спаренном уроке решила руками шестиклассников прибрать территорию. Из инструментов нам выдали только палки, которыми мы должны были накалывать бумажки и складывать в ведра. Я сказала: «Бумагу, с дерьмом собирать не буду!» Педагог пригрозила двойками за два урока. А я ответила, что, если даже двойки поставит в четверти, чужое говно подбирать не стану. Пусть убирает тот, кто такое допустил на территории школы. Ко мне подтянулись еще человек 10 из класса. Двойки мы все-таки получили. Но сожаления по этому поводу я не испытывала. Хотя маме пришлось объяснить снижение оценки в четверти.

     В шестом новом классе я подружилась с несколькими девочками. Весной одна из них, Женя, пригласила меня на день рождения. К новому коллективу я уже привыкла, но все же предстоящая вечеринка с мальчиками одноклассниками вызвала некоторое волнения. Этот день для меня был важным. Я чувствовала, что некоторые мальчики мне симпатизируют, хотя я никого не выделяла. Я помнила о Коле.
 
     Однако в силу своей естественной кокетливости все равно хотела выглядеть красиво. Мама сшила мне рубашку из шелка стального цвета, с манжетами на коротких рукавах, острым воротником и планкой на пуговицах. А в комплект к ней выкроила очень модный фасон джинсового сарафана с открытой спиной и завышенной талией.

     Такой фасон сарафанов и платьев актуальным оставался еще очень долго.

     У меня были кустистые, как у Брежнева, брови, густая шевелюра на голове.
Красивый наряд, тонкие дорогие капроновые колготки и модная прическа сделали меня уверенней. Я взяла в руки коробку с подарком и оправилась к подруге. Сначала все гости чопорно поздравляли именинницу, скромно выбирали более незаметный уголок в комнате. А за тортом и чаем завязался веселый шутливый разговор. Общение стало более непринужденным. Мальчишки стали раскованными, поставили модную пластинку на проигрыватель. Я тоже включилась в беседу. Положила руки на стол и подалась вперед к кому-то из собеседников.
 
     В нашем классе были девочки близнецы. Лена и Люда учились очень хорошо. Особенно сильны были в точных науках. Они никогда никому не давали списывать задачи на контрольных. Но если Лена была просто прилежной ученицей, то ее сестрица отличалась еще и изворотливостью.

     Бывало такое, что Люда была не готова к уроку. Она симулировала плохое самочувствие. Ну, скажи ты с места, что не знаешь ответ на вопрос. У нас это не каралось сразу неудовлетворительной оценкой. Так нет же, она выходила к доске, а затем падала в обморок. Этот номер повторялся уже несколько раз, пока ее все же не сдала ее же родная сестричка. Их не любили в классе именно за то, что они не умели хранить чужих тайн.

     В этот период весь СССР захлестнула мода на фирменные полиэтиленовые пакеты. Особенно ценились пакеты из-под импортных сигарет с фильтром. Мечтой всех молодых людей были надписи Marlboro или Kent. Пакеты с логотипом ультра модных джинсов были вообще недоступной роскошью.

     А на смену этому повальному увлечению пришли льняные сумки и из мешковины в стиле хиппи или гранж. Сшитые из двух парусиновых прямоугольников, с веревочными ручками и трафаретным рисунком. Тематика чаще всего была музыкальная. Было большой удачей найти такую авоську с изображением музыкального исполнителя, который для тебя лично был кумиром.

     Впоследствии наши умельцы впечатлились скрытым спросом на такие товары и стали массово выпускать и пакеты, и текстильные сумки. Но вот качество еще страдало. Краска с этих изделий быстро облезала, а ткань на сумках рвалась.
 
     Но мне страшно повезло с родителями. Мама, имея связи с фарцовщиками и спекулянтами, захаживавшими к ней в ателье, приобрела пакет с надписью Kent. И прослужил он мне очень долго. А у папы нашелся старый парусиновый автомобильный тент. Он был грязноват, но зато очень прочен. Мама сшила нехитрую суму. И в мастерской вставила пистоны для веревочных ручек. Еще она где-то раздобыла целую ленту поддельных матерчатых бирок. Настрочила их в хаотичном беспорядке на сумку. Вышло забавно, стильно и неповторимо.

     В классе было много ребят, как и я, любивших чтение. Мы обменивались книгами из собственных библиотек. А иногда то, что никак не могли доверить чужим рукам, приносили в школу и читали на переменах. Однажды нам пришла в голову устроить коллективное прослушивание книги. Чтецом вызвалась быть Инна. Она читала с выражением, выходило интересно. Перемены пролетали незаметно. Один из ребят, не помню кто, принес книгу документально рассказывающую про Великую отечественную Войну. Я помню, в каком шоке были все одноклассники, когда мы перелистывали фотографии, сделанные в концентрационных лагерях. Фашисты сами в подробностях фотографировали все зверства и опыты над людьми, даже над детьми и беременными женщинами. Ужас еще долго не отпускал нас.

     А после уроков Инка пригласила меня и еще пару девчонок к себе домой смотреть альбомы Бидструпа. Художник карикатурист из Дании вызывал неудержимый хохот у нас своими забавными рисунками.

     Так как в старой школе осталась моя подружка-толстушка Оксанка, она служила связующим звеном со старыми друзьями. Приезжала в гости, привозила новости. А от меня передавала записочки Коле Голику, мальчику, в которого я была тайно влюблена. В одной из них предлагала ему приехать к школе после занятий, чтоб после долгого перерыва снова увидеться. Прошло пару недель. Уже не особо надеясь на встречу, как-то после уроков выйдя на крыльцо школы, я краем глаза заметила две фигуры, присевшие на низкую ограду вдоль дорожки.

     В одном из ребят узнала вытянувшегося за год Кольку. Второй подросток был мне мало знаком, он был новеньким среди моих прежних одноклассников. Мальчишка Вовка, со смешной фамилией, сдружился с Николаем и приехал на встречу со мной за компанию.

     Я сделала вид, что не заметила их, заливисто смеясь над какими-то совсем несмешными фразами своих подруг, продефилировала походкой манекенщицы мимо ребят.  Дождавшись оклика, эффектно повернулась на высокой танкетке и, обворожительно улыбаясь, воскликнула: «О, мальчики, привет! Откуда вы здесь?» Колька вздернул брови от удивления и бесхитростно меня выдал подружкам: «Ты ж сама сколько раз просила приехать!»

     Вот в этот момент я его и возненавидела. То есть, ему совсем не хотелось меня увидеть. И он, как я, не видел сны в предвкушении этой встречи. Для вежливости расспросив про учебу, про сестру, я быстро распрощалась. И расставшись со своими подростковыми переживаниями, первыми чувствами и разочарованиями, вычеркнула из своей жизни симпатичного, кучерявого мальчишку. Я похорошела и понимала, что легко найду замену объекту обожания.

     В новом классе некоторые мальчишки не раз пробовали мой характер на прочность. Один из них, Андрей, невысокого роста, крепкий паренек с русыми прямыми волосами, зачесанными на прямой аккуратный пробор, несколько раз отпускал в мой адрес довольно неприятные колкости. Он хорошо учился, а с моим появлением в классе «А» почувствовал конкурента в учебе. Мне нередко доставались похвалы от учителей. За что и невзлюбили некоторые ребята.
 
     Андрей долго задирался, пытаясь вывести меня на конфликт. Однако моя способность при помощи острого языка справляться со сложными ситуациями выводила его из себя. Он часто садился в лужу в перепалках со мной. Выдвинув вперед нижнюю челюсть и открыв рот, порой долго соображал, что ответить на мои уколы.

     И однажды отомстил подленько и низко. Я, заходя в свой подъезд, обнаружила, что на табличке с фамилиями жильцов, где еще со времен вселения наша была написана через «и», ошибка была исправлена синим фломастером, а напротив строки жирно выведено слово СУКА. Лично у меня совсем не оставалось никаких сомнений, кто это мог сделать.

     Отец вечером ругательство стер. А я в школе на перемене подошла к Андрею и сказала: «Что, Андрюха, в лицо высказаться смелости не хватает, так ты по ночам пакостишь мелко? А помогал тебе кто? Ведь до таблички просто так не дотянуться. Она высоко висит. Тебе, недомерку, видимо, пришлось с собой табуреточки нести, да?»  Нашу ссору слышали все. Народ, довольный зрелищем чьего-то позора, подтянулся и ехидно хихикал, ожидая от подростка достойного ответа. Но парень не нашелся, что сказать. Осмеянный и покрасневший быстро ушел в класс.

     С тех пор я стала замечать на себе его насупленный, но уже без злобы взгляд. В нем проглядывалось что-то новое. Какая-то заинтересованность что ли. Через несколько дней Андрей после школы дождался меня у ступеней. Я хотела пройти мимо, но парень преградил мне путь. Я внутренне напряглась, готовясь дать отпор. Он, кривовато ухмыляясь и нервно почесывая макушку, произнес совершенно неожиданную для меня фразу: «Ир, погоди! Я этого не делал!»

     Я понимала, что он врет, но хочет, хоть и неуклюже, извиниться и оправдаться. Молча кивнула ему. Одноклассник поплелся следом к дому. Он жил напротив, через школьный двор. Так что еще некоторое время я слушала его мычание. Слегка выдвинутая вперед челюсть, придавала его чертам немного глуповатое выражение. Стало его чуточку жаль. В другой раз я бы морду набила за оскорбление и вранье, а тут как-то смягчилась.

     Андрей почувствовал, что гроза миновала: «Ты в бадминтон играешь?» - совершенно не к месту выпалил мой провожатый. Я была поставлена в тупик таким переходом от ненависти к дружбе в наших отношениях. Стояла и соображала, что ответить, в чем подвох? «Да-а-а, играю, а что?» - протянула неуверенно.

     Лицо мальчишки осветилось улыбкой: «В восемь жду тебя на площадке у школы, поиграем?» Повернулся и быстро пошел в свою сторону. Я пришла вечером со своими ракетками и воланом, он – со своим инвентарем.
 
     Мы молча начали игру. Странное состязание недавних врагов переросло в веселую игру очень быстро. Бегали, смеялись, подшучивали над взаимными промахами. Попрощались где-то часа через полтора. В сумерках воланчик уже был еле различим. Теплые и довольные улыбки на прощание, взмах рук.

     Дома я, анализируя все предшествующее и сам турнир, сделала вывод, что одноклассник оказался совсем неглупым парнем, раз нашел такой способ погасить вражду.

     У меня появился еще один воздыхатель. Звали его Гена Авернихин. Он был на два года старше меня и учился в восьмом классе. Если отстраненно рассмотреть его внешность, мальчишку можно было бы назвать даже симпатичным. Одевался или в форменный синий, или иногда в серый школьный костюм. Он был среднего роста, со спортивной фигурой. Пшеничного цвета волосы были коротко стрижены. Тонкий, но вздернутый нос и распахнутые голубые глаза, производили обманчивое впечатление доброго и наивного парнишки. И только тонкие неестественно алые, постоянно влажные, губы чаще всего были сжаты в нитку. Именно эта деталь выдавала в нем жестокую и вспыльчивую натуру.
 
     Навязчивые приставания этого мальчишки отравляли мне жизнь. Он преследовал меня в школе и после занятий. Твердил, как заведенный: «Ты будешь моей женой!» Это было не только неуместным, учитывая мой нежный возраст, но и пугающим. Его одержимость часто перерастала в агрессию в тех случаях, когда я прилюдно отвергала его ухаживания. Он удерживал меня на переменах, старался дотронуться к лицу, погладить по щекам, по спине. Избегая его прикосновений, я старалась удрать, а то и стукнуть его. Но мальчишку такой отпор только раззадоривал.
 
     Генка знал, что я зимние вечера провожу на катке. Дожидался меня там и все время мешал кататься. То шапку с головы сдернет, приходилось за ним гоняться. То повалит в сугроб, то снег за шиворот насыплет. Его неуклюжие заигрывания приводили к тому, что я просто приходила в бешенство. А он еще и дразнился: «Эй, цапля длинноногая, не поломайся!»

     Издевки и преследования продолжались до конца учебного года. И даже трудовая повинность в школе не проходила без надоедливого пацана. Генка увязался за мной хвостом, когда я утром шла в опустевшую школу.

     В то время перед тем, как полностью насладиться долгожданными каникулами, все школьники, не имеющие освобождений от доктора по причине хронических заболеваний, обязаны были отработать некоторое количество часов по благоустройству школы. Заводили специальную тетрадь, где фиксировали число и время, отработанное в школе, а также вид работ. В последней графе учителя ставили отметку об отработке. Уклониться от работ не было никакой возможности. Работа была несложной и разнообразной. Кто-то должен был покрасить забор, кто-то в библиотеке работал над починкой учебников, девочки чаще всего отмывали стены и окна. Мне досталась работа по покраске школьных парт.
 
     И вот я, облачившись в халат, шла по коридору в каптерку к уборщице, за кистью и порцией краски с маленьким ведерком. Сзади ко мне подлетел Генка, пытаясь схватить за полы халата. Отбиваясь от мальчишки и шипя, как змея, я метнулась в тесную коморку. Фатальная ошибка! Он тут же захлопнул дверь, отрезав мне путь к отступлению. Полумрак помещения подтолкнул моего преследователя к попытке поцеловать. Хищное выражение лица и шепот: «Ну, что, попалась?» - не предвещали ничего хорошего.

     И только чудом я избежала прикосновения его губ к моим, как дверь с силой толкнули снаружи. Фигура уборщицы тети Маши, выросла в проеме. Она сходу уловила происходящее, угрожающе подперев бока руками протянула: «Та-а-ак, это что такое? А ну марш отсюда оба!» Я была ей так благодарна в эту минуту. Прошмыгнув под ее локтем, со всех ног понеслась в класс и успела закрыться в нем на щеколду.
 
     И уже спокойно принялась красить парты. Краска неимоверно воняла. Не спасали открытые окна. Глаза щипало. И вскоре я просто стала безостановочно чихать. Но проветриться на улицу я не выходила, опасаясь снова столкнуться с прилипалой.

     Жизнь на последнем, девятом, этаже давала массу преимуществ. Из наших окон весь микрорайон был виден, как на ладони. Внизу через дорогу стоял детский сад сестрички. Слева от дома находилась моя школа. Справа от нашей многоэтажки располагался институт ХАИ, в котором я позже стану получать образование. Чуть дальше за рядом пятиэтажек была спортивная площадка, теннисные корты, бассейн, футбольные и волейбольные коробки и шахматный клуб. А между домами стоял летний кинотеатр. Представьте, какая красота, не выходя из квартиры смотреть летним вечером кино прямо с балкона.

     Иногда вместо фильма на этом пятаке устраивали дискотеки и танцы для возрастной публики. Для этих мероприятий просто сдвигали к периметру асфальтовой площадки все скамейки.

     Вот на такие дискотеки иногда меня отпускала мама. Развлекаться можно было исключительно до десяти вечера. Хотя очень хотелось остаться подольше. В толпе мальчишек, живших в пятиэтажках я приметила симпатичного паренька. Он выделялся не только необычной рубашкой, красной в белый мелкий горошек. Мне нравилась его модная стрижка на гладких каштановых волосах, мягкий открытый взгляд. Я слышала, как к нему обращаются товарищи по имени. Парнишку звали Игорь.

     Одела свое любимое платье из розового кримплена с белыми воротничком, манжетами и пояском под пряжку. Эту пластмассовую деталь моего наряда папа сам выточил на работе. Платье сшила мама. Премиленький фасон граничил по своей актуальности с подростковой и взрослой модой. Платьице было коротеньким, с расклешенной юбкой из 6-ти клиньев. И подобные модели, сочетающие розовый и белый цвет, встречались часто в модных журналах. Я в нем выглядела еще трогательно невинной девчушкой, однако становившейся постепенно молодой девушкой.

     Вышла в первые ряды на танцплощадку. Призывно улыбалась. Раскачивалась в такт музыке, рассчитывая, что приветливой улыбкой привлеку внимание и заставлю мальчика пригласить меня на танец. Парень меня явно заметил, но отчего-то подойти не решался.

     Так продолжалось из раза в раз. Я приходила на танцы, находила Игоря глазами, посылала ему взгляды, поощряя к знакомству. А он стоял в оживленной толпе мальчишек, и не собирался танцевать. Обидно было тем более, что желающих со мной потанцевать было, хоть отбавляй. Но они же мне не нравились. Этот таинственный паренек долго занимал мое внимание.

     Но разгадка его поведения пришла случайно. Я по обыкновению пошла однажды в церковь на Троицу и там увидела Игоря, прислуживающего батюшке. Так вот почему он не обращал внимания на девочек. Оказалось, что Игорь был семинаристом. Он готовил себя к служению Богу очень серьезно. Больше я этого парня не видела. У него была своя особая судьба.

     Мое взросление и формирование тела почему-то стало очень привлекать совершенно взрослых мужчин. И это было очень опасно. Я эту опасность чувствовала каждой клеточкой, вела себя достаточно осторожно, стараясь не попадать в двусмысленные и неприятные ситуации.

     На каникулах у бабушки я встречалась с соседскими девчонками. Круг моих ровесниц был немногочислен. Поэтому нас всегда объединяли общие игры и времяпрепровождение. Наши родственники, племянник бабушки Паши Вова с женой, после смерти деда Ивана, бабушкиного брата, решили сдавать в аренду его комнату. В ней поселился невысокого роста молодой мужчина лет двадцати пяти. Часто после работы он и родственнички проводили время за рюмкой. А под вечер квартирант выходил со двора и присаживался на лавке у калитки.
 
     Он пристально наблюдал за нашими играми, иногда отпуская какие-то шутки и реплики в нашу сторону. Разыгрывая какие-то бытовые сценки, мы проходили по улице, то якобы в магазин. То, схватив миниатюрное ведерко, неслись к колодцу за водой.

     И однажды, когда я в легком ситцевом платьице, с босыми ногами, с развевающимися на ветру отросшими прядями волос, с полным ведром воды, возвращалась к дому, жилец подскочил и преградил мне дорогу. Схватил ведро за ручку, пытаясь его выхватить, и пьяно выдохнул мне в лицо: «Может, тебе помочь?» Я отпрянула, отказалась и потянула ведерко на себя. «Вечером за водой придешь, я все же тебе помогу», - произнес жилец. Прозвучало это как-то пугающе.

     Не знаю, откуда пришло понимание, как нужно себя повести в этой ситуации. Но где-то внутри поднялось какое-то сопротивление и смелость дать отпор. Мне было чуть больше двенадцати лет, а подвыпившему лбу шел третий десяток. Я выдернула из его руки ведерко и окатила парня водой. Он не ожидал этого, стал открывать рот, как задыхающаяся рыбка, и ладонью утирать лицо. А я, отбежав на несколько метров, пригрозила: «Подойдешь, я ведро побольше приготовлю!» И скрылась за железной калиткой.

     Еще одна ужасно неприятная ситуация с престарелым Дон Жуаном произошла летом. На море я ехала с папой, мамой и сестричкой. Компанию составили приятели из соседнего подъезда, семейная пара.

     У них был мальчик Олег – ровесник нашей Юли, и девочка Галя, ровесница мне. Дядя Саша рослый симпатичный мужчина любил активный отдых, как и мои родители. Он был спокойным и добродушным по характеру. Его жена тетя Нина составляла такой разительный контраст с ним, что это сразу бросалось в глаза. Сварливая, вечно чем-то недовольная бабенка пилила мужа непрестанно. Совсем несимпатичная, коротконогая, низенькая, толстенькая, она совершенно, как казалось, не подходила такому статному, видному мужику. Но он почему-то беспрекословно терпел ее склочный характер. Дядю Сашу было жалко, его спасало то, что папа постоянно предлагал какие-то занятия, в которых женщины участия не принимали.

     С маленьким Олежкой тетя Нина носилась, как с грудным, взращивая в нем, нешуточный инфантилизм. А Галя, хоть и занималась, как и я , плаваньем, совсем не стала мне интересной. Правда, я к тому времени уже оставила спорт, а она ходила в бассейн на занятия по плаванью с аквалангом.

     Имея автомобиль, мы решили расположиться в кемпинге близ Евпатории. Установив палатку на свободном месте, огляделись.

     Слева и справа расположились семьи с детьми. У одних соседей были маленькие дети. А справа соседствовал дедушка с внуком моего возраста. Они были то ли из Грузии, то ли с Кавказа. Родители обрадовались такому окружению.

     К морю надо было пройти через пляж. Пляж был большой. На нем стояли навесы с деревянными топчанами. Их занимали очень быстро семьи с маленькими детьми. И лучше это было сделать утром пораньше, пока была возможность найти свободное место как раз напротив своего машино-места.

     Поначалу гостеприимство и доброжелательное отношение к нам со стороны старика воспринимались естественно. А потом постепенно его поведение стало меня немного напрягать и настораживать. Я ловила какой-то неприятный, горящий взгляд на своей точеной спортивной фигурке, быстро загоревшей под южным солнцем. Толстопузый дед кавказской национальности то виноградом угоститься зазывал, то про температуру воды спрашивал, приблизившись ко мне в плотную. Меня поразил сальный взгляд, следивший, как капли соленой воды стекают с волос к груди и скрываются в купальнике.

     В неприятном эмоциональном напряжении я провела несколько дней. Но вскоре до нас донесли известие, что дед с внуком совсем скоро уезжают домой.

     Инстинктивно стала деда сторониться. А когда я себя почувствовала нездоровой и мне пришлось отказаться от купания, я осталась в палатке. Родители ушли к морю, а я, лежа, увлеченно читала привезенную книгу.
 
     Видимо, заметив мое отсутствие на пляже, старикан оставил внука на попечении моих родителей и подкрался к моей палатке. Благо она была застегнута на молнию.
 
     Похотливый старик стал на полусогнутых ногах нарезать круги вокруг палатки, пытаясь увидеть меня в крошечном окошке для проветривания. Он с сильным акцентом шепотом вызывал меня на улицу, признавался в любви, мне, несозревшему подростку. Звал с собой уехать и обещал осыпать золотом и носить на руках.
 
     Это было так пошло, смешно и страшно одновременно, что я боялась даже дышать. Опасаясь пошевелиться и выдать себя шуршанием, я лежала, зарывшись под покрывалом, дрожа и обливаясь потом. Живот разболелся нещадно, в горле пересохло, а старый козел все не прекращал своих попыток заставить меня выйти.

     Правда, ему хватило ума не прикасаться к палатке и не пытаться проникнуть в мое убежище. Наверное, все же сомневался, что именно в палатке я нахожусь. И благодаря своей выдержке я одержала победу. Старый хрыч ушел снова на пляж. А на следующий день утром они с мальчиком уехали.

     Вообще, эта поездка к морю запомнилась несколькими неприятными, оставившими осадок, событиями. Любящий дед подарил мне старинный серебряный медальон. Это был образок с изображением Черниговской Богоматери. Я очень любила эту чудную вещь. Носила ее, не снимая.

     Во время отпуска мы ходили за продуктами пешком к рынку. И вот на базаре ко мне подбежал молодой мужчина и вперился глазами в мой медальон. На мой вопрос, что ему нужно, не отвечал. Протянув руку схватился за цепочку и крикнул: «Продай!» Я вырвалась с криком: «Пошел вон!» - и прибавила шагу. Мужчина не отставал, объясняя на ходу, что он коллекционер, что именно такой вещи не хватает в его собрании. Я твердила слово «НЕТ».
 
     Через день, когда мы пришли за фруктами, сцена повторилась. Мужик словно караулил меня и вырос рядом совсем неожиданно. Теперь уже папе пришлось объяснить ему доходчиво, чтоб он отстал от меня. Только жажда приобретения, как навязчивая идея, мужчину не покидала. Он еще не раз окидывал меня ненавидящим взглядом, проходя мимо.

     Но, видимо, негативная энергия, исходившая от этого любителя антиквариата, была настолько сильна, что этот подарок от меня ушел. Во время купания в море цепочка непонятным образом расстегнулась и соскользнула с моей шеи. Вышла из воды я уже без образка. Охватило чувство незащищенности. И еще долго я прикасалась по привычке к тому месту на груди, где уже не было Богоматери.

     Вечерами на окраине кемпинга вдали от палаток подростки и молодежь собирались посидеть у костра, послушать музыку, доносившуюся из приемников. Ребята постарше приносили портативные кассетные магнитофоны с записями популярных зарубежных исполнителей. Мы давно все перезнакомились и, сидя на изгороди из туфа, подпевали шлягерам.

     Я сдружилась с одной девочкой, сверстницей. Вдвоем было легче влиться в сообщество молодежи, сложившееся до нашего приезда. Наше внимание привлек парень лет семнадцати. Он был очень симпатичным, высоким, светловолосым, спортивным. Только какая-то неестественная сутулость как-то не вязалась с его телосложением.
 
     Мы познакомились, его звали Валдис, приехал из Прибалтики. Завязали разговор о музыке, об увлечениях. Нас объединяло занятие спортом. Выяснилось, что парень серьезно увлекался гонками на мотоциклах. Я ему рассказала про свою травму, после которой пришлось оставить плаванье. А он поделился, что приехал на море восстанавливаться после серьезной аварии на соревнованиях.

     Валдис сильно разбился, поломался и перенес операцию на сердце. Лишь днем, когда мы встретились на пляже стала понятна причина его сутулости. От самой шеи через всю грудь проходил неровный, еще багровый, широкий шрам. Было страшно представить, какую травму и боль перенес молодой паренек!

     У меня от ужаса и жалости выступили слезы. Переглянувшись с подружкой, я увидела, что и она испытывает точно такие же эмоции при виде исковерканной и вдавленной грудной клетки. Он очень жалел, что занятия мотоспортом пришлось прекратить. Но был твердо уверен, что возобновит тренировки, как только станет возможным. Хотелось парня как-то приободрить, поддержать, зарядить оптимизмом.

     Я думала, что теперь мы еще тесней будем общаться с Валдисом и днем, и вечерами. Но моя подружка оказалась проворней меня. Когда она успела назначить встречу в мое отсутствие? Ума не приложу! Но каждый раз, приходя на вечерние посиделки к общему месту сбора, обнаруживала, что моя подруга и Валдис отправились гулять по окрестностям, не пригласив меня в компанию.
 
     Настроение мое испортилось. Было ощущение какого-то, может и незначительного, но все же предательства. Я больше не искала встреч ни с приятельницей, ни с Валдисом. И хотя практически в начале знакомства мы все обменялись адресами, переписываться я с ними тоже не стала.

     По приезду в Харьков отношения с нашими попутчиками, соседями, стали угасать. Мы так устали от их постоянных перебранок, что совсем не хотели еще хоть когда-нибудь оказаться в одной, как говорится, лодке. Так, просто по-соседски здоровались, перебрасываясь парой фраз.

                Седьмой класс

     В том классе «Б» я не задержалась. Район с новыми домами наполнил новую, только что выстроенную школу новыми школьниками. Классы были переполнены.

     Когда количество учащихся в некоторых перевалило за сорок пять человек, из трех, уже имеющихся, сформировали четвертый класс. Его назвали 7 «Г». Отбор в него был своеобразным. По принципу «на тебе Боже, что мне не гоже» в него собирали всех отстающих в учебе, хулиганистых и проблемных ребят. Тем обидней мне было попасть в эту среду. Я ведь училась очень хорошо. Ну, а в конфликтах я участвовала не по своей воле, а только защищаясь. Классный руководитель, Людмила Борисовна, была мной очень довольна. И я задала вопрос: «Почему я?» Она объяснила, что я новенькая, еще не вросла в коллектив, как другие ребята, и ей безболезненней расстаться со мной. Так тому и быть.
 
     Учительница биологии Валерия Николаевна была нашим классным руководителем в седьмом классе. Ей присвоили прозвище Бактерия Валерьяновна. Перейдя в класс под руководством биологички, я с удовольствием дежурила, прибираясь в ее подсобке. Биология была одним из любимых предметов. На полках в подсобке стояли разнокалиберные колбы и бутыли с экспонатами в формалине, скелетики разных животных в пластиковых прозрачных кубах.

     Препарированные лягушки и заспиртованные змеи стояли в ряд на полках.
 
     В седьмом классе у нас начались проблемы с химией. Дело в том, что в начале седьмого класса у нас преподавала учительница Ирина Павловна. Очень тихая кареглазая женщина среднего возраста, с короткими каштановыми волосами и едва видным ожогом от химических опытов на лице, она вполне справлялась с донесением учебной программы в других трех классах. Родители ею были довольны. Уроки проходили плодотворно в спокойной атмосфере.

     Но ей очень не повезло с нашим классом. Звереныши из 7 «Г» буквально доводили несчастную женщину до истерик. Костяк нашего класса пытался и ее как-то защитить, и создать условия для собственного комфортного образования. Ничего не получалось. Поводами для издевок нашего хулиганья стали и ее шрамы на лице, и тихий голос, и выступавшие слезы. В общем свора почувствовала ее слабость и набросилась на жертву.
 
     В конце концов у химички случился инфаркт прямо на рабочем месте. Несчастную женщину из учительской увезли в больницу. А после того, как она выздоровела, на отрез отказалась вести химию в нашем зверинце. Нам заменяли этот  предмет другими без малого год, пока не нашли педагога.

     Но возмездие все же настигло наш убойный класс. На смену чудом выжившей учительницы пришел настоящий дьявол. Кривоглазый, хромоногий, низкорослый, но от этого выглядевший еще более зловеще, сгорбленный старикан. Он сразу все расставил по своим местам и показал, кто здесь, на уроках химии, главный. Всклокоченная кудрявая шевелюра старого еврея была вечно седой. И не от возраста, а потому, что он имел привычку вытирать испачканные мелом руки о голову.

     О нем осталось в памяти фамилия, имя и отчество, Фукс Яков Михайлович. Никакие прозвища к нему не липли. На всю жизнь он остался просто Фуксом. Химию, конечно, стали преподавать с нажимом, но по ускоренной программе. Мы не имели возможности вздохнуть свободно, столько задавал нам наш мучитель. Но, все же восполнить все пробелы у меня не успел. Я вышла из школы с твердой тройкой.

     Вообще, непонятно, как и почему одни учителя были обожаемы ребятами, а другие подвергались издевательствам или игнорированию. Например, учительница математики, алгебры и геометрии, Зинаида Васильевна, была по характеру немного похожа на заболевшую по нашей вине химичку. Однако на ее уроках такой вакханалии никогда не было. Мало того, мы обожали математику. Шли на нее с удовольствием, не боялись выходить к доске. Я приносила исключительно положительные отметки. Мой дневник пестрил пятерками. Да еще и на факультет по этим предметам оставалась с удовольствием.

     Зинаида Васильевна жила в моем доме, но у нее не было ни любимчиков, ни особо выделяемых учеников. Ко всем она относилась ровно и справедливо. Это вызывало неподдельное уважение.
 
     Зинаида Васильевна на работу одевала однотипные строгие трикотажные костюмы, бежевые, серые, черные. Редковатые волосы почти на самом темечке были собраны в смешной круглый шар. Она, задумавшись, складывала губы уточкой, как маленький ребенок и окала в разговоре, как жительница Вологды. Но никто никогда не посмел поднять ее на смех или перекривлять. Странно!

     А потом она ослепла. Совсем! Ушла из школы, выходила с тростью и в темных очках. Я никогда не спрашивала о причине, встречая ее у подъезда. Только подходила к своей любимой учительнице математики и брала ее за руку, назвав свое имя. Куда бы я не шла, всегда провожала женщину туда, куда ей было надо.
 
     Уроки русского языка и литературы вела моя бывшая классная руководитель, Людмила Борисовна. Эта высокая очень красивая блондинка носила модную стрижку каре и выглядела очень стильно. От нее всегда пахло хорошим парфюмом. А дорогие очки в модной оправе придавали лицу одновременно и интеллигентности, и респектабельности.
 
     Она мне нравилась. Привлекала ее манера вести уроки. На них, помимо программных вещей, мы читали и не предусмотренные школой произведения. На уроках немного спорили, рассуждали. Она давала возможность высказаться всем. Даже, если выводы, сделанные учеником после знакомства с тем или иным произведением были ошибочны. Умение убедить и подтолкнуть к верному суждению отличало ее занятия. Я помню, как мы обсуждали Достоевского, лирику  Маяковского и Цветаевой, произведения Булгакова  и Бунина. По Толстому спорили много и яростно.

     Именно благодаря Людмиле Борисовне я влюбилась в русский язык. Мои сочинения были длинными и отмечены пятерками. Писала их и изложения с удовольствием.
 
     Свои сочинения всегда читала маме. Она внимательно слушала и чаще всего оставалась довольной. Но удивительная вещь, несмотря на отсутствие полного и нормального образования, иногда мама давала толковые советы, даже не зная произведения. Она стала читать очень много уже после замужества с папой. А школьная учеба почти никак не отложилась в ее памяти.
 
     Людмилу Борисовну пригласили на работу в РОНО (районный отдел народного образования). И я впоследствии встречала ее на улице в центре города. Всех своих учеников она помнила и разговаривать с ней было приятно.

     Уроки украинского языка и литературы проходили бурно в нашем классе. Молодая, темпераментная учительница, Ольга Ростиславовна, практически всегда сама провоцировала непослушание во время уроков. Она сначала снисходительно относилась к нашим шуткам, дополняя их, затем не могла урезонить не в меру развеселившийся класс. А позже начинала злиться, если тишины и продолжения занятий никак не могла добиться. Особенно в таких играх и перепалках отличался Лешка. Двоечник, весельчак, добряк и провокатор в одном лице.
 
     Мы его любили в классе. Но часто осаждали, если его шутки затягивались. Однажды он нашу украинку довел до того, что она стала носиться за ним между рядами, пытаясь через наши головы огреть его длинной деревянной линейкой. Леха ловко уворачивался, мы ржали, пригнувшись к партам. А Ольга Ростиславовна, устав от безуспешных попыток настигнуть юркого балбеса, залезла на первую парту и стала бегать, перепрыгивая через нас по столам, как лань. Завизжав: «Вон из класса к директору!» - учительница метнула снаряд. В конце концов Лешка выскочил из класса как раз в тот момент, когда в него полетела линейка, брошенная училкой, как копье.
 
     Затем, очнувшись от погони, она замерла на столе, возвышаясь, как воительница Диана над всем классом. Выдохнула, одернула модное платье из джерси, попросила руку у Юрки Краснопольского, и сошла с парты вниз. Налила воды из графина, стоявшего у нее на столе, громко выдула целый  стакан. И продолжила урок уже в полной тишине. Такое могло произойти только в нашем сумасшедшем классе!

     Леха извинился на следующем уроке и благосклонно был допущен в класс. Мы украинку любили, за ее легкость и веселый нрав. Она к нам никогда не относилась высокомерно, как некоторые учителя. Такое ее отношение мы ценили. Ведь мы были из «Г». Это был класс из отбросов в буквальном смысле слова. Нас же выбросили из трех классов, как ненужных, как балласт.
 
     Физкультуру вел Вячеслав Андреевич. Это был крепкий мужик, с коротким ежиком на голове. Она очень походила на круглый мохнатый мяч. И ему дали прозвище, созвучное с именем, Вячек-мячик. Он гонял нас, заставляя выполнять нормативы по прыжкам, бегу, броскам гранат и подтягиваниям. А вот лазание по канату и прыжки через козла превратились для девочек в сущую пытку.

     Мне кажется, что истории про то, что к старшеклассницам пристают учителя физкультуры, сможет рассказать любая девочка. Нас эта участь тоже не минула. Мячик использовал любую возможность, чтоб во время яко бы страховки пощупать моих грудастых одноклассниц. Наши высокие и рано созревшие акселератки старались любыми способами избежать урока. Подделывали справки об освобождении от физических занятий, симулировали недомогания. Но почему-то никто на него не жаловался. Останавливал его жесткий, колючий взгляд. Мы его откровенно боялись. Смягчался он только после посиделок за рюмахой в подсобке у физика.
 
     А ко мне он был равнодушен. Мое угловатое мальчишеское телосложение давало преимущество. И я спокойно отбывала повинность в полупустом спортивном зале с мальчишками.
 
     Некоторые девчонки были не только развиты физически. Они и в вопросах секса уже проявляли нескрываемый интерес. Кто-то принес несколько откровенных  открыток, обнаруженных у родителей. Сначала их рассмотрела вся мальчуковая раздевалка, затем передали нам. Если честно, то никакого возбуждения никто не почувствовал. То, что мы увидели, вызвало только какую-то брезгливость. Я думаю, что и мальчишки испытывали такие же чувства. Потому что, вопреки ожиданиям, после просмотра открыток никто обсуждать эту тему не стал, отношений друг к другу не изменил, пошлостей и скабрезностей слышно в классе не было.

      У нас было заведено на уроках меняться местами, пересаживаясь то вперед, то назад. А все ради того, чтоб сосед по парте или сзади сидящий почесал линейкой спинку. Чесались и девчонки, и мальчишки. Проявляя удивительную деликатность, мальчики обходили выпиравшие застежки от девичьих бюстгальтеров. Мы все старались как можно дольше оставаться друг для друга бесполыми существами, хоть это и было как-то неестественно. Впрочем, все же в конце седьмого класса образовались пары, симпатизирующих друг другу.

     Ко мне тоже проявляли интерес старшеклассники. Первым был Генка, а вторым - мальчик по имени Витя. У него был брат близнец. Я их никогда не могла отличить. Они учились в девятом классе. С его братом начала встречаться отличница и моя подруга Женя.
 
     Как то она подошла ко мне в конце дня и сказала, что со мной хочет познакомиться один парень. Конечно, я замечала, что Витька на меня посматривает на переменах в столовой. Но не придавала большого значения его взглядам. Женька предложила прогуляться вчетвером после школы. Я долго отказывалась, зная реакцию мамы, если она прознает про такие встречи. Все же подружка настояла. И Витя встретил меня после уроков у крыльца школы. Пока знакомились, дождались и парочку друзей.

     Его брат Саша повел нас всех в новый дом, строящийся почти на краю микрорайона, рядом с частным сектором. В открытом, но еще недостроенном подъезде можно было посидеть и спокойно поговорить на сложенных кирпичах.

     Таинственно улыбаясь и заигрывая, отличница уволокла Сашку за какой-то угол. И мы остались наедине. Витька положил руку мне на плечо и притянул к себе. Я стряхнула его ладонь и встала. С этого места мне стало видно, что примерная Женька вполне по-взрослому, умело, взасос целуется с Сашей. Осенила мысль, что Витька вел меня сюда в надежде на такие-же поцелуи. Рыкнув на его успокаивающую фразочку, выскочила из подъезда. Меня ноги понесли прямо через грязные лужи и комья глины.

     На следующий день в школе я из классов на перемены не выходила, избегая встреч с несостоявшимся малолетним ловеласом. Но после школы он все же увязался за мной до дома. Жили они с братом в соседней девятиэтажке. Он спросил, что меня испугало. Я отмолчалась. На вопрос, что обидело, я выпалила: «Ты ошибся адресом, я не такая!» Витька стал извиняться. Мне показалось, что искренне. И пока мы дошли до моего подъезда, я его простила, взяв обещание не приставать ко мне с поцелуями и обжиманиями. С этого дня наши встречи ограничились только проводами после школы к дому.

     Мама с балкона все же засекла моего провожатого. Стала расспрашивать, кто такой. Я ее успокоила, что одноклассник. Но в ней явно жил следователь. Она проследила за Витькой и у соседок из его подъезда выяснила, что он старше на два года. Я получила втык и перестала с ним встречаться. Да и не нравился он мне особо. Если честно, то это я Витьку использовала, как громоотвод, пытаясь отвадить другого еще более навязчивого воздыхателя, который мне в школе последние два года прохода не давал. Ну, и после того, как я в техникум поступила, тоже.

     География преподавалась очень запомнившимся педагогом. Его звали Вениамин Николаевич. Не трудно догадаться, что остроумные ученики наградили его прозвищем Веник, по первым слогам имени и отчества. Вроде, и не очень обидно, но смысл этого слова сам за себя говорил. Он был седой и носил усы щеточкой.

     Веник начинал урок с переклички и осмотра внешнего вида. Если кто-то выглядел небрежно или мешал вести урок, учитель безжалостно выметал его из класса. Он частенько высмеивал нашу отличницу Наташку за ее непомерно короткую юбку. Когда она подходила к доске и вытягивалась у доски с поднятой рукой с мелом, учитель подходил, одергивал ее подол и больно щипал за голую ляжку. «Ну, что это такое!» - возмущался он, - «чтоб завтра форму удлинила!»

     Географ был с чувством юмора. Однажды я нарисовала на доске его портрет в виде веника. Прозвенел звонок, преподаватель вошел в класс. С грозным видом посмотрел на меня: «Твои художества?» Я призналась, что нарисовала его портрет. А он взял мел у меня из рук, ухмыляясь подошел к доске и строго произнес: «Не похоже!» Все в классе замерли от напряжения и ожидания взбучки. Веник пририсовал усы и рассмеялся. Атмосфера моментально разрядилась. Весь класс стал громко хохотать, и он вместе с нами.

     Веник свирепел, если кто-то не мог ответить на его вопрос, заданный иногда без учета школьной программы. Заставляя нас расширять познания в географии, требовал читать различные журналы и газеты. Впрочем, мне это нравилось. Я и так увлекалась чтением «Вокруг света». С удовольствием смотрела передачу с Юрием Сенкевичем «Клуб путешественников», собирала разные интересные факты из газет про географические или научные открытия.

     Если ответа не дожидался от одного ученика, географ поднимал класс, задавая этот вопрос поочередно всем. «Лес!» - восхищённо шептал учитель. «Дубовый лес! Вернее, лес из дубов», - уточнял с ехидством. Вскоре он прохаживался между рядами и злорадно улыбаясь, клал руку на плечо ученикам и усаживая на место со словами: «Садись, милый (или милая), единица». В первый раз мы тоже присаживались с дурацкими улыбками, думая, что Веник так шутит. Однако, в конце урока он собирал дневники или просто молча выставлял жирные единицы прямо в журнал. Вскоре всем было не до смеха.
 
     Контрольные по географии тоже проходили страшно «весело». Веник мешал сосредоточиться, подкрадываясь со спины и щипая учеников за шею. Иногда, особенно озабоченным сложным вопросом он засовывал линейку или что-нибудь другое за шиворот. Это совершенно сбивало с толку и мешало учебному процессу. Но у Веника был свой довод в пользу таких издевок: «Ночью вас подниму, вы должны ответить на любой вопрос. Вам ничто не должно мешать ответить на вопрос так, чтоб ответ от зубов отскакивал!»

     Впрочем, он был очень гуманным. Никого не хотел оставить с двойкой или единицей на второй год. И единицы ставил с учетом того, что эту цифру можно было легко исправить на четверку. Такая возможность предоставлялась на следующем уроке почти всем. Пятерку он не ставил, все же снижая оценку на бал за прошлые прегрешения. И на вопрос, как получить пять по географии, отвечал: «На пятерку даже я географию не знаю, так как это наука безостановочно развивающаяся!»

     В школе были хорошие учителя, за редким исключением.

     Уроки труда я не любила. Мне было неинтересно шить дурацкие ненужные фартуки или ночнушки. Хотелось более творческого подхода. К приготовлению пищи в условиях школы я и вовсе испытывала отвращение. Возиться с тестом и печь в духовке печенье не привлекало. Резать салаты из сваренных заранее и принесенных из дома овощей было неудобно.
 
     Удалось уговорить учительницу сшить на простаивающих без дела швейных машинках вещи, которые все же можно было носить.
 
     И вот тут мои лидерские качества проявились в полной мере. Я притащила в класс множество журналов мод. И каждая девочка могла выбрать несложный фасон летнего платья или блузки. Я выбрала модное цветастое ситцевое платьице на каждый день. Оно очень мне подходило, так как на эскизе была изображена девочка удивительно похожая на меня.. Я прямо увидела себя в этом платье.

     А еще я сделал выкройку очень модной в то время юбки солнце. Ткань для нее ездила выбирать сама. Черно-белая крупная клетка смотрелась очень современно. Изделие раскроили на уроке. И я показала класс шитья на швейной машинке. Управлялась я с ней быстро и ловко. Она очень была похожа по конструкции на ту, которая стояла у нас дома.

     Кроме того, что я помогала девочкам на уроке, пара подруг приходили ко мне домой, чтоб дошить вещи для выставления итоговой оценки.
 
     Мама, правда, была этому не очень рада. Она боялась, что девчонки что-нибудь сломают или собьют настройки на немецкой машинке. Но все обошлось и я, наконец, получила по труду пятерку. А юбку еще долго с удовольствием носила.

     Решив похвастать своей обновкой бабе Мусе, одела клетчатую юбку и поехала к ней в гости. Бабка обновку оценила высоко. Назад я шла пешком через парк. Центральная аллея вечером наполнилась прогуливающимися людьми. Погода была ветренная.

     В красивой белой блузке и новой юбочке я чувствовала себя принцессой. Сама себе нравилась безумно. Да и люди встречные оборачивались на меня почти все. Я шла задрав нос выше макушки. Нет! Не шла, а парила над восторженной толпой. Над восторженной и... почему-то смеющейся? Что происходит? Их усмешки были какими-то странными.
 
     И тут мой взгляд опустился вниз. Я увидела, что порывом ветра подол моей юбки клеш завернулся и прилип к груди. А я гордо шла по центральной аллее через толпу народа, сверкая белыми трусами с тоненькими кружавчиками. И ни одна сволочь не подошла ко мне и не одернула мне юбку!

     До меня вдруг дошло, как я опозорилась. И, сгорая от стыда, я юркнула сначала на боковую аллею, а затем в окружающие ее кусты. Пересидела там минут пятнадцать и окольными тропами поплелась к троллейбусу, не рискуя садиться на ближайшей остановке. Еще долго я вглядывалась в лица пассажиров, боясь натолкнуться на свидетелей моего позора и услышать насмешки. В общем, фасончик юбки подкачал. Сшила бы обычную, из четырех клиньев, и не было бы конфуза.

     А у мальчишек история с уроками труда была не многим веселей. Вел занятия Жан Иванович, собутыльник учителя по физике. Крепкий и высокий мужик был альбиносом. Носил богатую густую абсолютно белую шевелюру. Красноносое, белобровое лицо с крупными чертами ясно говорили о его пристрастии к спиртному. Когда он проходил по коридору, его преследовал стойкий шлейф смеси запахов водки и тройного одеколона. Он явно перебарщивал с парфюмом, желая заглушить другие запахи. Носил трудовик всегда один и тот же синий рабочий халат с оттопыренными карманами. В них он прятал и маленькую чекушку, и незамысловатую закуску.

     Заканчивался учебный год. В последний день мы пришли в школу уже без учебников, только с тоненькой тетрадкой для записи расписания экзаменов. Одетые в праздничную форму с белыми передниками отстояли торжественную линейку. На память сфотографировались на ступеньках школы почти полным составом класса.

     Я шла с одноклассницей в сторону дома. Настроение было прекрасным. Наташка рассказывала что-то смешное, хохотали с ней, в обнимку шагая к магазину. Мы решили на радостях полакомиться мороженным.

     В последнее время Генка мне просто не давал прохода. И в этот день, как и всегда, появился рядом совершенно внезапно, выскочил откуда-то из-за угла, словно черт из табакерки. В руках у парня был фотоаппарат. Он стал наматывать круги возле нас, щелкая затвором и делая кадр за кадром. Мы дурачились, кокетливо позировали, широко улыбаясь в объектив. Генка увязался за нами хвостом.
 
     Я видела его горящий восхищенный взгляд, направленный в мою сторону. Игриво пригрозила ему, что если не получу обещанные фотки, больше с ним разговаривать не стану. Он обещание сдержал, и на память об этом моменте у меня осталась фотография. На ней я держу тетрадь перед собой, и Наташка, чуть наклонившаяся вперед к фотографу. Обе счастливые и улыбающиеся.

     В моем доме, в соседнем подъезде, жила семья цыган. Отец, дядя Вася работал дворником на нашем районе. Его жена была домохозяйкой. Старшая дочь Люда была на пару лет старше меня. Еще был младший сын.

     С Людой мы по-соседски приятельствовали. Вечерами сидели у подъезда на лавочке, обсуждали прошедший день, делились школьными новостями. Люда была красивой, но полноватой девчонкой. Впрочем, по цыганским меркам именно такой эталон красоты привлекал парней. Низкорослая, пышнотелая, полногрудая, развитая не по годам девица была обладательницей роскошной длинной и черной, как смоль, косы. Из под густых, таких же черных, бровей смотрели небесно-голубые глаза. Это удивляло. Ни ее папа, ни мать такими глазами не были награждены. Они были кареглазыми.
 
     Люда училась плохо и неохотно. Вскоре и вовсе школу бросила. Я при встрече ей задала вопрос, почему она плюнула на учебу. Она с беспечным видом, тряхнув косой ответила, что цыганским женам не обязательно школу заканчивать. «Ты чего? Каким женам? Тебе ж только пятнадцать будет», - удивилась я. Тогда Людка заговорщицки наклонилась к моему уху и прошептала: «Ирка, я ведь и правда скоро замуж выхожу! Только это секрет!» Я от удивления вытаращилась и не могла слова выдавить из себя.

     А через несколько недель Людка исчезла. Я отправившись утром в школу, встретила ее отца и поинтересовалась, почему Люду давно не видно. Он как-то флегматично, не отрываясь от работы метлой, глядя под ноги ответил, что Людку украли. Я сначала не поняла смысла фразы: «Как украли? Кто?»

     Дядя Вася ответил: «Ну, кто, жених, украл. В табор увез. Замужем она». И продолжил свою работу. А я, как громом пораженная, так и осталась стоять на тротуаре. Больше я Люду не видела. Но, вспоминая ее, все думала о том, какие же мы все разные. В цыганских семьях девочку отдавали замуж и в четырнадцать, и даже в тринадцать лет.

     Своим трудолюбием, чувством ответственности, качеством работы и скоростью шитья мама заработала непререкаемый авторитет. И неизменно пользовалась уважением у начальства. Ее ценили. Закройщики подкидывали «левачок» для подработки. Из-под ее машинки брюки выходили всегда красиво пошитыми, вычищенными и отглаженными. Врожденный вкус и способность доносить модные тенденции до заказчика позволяли ей быть востребованным мастером и в ателье, и получать частные заказы на дому.

     Легко было раскроить из достаточного количества новой ткани брюки. Но к маме обращались и с просьбой перешить, укоротить или, наоборот, удлинить изделие. Некоторые швеи отказывались от неудобных заказов, ссылаясь на невозможность что-либо сделать. А мама бралась за такую работу. Исхитрялась, то припуски на швы использовать, то с изнанки у пояса лоскуток отпороть, заменив похожей тканью. А его пустить для увеличения размера. То клинышки какие-нибудь придумает, кокетку приладит, манжеты добавит. И вот снова вещь радует клиента.

     И неизменное: «Томочка, спасибо! Руки у Вас золотые!» - греет сердце. Хотя дома мама, конечно давала волю эмоциям и выпускала пар, ругая такие заказы: «Лучше три пары новых брюк сделать, чем одну переделку!» Ведь ей приходилось сначала до последнего шва всю вещь распороть. Потом вычистить нитки и разгладить швы. Снова разметить и раскроить модель брюк. Сметанную вещь примеряли на заказчике. Если нужно что-то подгоняли по фигуре. Затем сострачивали на машинке. Предстояла последняя примерка. И в конце концов законченную, отпаренную вещь вручали клиенту.

     Но для своей семьи она не жалела усилий. Иногда пустив под ножницы вышедший из моды бежевый с коричневыми воротником и манжетами на рукавах брючный кримпленовый костюм, старый плащ или надоевшую юбку, мама изобретала новомодную вещь. Приносила с работы журнал мод, выбирала понравившуюся модель. Сняв с меня или с себя мерки сантиметровой лентой, записывала их на листочке, рассматривала внимательно модель на фотографии или картинке и вырезала бумажную выкройку.
 
     Процесс примерок начинался именно с прикалывания бумаги прямо на одежду. Это было довольно утомительно, но я терпела. Ведь так хотелось скорей получить обновку! Так что старыми вещами мы не разбрасывались. Чаще всего приходило их время, и они получали новую жизнь.

     Так в моем гардеробе появилось повседневное удобное платье из кримплена, самого популярного материала у модниц.

     В это время входили в моду воротники апаш и вставки в виде корсета под грудь. Именно такой фасон, благодаря нескольким защипам, хоть немного делал мой бюст заметным и соответствовавшим моему переходному возрасту. Юбка была немного длинней, чем у предшествующего розового платья. Мои худые и кривоватые ножки удачно прятала такая длина. Манжеты на рукавах, воротник и пуговицы мама выкроила из коричневого кримплена, оставшегося от ее костюма. Наряд вышел стильным. Никто и никогда не мог догадаться, что сшит был из старых вещей. Да, в общем-то я и не распространялась на эту тему. Помалкивала, выслушивая похвалы и восторги от одноклассниц и подруг.

     Очень удачно и вовремя я заглянула в магазин обуви на ул. Сумская. Там как раз в продажу выбросили недорогие, но очень модные замшевые туфли. Лаковые перепонка и низенький каблук делали эту темно-бордовую замшевую пару выгодно отличающейся от всего, что стояло на прилавке. Я со скоростью звука примчалась домой и выпросила эту покупку у матери.

     Но это не значит, что меня одевали исключительно в перешитое старье или новые, но самодельные вещи. Папа часто радовал нас обновками, привезенными из командировок. Кроме того, в советское время процветала спекулятивная торговля импортными вещами. Тетки с большими баулами приходили прямо в ателье мод, предлагая товар. А были случаи, когда они работали под заказ и привозили нужную вещь через несколько дней. Так покупали и обувь, и белье. И даже золотые украшения.

     Купленная новая обувь хранилась до начала сезона в шкафу у мамы в спальне. К седьмому и восьмому классу я очень вытянулась. Ножка моя тоже подросла, достигнув тридцать девятого размера. И я стала втайне носить модные обновки. Дождавшись, когда мама уйдет на работу, утаскивала из коробки обувь и складывала в портфель. А в школе щеголяла в экстравагантной обуви. Я старалась носить мамину обувь очень аккуратно. Но все же однажды мама обнаружила и сношенную набойку на белых босоножках с изящной танкеткой, и царапину на темно-коричневых шикарных сапогах-чулках, только входивших в моду.

     Сапоги-чулки были мечтой для многих девушек. Маме посчастливилось стать обладательницей этой модной обуви. Скандал был грандиозный, ведь новые сапоги, уже оказались совсем не новыми.

     Но мама поняла, что я тоже хочу одеваться в соответствии с модой. И отправила нас с отцом выбрать мне сапоги. И куда б можно было подумать? Нет, не в магазин, куда иногда выбрасывали импортную продукцию. Там за ней нужно было километровую очередь отстоять. И не к спекулянтам, где переплачивали за обувь вдвое, а то и втрое. Мы поехали на рынок. Ушлые предприниматели новой волны открывали подпольные цеха по пошиву всего. Цеховики, как их называли, не особенно заботились о качестве, копируя европейские модели. Но и цена была невысока.
 
     Прибыв на место, мы с папкой немного растерялись. Стоявшие длинными рядами огромные машины с металлическими фургонами скрывали в своих недрах множество товара. Какой-то вывешивали для наглядности прямо на дверцах фургонов, какой-то лежал на расстеленных покрывалах рядом. Все это изобилие было довольно трудно рассмотреть, не пробравшись сквозь толпу к самой машине.
 
     Какое-то шестое чувство повело меня в нужном направлении. И я подтянула за руку отца к машине, в которой торговали фирменной импортной обувью. Но и очередь у этой точки стояла нешуточная. Разглядев выставленный образец, я поняла, что именно о таких полусапожках мечтала всегда. Коротенькие, коричневые замшевые с модным острым носиком и меховой опушкой по краю, на тонкой изящной шпильке, они словно с обложки модного журнала оказались на этом загаженном рынке каким-то чудом.

     Но такую обувь хотела купить не только я. И когда длительное ожидание в очереди окончилось, и я получила возможность примерить сапожки, выяснилось, что моего размера уже нет. Сдерживая слезы, я с трудом напялила на себя пару размером меньше. Проведя рукой по сапожку, я ощутила нежную бархатистую поверхность. От прикосновения на носике обуви остался темный след. Замша была великолепного качества.

     Уговаривая папу, что они разносятся, все же скрыть неприятные ощущения от сильно тесной обуви не смогла. И папа решительно отдернул меня от фургона: «Такие деньжищи отдать, чтоб ты ноги калечила? Пошли. Переживешь!»

     Я уже ничего искать больше не хотела. На его предложения рассмотреть ту или другую пару сапог отвечала, что не нравится. Эталонный образ несбывшейся мечты все стоял перед глазами. Отец начинал терять терпение и злиться. От раздражения заикаясь, все же заставил меня присмотреться к коричневым сапогам: «Ну, вот, с-с-смотри. Почти такие же. И цена т-т-терпимая». Я в недоумении подняла на папу глаза: «Па, ты чего? Какие такие же?» «Ну, вот, з-з-замшевые, коричневые», - крутил отец у меня перед носом выуженной из кучи парой. Передо мной оказались с высоким голенищем коричневые, и правда, замшевые, но от чего-то грубо-колючие, сапоги. Высокий и толстый каблук да скругленный нос делали их неуклюжими. Но мне уже было все равно, что купить. Мы выбрали пару по размеру и уехали домой. По дороге отец нахваливал покупку: «Высокие. Значит, не замерзнешь. И каблучок устойчивый. Значит, не поскользнешься». В автобусе я молчала, отвернувшись к окну.

     А сапожки оказались с подвохом. Кроме того, что в них невыносимо парило ноги, они жутко воняли каким-то искусственным материалом. И почти сразу с каблуков отлетели набойки. Причем случилось это в самый разгар зимы, во время сильного снегопада. Возвращалась из магазина домой. Шла я, шла. И вдруг почувствовала, что каблуки становятся выше. На них постоянно налипал снег. Приходилось через каждые десять метров останавливаться и счищать налипшие комья. В конце концов после очередного моего шарканья каблуками, набойки отвалились. Я не сразу это заметила, потеряв их в сугробах. Зияющие отверстия в каблуках проблему усугубили. Снег стал набиваться в них еще быстрей. Ну, хоть разувайся на морозе! Я никак не могла добраться домой, проклиная обновочку.

     Дома я все же дала волю эмоциям. А мама меня поддержала. Папе ничего не осталось делать, как срочно приниматься за ремонт сапог. Кроме того, что выпали набойки, у каблуков оказался очень недолговечный пластик, задравшийся по краям. Каблуки стали походить на распустившуюся розочку. Короче, сапожки из строя выбыли быстро, не смотря на все усилия отца.

     Общественная жизнь в школе била ключом. Приближался смотр художественной самодеятельности. Наш класс совсем не хотел банальщины, типа исполнения какой-то песенки или чтения стихов. Двум нашим одноклассникам пришла в голову идея поставить танцевальный номер со светомузыкой. Выглядеть это должно было в виде телевизионного клипа к современному музыкальному зарубежному хиту.
 
     За эту работу взялись Инна и Володя. К слову сказать, ребята эти были местными звездами. Их выступление на конкурсе бальных танцев, которыми они занимались уже много лет, снимало и транслировало телевиденье. В параллельном классе 7 «В» была такая же звездная пара танцоров, двойняшки, брат и сестра. Но в их классе реализовывалась другая затея.
 
     Наша задумка заключалась в том, чтоб привлечь в номер как можно больше ребят из класса. Инна устроила настоящий просмотр для девочек, Вова отбирал мальчишек.
 
     В выступлении солировала пара профессиональных танцоров. А пять мальчиков и пять девочек должны были на заднем фоне создавать массовку, разучив танцевальные движения. Мы сообща выбрали энергичную мелодию в исполнении популярной зарубежной группы и приступили к репетициям. С большими трудностями все же привели номер в надлежащий вид. Все танцевали, попадая в ритмы музыки и вступая в нужный момент с определенным набором движений подтанцовки.

     Ребром встал вопрос о костюмах. И тогда я предложила ничего не выдумывать, а надеть всем брюки или джинсы с черными водолазками. А солирующей паре можно выбрать другой цвет верха. Идея всем понравилась. Инна и Вовка надели черные брюки и белые водолазки под горло. Остальные десять человек были во всем черном.
 
     Оставалось только договориться с одним из десятиклассников о световом оформлении нашего выступления. Парень принес свою светомузыкальную установку, которая часто работала на школьных дискотеках. Прогнали номер несколько раз, опробовав сценарий светового сопровождения.

     Тела солистов извивались как змеи. В танце оба были совершенны и прекрасны. Слаженность всего нашего коллектива многих поразила. Но мы потратили массу времени, чтоб отточить танец.
 
     Инка была умной, общительной и симпатичной девчонкой. А Вовка имел очень своеобразную внешность. И его фамилия ему очень подходила. Дразнили его Чича, что было созвучно имени обезьянки Чи-чи-чи, и танцу ча-ча-ча. Он и правда походил на обезьянку, поражая своими оттопыренными ушами.
 
     Но как же он преображался в танце! В нем проявлялась и мужественность, и сексуальность. Лицо и тело работали с каждой музыкальной фразой. Вот он голову нагнул, немного выдвинул челюсть, демонстрируя брутальность. А здесь челкой тряхнул и сверкнул глазами. Сейчас прикоснулся к лицу партнерши и губу закусил. В общем танец завораживал!

     Наше выступление было принято на ура. Позже мы замечали удивленно приподнятые брови учителей. На их лицах читался немой вопрос, как эти хулиганы и двоечники смогли так самостоятельно организоваться и хорошо выступить.

     И среди этих моих одноклассников были свои фрики. Так же, как и в старой школе они подвергались издевательствам и нападкам.
 
     Сережа был вещью в себе. Я даже не понимаю, как он умудрялся сдавать экзамены. Только сейчас становится понятным, что парень был аутистом. Он никогда ни с кем не разговаривал. Сидел один за партой и терпеть не мог, если кому-то приходило в голову расположиться рядом. Отвечал у доски скороговоркой, отвернув голову от преподавателя или потупив глаза в пол. А иногда он вообще нес ахинею, несвязанную с заданным вопросом. Многие в классе начинали ржать безудержно. Но если честно, то картинка была совсем не смешной.
 
     Он и ходил странно. Голова была всегда склонена к одному плечу. А шаги были непомерно широкими. В такт им он сильно размахивал рукой с портфелем. Пацаны его преследовали после школы, стараясь ущипнуть или стукнуть по голове. И тогда Серега свирепел, сильно нагнувшись и рыча. Старался догнать обидчиков.

     Я никак не могла пресечь их террор. Мне было не по себе, иногда до слез доходило. Серега стоял, подавшись вперед и сильно дышал. Был похож на большого раненого вепря. Уже через несколько лет после окончания школы стало известно, что Сергей тронулся умом и попал в психиатрическую больницу.
 
     Вторая странная девочка, Люда, очень плохо училась. Я не понимаю, как ее переводили из класса в класс. Она не отвечала на элементарные вопросы. Думаю, ее просто перебрасывали с одного педагога к другому, чтоб не нести ответственности за ее неспособность к обучению. К тому же, судя по ее внешнему виду, было понятно, что она росла в очень бедной и неблагополучной семье. Правда, когда ей задавали вопросы о семье, она глупо улыбалась и отмалчивалась. Нам за два года так и не удалось найти с ней общий язык или хоть что-то выяснить о ее жизни.

     Наша мажорка, Наташка, постоянно высмеивала Людку за неухоженный вид. Наташка в соответствии с современным представлением о моде носила пышный длинный конский хвост с красивой заколкой. А щеки красивой полногрудой девчонки обрамляли волнистые пряди. Географ Веник всегда накручивал на палец ее пряди и смеялся: «Состриги песики, Наталья!» Наташка ни за что бы не рассталась с таким природным украшением ее внешности, считала это своим плюсом.
 
     В отличие от нее Людка часто приходила с немытой, лохматой головой, в грязной и не глаженной школьной форме. То у нее пуговицы оторваны, то вообще фартук не надевала. Гольфы были настолько заношены, что из белых превратились в совершенно серые. Сумка для сменной обуви имела вид хуже, чем авоськи у старушек. Ребята не уставали высмеивать девчонку ежедневно. Странно, но она никогда не плакала. У нее был стойкий иммунитет к изощренной жестокости. И чаще всего на издевки еще и пыталась объяснить, почему так плохо сегодня выглядит.
 
     Ее несуразные, заикающиеся оправдания вызывали у некоторых брезгливость, у кого-то жалость. Мне хотелось ее помыть, расчесать и почистить ее вещи. В конце концов я и еще пара одноклассниц так и сделали. Одна из нас даже бант свой пожертвовала. Людку мы красиво расчесали и заплели косу колосок, перевязав бантом. На форме булавкой закрепили ворот с оторванной пуговичкой. Заставили снять грязные гольфы совсем. Потом предложили привести тетради в порядок. Заглянули в портфель и замерли. Прямо среди тетрадей лежал раскрошившийся кусок хлеба.
 
     Да, многие из нас брали с собой и бутерброды, и сладкую выпечку, и фрукты. Но никто бы не стал есть пустой хлеб. Он даже маслом не был намазан. Стало очевидным, что о нашей однокласснице вообще никто не заботился. Никого не волновало, в чем она ходит, где и что она поест.

     Портфель почистили, крошки убрали. Но удивительно, что мы не воодушевились после своего благородного поступка. Нас одолевало очень гнетущее чувство. Хотелось и дальше ничего не знать о жизни девчонки. Мы подозревали, что, если погрузимся в ее проблемы глубже, узнаем не просто неприятные, а страшные подробности. Наверное, это было малодушие. А может, срабатывал механизм самосохранения. Но в том возрасте не всегда мы были готовы на самопожертвование и духовные подвиги. Мы были обычными подростками, чаще всего эгоистичными, а порой и жестокими.

     Часть класса почему-то невзлюбила Маринку. Та как-то нечаянно сдала учителям фамилии сбежавших с урока. Да, конечно, это был поступок, заслуживавший порицания. Но девчонку планировали побить, оттащив за угол школы. Я смолчала, когда планировалось это наказание. Сама бы я ни за что не стала доносить на беглецов и прогульщиков. Но в перемену предупредила Маринку, чтоб она была осторожна и по возможности ушла из школы раньше. Об этом в классе узнали. Ко мне подошла Инка и с вызовом бросила в лицо: «Предательница!» Ну, я как-то перетерпела возникшее отчуждение между мной и частью учеников.

     После окончания школы нас, одноклассников, очень поразила Люда Тукай. Невысокого роста темноволосая девочка с короткой стрижкой была вполне контактной и веселой в школе. Правда, ее отличительной чертой был большой горбатый и крючковатый нос. За это она получила прозвище Попугай. Однако Люда отнеслась к тому, что ее дразнили, как к самому собой разумеющемуся обстоятельству. Даже иронизировала сама над своей внешностью. И ребята шутили совсем не зло.
 
     После окончания школы я встречала Люду несколько раз. Она жила недалеко от меня. Наши дома, стоящие напротив, разделяла только спортивная площадка старой школы. В 1983 году стала очень популярной группа Браво. В ней солировала Жанна Агузарова. Так вот, Люда была вылитая Агузарова.

     И она это понимала. Одевалась в соответствии с модой, выкрасила волосы в белый цвет, предпочитала яркую помаду. И надо сказать, ее большой нос с горбинкой ничуть не портил своеобразного лица. Все к нему привыкли.
     Буквально в этот год я узнала от случайно встреченных бывших одноклассников, что Люда повесилась дома на карнизе для штор.

     Я долго не могла прийти в себя от такой новости. Что могло так повлиять на веселую, общительную девчонку? Что в ее жизни могло произойти, что она выбрала смерть? Кто-то из ребят рассказал, что за ней стали замечать проявления неадекватности. То ли принимала какие-то препараты, то ли просто ее тоже накрыло умственное помешательство.
 
     Она жила вдвоем с мамой. Еще учась с ней в одном классе, я как-то забегала в гости пару раз. Вполне нормальная семья. Дом не отличался роскошью, но квартира в хрущевке была чистой и ухоженной, со всем необходимым для жизни. Люда закончила десятилетку, училась на провизора. Мама умерла молодой, дочь осталась одна. Может, одиночество? А может, не сложились личные отношения? Оставалось только гадать о причинах ее самоубийства.

     Меня никогда не ограждали от домашних дел. Как бы занята я ни была, в положенное время необходимо было произвести уборку. По мере взросления я становилась крепче и выносливей. Поэтому и обязанностей становилось больше. Но я любила убираться. Во дворе стояли перекладины для выбивания ковров. Я сама выносила на плече свернутую дорожку, ловко одним движением забрасывала ее наверх, успевая ухватить за конец и удержать от падения. Выбивала пыль, громогласно хлопая пластиковой выбивалкой. И только большие ковры мы чистили вдвоем с мамой. Зимой приводили в порядок все наше убранство вениками, присыпая свежим снегом.

     В моем новом микрорайоне был построен большой спортивный комплекс с большим катком, бассейном, шахматным клубом, волейбольной площадкой и огражденными теннисными кортами.
 
     Зимой я не пропустила ни одного выходного дня, чтоб не покататься на коньках. Я обувала коньки дома, закрывала лезвия пластиковыми чехлами и шла на каток. Его подсвечивали с наступлением темноты, включали хорошую музыку. Лед периодически подновляли и чистили. Посещать это место было истинным удовольствием.

     У моей одноклассницы Наташки в этот период возникли какие-то конфликты с ее парнем. Славка был гораздо старше девчонки. В принципе был неплохим парнем, хоть и водился со всяким хулиганьем. Мне было странно наблюдать за их отношениями. Взрослый парень был очень привязан к еще незрелой девушке и требовал от нее поведения, соответствовавшего его возрасту. А Наташка дурачилась, часто выводя его из себя своим ребячеством. И хоть периодически ребята мирились после размолвок, на этот раз что-то серьезно не заладилось. Наталья поняла, что где-то перегнула палку, задела самолюбие парня. Но как помириться, не представляла. Слава не хотел примирения.

     Наташа переживала, делилась своими эмоциями в школе. Она уговорила меня выступить в роли арбитра и миротворца. Мне следовало найти Славку на катке и объяснить ему, что Наташка поняла свою ошибку и желает возобновить отношения.
 
     Странно было еще и то, что многие из моих школьных подруг уже вполне серьезно встречались с почти двадцатилетними парнями. И все, как одна пытались и мне навязать мнение, что в таких отношениях нет ничего зазорного. Я не осуждала, просто, видимо, я еще не готова была настолько погружаться в отношения с противоположным полом. Особенно поражало, что именно наши отличницы имели склонность взрослеть ранее положенного.

     Просьбу подружки я выполнила. Со Славкой у нас состоялся длительный разговор. Парень стоял в окружении местного хулиганья в переулке. Я подошла и позвала его в сторонку. Парней я не боялась. За себя постоять умела и это знали. Но насмешки и какие-то шуточки неслись в наш адрес. Слава удивился, почему Наташа не сама пришла извиниться, а меня переговорщиком прислала. И хотя он фыркнул и ушел, на льду у нас разговор продолжился. Слава снова отъехал от меня, так и не давая окончательного ответа по поводу примирения. Но на следующий день я видела, как вечером Слава сидел с Натальей на скамейках стадиона недалеко от катка. А ребята из этой хулиганской группировки помогли мне однажды, когда отца забрали в милицию.

     Каток был популярен не только у меня и остальных детей. Его облюбовала профессиональная спортсменка, фигуристка в прошлом. Она выбирала время, когда еще не нахлынула толпа родителей с малышами. Или почти перед закрытием, когда детей со льда уже уводили. И почти весь лед был в ее распоряжении какое-то время. Я ей не мешала, не навязывалась. Но зорко следила за всеми ее движениями, стараясь перенять и стиль езды, и повторить разученные элементы.

     Компанию мне создавала моя подруга, Света. Она была на год младше меня, но выше и крупней. Жила в моем подъезде двумя этажами ниже. Мы были очень дружны и неразлучны. На каток всегда ходили вместе. Иногда к нам присоединялся Светкин старший брат Лешка.

     Я и Светка пробовали на льду даже парное катание демонстрировать. Я каталась очень хорошо. Кто не знал, мог бы подумать, что я занималась фигурным катанием. Женщина фигуристка иногда обращала на меня внимание. Видя мои бесплодные попытки повторить сложный элемент, делала его нарочито медленно несколько раз, давая возможность разобрать поэтапно и разучить все движения. Но мое обучение было негласным, и общение бессловесным.
 
     Однажды поздно вечером, устав от интенсивного катания, я уже было собралась уйти с катка. Но на льду в это время шла игра в догонялки. Резвились взрослые парни и подростки старше меня. Они носились по катку, опасно маневрируя и подрезая посетителей.

     В какой-то момент я потеряла бдительность, направляясь к выходу. И тут меня сбил здоровенный лоб. Я не просто растянулась на льду. Сила удара была такая, что я щучкой пролетела надо льдом несколько метров и хряпнулась на твердый лед коленками. Боль была адская. Вскрикнув, я потеряла сознание. А очнулась от причитаний моей Светки и странной качки. Оказалось, что меня на руках несет незнакомый парень в черной кожаной куртке. Он под тяжестью ноши передвигался бегом. Благо до дома было недалеко.

     Усадив на лавку у подъезда, парень оставил меня приходить в себя, вверив заботе подруги. Кое-как мы с ней допрыгали до лифта.
 
     Следующее утро показало, что в школу отправиться я не в состоянии. Колено стало похоже на круглый фиолетовый мяч. Вызванная врач успокоила, что перелома нет. Она наложила тугую повязку, прописала какую-то мазь. И дала освобождение от занятий, чтоб нога была в покое.

     Почти неделю я, хромая, передвигалась по квартире. Вскоре я забыла про это происшествие. Прошел Новый год и началась новая четверть. В школе меня ждал неожиданный сюрприз. Прошел слух, что из старой соседней школы №37 в наш класс переходит парень второгодник. Учитывая репутацию нашего 7 «Г» класса, эта новость никого особо не удивила. Раз к нам, значит парень чем-то или отличился в плохом смысле слова, или сильно кому-то насолил.

     В класс зашел высокий, худощавый блондин. Голубые глаза, какие-то не то печальные, не то уставшие, прикрывала длинная по моде светлая челка. Он был одет в черный немного мешковатый костюм и белую рубашку. Руки держал чаще всего в карманах брюк. Выглядел старше своих лет. А, может, и правда был старше нас. Он походил на уставшего от дел мафиози. И производил противоречивое впечатление. Вроде бы, герой отрицательный, а вызывает симпатию.

     Еще больше я удивилась, когда услышала его фамилию и имя. Звали парня Слава Белецкий. На перемене я подошла к нему. Вздернув брови, уточнила: «Я не ослышалась? Твоя фамилия Белецкий?» «Да. А что тебя удивляет?» - в свою очередь задал вопрос Слава. «Да у меня родственник носит такую фамилию, есть такой дядя Толя Белецкий», - ответила я.

     Едва усмехнувшись уголком губ, новичок отрицательно покачал головой: «Нет, не мой родственник». Потом прищурился, улыбнулся чуть приветливей и, склонив голову на бок, спросил: «А ты меня не узнаешь?»

     Я замялась, вглядываясь в незнакомые черты: «Нет. А должна?» «Тебя на катке сбили. Я нес. Не помнишь?» - задал вопрос одноклассник.

     Я очень обрадовалась возможности поблагодарить своего спасителя. Вкратце рассказала, что подобные несчастья преследуют меня всю жизнь. Посмеялись с ним над моей шуткой: «Мол, не знаю, как до таких лет умудрилась дожить!»

     Через некоторое время стало понятно, что Славка просто лентяй и беспросветный двоечник, что он не питает надежды даже школьный аттестат получить и что плевать ему с высокой башни на учебу. Но человеком он оказался хорошим. Был добрым, мог угостить пирожками на последние деньги. Никогда никого не закладывал учителям. В конфликтах не участвовал. Искренне влюбился в девочку одноклассницу Надюху. И относился к этой несимпатичной с прокуренным голосом коротко стриженной грубиянке очень нежно. И она стала гораздо спокойней и женственней от его внимания. Едва заметная улыбка стала чаще пробегать по ее лицу.

     На майские назрела поездка в гости. К тому времени городок переименовали в Готвальд. Но все старожилы между собой все равно в разговоре чаще использовали старое название. Это, кстати, произошло как раз накануне празднования 350-летия казацкого города.

     В Змиеве уже гостили моя тетка по маме и ее дочь. Мы виделись редко. На этот раз уже совсем взрослая Наташа предложила сходить на танцы в Дом культуры, расположенный на соборной площади.

     Взрослые отнеслись к нашей просьбе пройтись вечером по городу благосклонно. Мы вышли из дома еще засветло. Пройти следовало приличный отрезок. Мы вышли на длинную улицу Гагарина и по ней дошли до нужного места. Ни на какие танцы не попали. Просто по возрасту меня не пустили. А так, немного развеялись на людях в центре.
 
     Стемнело. Преодолевать окружной путь, по которому мы шли вечером в центр, не хотелось . Решили срезать. Но путь пролегал через кладбище. И, не смотря на то, что все родные были похоронены именно тут, и мы не раз бывали здесь, провожая их в последний путь, какой-то холодок за воротом пробегал. Мы с сестрой переглянулись и убедили себя в собственном бесстрашии. Крепко обнялись, так как близость реки к вечеру уже обеспечила наползающий влажный холод.

     Свет от фонарей с улицы пока еще освещал первые могилы. А дальше темнота становилась все гуще и непроницаемей. Дорогу мы знали хорошо. Да и собственно сворачивать никуда не нужно было. Иди себе прямо через все кладбище. Мы сознательно держались середины дороги, избегая приближаться к кладбищенской растительности. В кустах сирени двигались причудливые тени, рождая страхи у нас. Вот и решили мы приободриться. Сначала тихонько, а потом все громче стали мурлыкать услышанные сегодня мелодии, доносившиеся из окон Дома культуры.
 
     Осмелев, уже совсем на середине пути я и Наташка орали во все горло что-то заводное. Почти преодолев весь путь и миновав последние ряды могил, спугнули охотившихся в кустах котов. Сначала завопили хвостатые и бросились в рассыпную почти нам под ноги. А потом со страху и мы заверещали и, как ошпаренные, понеслись домой. Захлопнули за собой калитку, разбудив сторожевого Дуная. Он глухо залаял, всполошив родню. А мы, скрывая улыбки и стараясь унять выпрыгивающие сердечки, пошли в дом.

     Дунай собака особенная. Маленький, страшненький, коротконогий, с неправильным прикусом, с волнистой густой черной шерстью и стоячими, но лохматыми, ушами пес отличался дьявольским характером. Он был злобным до такой степени, что даже сами бабка с дедом к нему лишний раз старались не приближаться. И максимум, что он позволял им, это покормить его. Его сторожевые качества превосходили во сто крат овчарок и других грозных собратьев. В тщедушном тельце жил дьяволенок.

     Как только в гости к старикам и их сыну приезжала родня, баба Феня сразу предупреждала, что во двор надо протискиваться бочком, подальше от будки Дуная. А он обязательно норовил показать свой нрав, нагоняя еще большего страху на гостей. Злобно скалился, пригибался, рычал и брызгал слюной. Исполнив свой долг, довольный произведенным эффектом и собственной свирепостью, Дунай гордо удалялся в будку, волоча внушительную цепь внутрь.
 
     И, как ни странно, только мне этот злобный карлик позволял приближаться и гладить его по голове. Ничуть не опасаясь, я отстегивала карабин его цепи и шла с Дунаем гулять за огород. Там на лужайке мы с ним валялись на солнышке или прохаживались вдоль плетней. Когда бабушка Феня и ее сын Саша увидели эту картину, им стало плохо. Оказывается не одного соседа пометил своими клыками их бесстрашный Дунай. Но я-то тоже росла бесстрашной. Поэтому собака мне доверяла. Я не боялась его, а он не боялся меня. А потом Дунайки не стало. И уже другие псы появлялись во дворе. Но они все были какие-то бесхарактерные. А потому для меня неинтересные.
      
     Будучи в седьмом классе я снова оказалась в полюбившемся лагере. Это было последнее прибывание на таком отдыхе в моей школьной жизни. Это было счастливое время. Ребята собрались повзрослевшие. Нас развлекали вечерние дискотеки, посиделки у костра, прогулки после отбоя. И даже на экскурсию в Прохоровку под г. Курском на место Курского танкового сражения свозили.
      
     Некоторые девочки пробовали рассуждать о сексе. Сведения о половой жизни были у всех разные. В основном их черпали из случайно подслушанных взрослых разговоров. Иногда нелепые теории, подобные той, что дети могут появиться от поцелуев, самые младшие девчонки передавали из уст в уста. Но жизнь, кипевшая вокруг нас даже в таком, казалось бы изолированном месте, как лагерь, тем более пионерский, все же преподавала уроки взросления.
 
     В нашем отряде было две пионервожатые. У одной было восхитительное имя Неонила Васильевна. Молоденькая, небольшого роста и немного беременная, замужняя учительница. Мы ее все обожали и берегли, учитывая ее положение. Старались не расстраивать, не досаждать плохим поведением. Ее темно-русые густые волосы были красиво пострижены, как у певицы Мирей Матье. На носу висели очки в тонкой металлической оправе. Говорила она всегда тихо и спокойно.

     А в противовес ей вторая вожатая, Верка, высокая, грудастая и длинноногая, была очень активной и какой-то истеричной. Орала на нас по поводу и без повода. И поведение ее оставляло желать лучшего. Рыжая бестия с вьющейся шевелюрой носила очень откровенные сарафаны, позволяла себе даже в купальнике по территории пробежаться, и крутила романы со всеми парнями, работающими в отрядах у старшеклассников.

     Наши душевые и комнаты гигиены для девочек находились в другом корпусе. Он стоял напротив нашего через спортивную площадку. Нам организовывали время перед сном принять душ и сменить белье. Поэтому вечером, мы, схватив полотенца, трусики и мыло с мочалкой, неслись на водные процедуры.

     На площадке раздавался заливистый смех нашей разбитной вожатой. Проходя мимо, мы увидели такую картину. Судя по поведению, немного подвыпившая бабенка в раздельном купальнике висела на большом турнике. По обе стороны от нее повисли два парня. Один из них обхватил бедра вожатой и откровенно терся об нее. А второй, уткнулся головой в вырез купальника на груди.
 
     Сцена была не просто неприличной, а шокирующе непристойной. Увидев застывшую на месте стайку девчонок с открытыми ртами, троица спрыгнула с турника и с хохотом унеслась в заросли кустарника к аллее.
 
     Было понятно, что игрища будут иметь продолжение. Но руководство лагеря не сильно заботило поведение собственного персонала в свободное от работы время. Да и ехали в лагеря по обыкновению молодые студенты педагогических институтов или учителя, не обремененные семейными узами, с целью пройти практику, развлечься и немного подзаработать. А наша Неонила была исключением из правил, отправившись на заработки на четвертом месяце беременности.
 
     По обыкновению и в этот заезд без драки не обошлось. Мне пришлось сцепиться с одним зарвавшимся мальчишкой в моем отряде. Носивший очки хам меня почему-то невзлюбил. Решил отточить на мне свое красноречие и произнес прилюдно что-то оскорбительное в мой адрес. Я ответила, чтоб он заткнулся и не пыхтел в мою сторону, а то у него очко треснет.

     И в эту секунду очкарик рассвирепел. Прыгнув на меня как-то сверху, он повалил меня на землю, вцепившись мне в волосы, как девчонка. Жгучая боль придала силы. Вырванный у меня клок волос застрял в пальцах обидчика. Но мне пришлось использовать его физический недостаток. Я сорвала с него очки и треснула ими об асфальт.
 
     Последовала немая сцена. Стоявшие вокруг ребята, и мы лежащие на дорожке у корпуса, замерли. Тут со ступенек к нам подбежала наша Неонила. Оказалось, что она из окна видела нападение на меня. Она смешно подтянула за шиворот пацана и стала отпускать ему пинки под зад ногой. Кругленький животик мешал ей размахнуться как следует. Мальчишке, конечно было не больно, он не сопротивлялся, а так и плелся впереди маленькой вожатой, поддернутый за ворот рубашки. К счастью очки не разбились. А то пришлось бы маме моей потратиться на новые. Но звереныш предпочитал больше со мной не связываться.

     На одной из дискотек меня пригласил на медленный танец высокий парень, спортивного телосложения. Я не очень хотела танцевать, чувствовала себя не важно. Пришла просто потому, что в корпусе одна оставаться не хотела.
 
     Сначала отказалась от приглашения. Но второй раз подошедший старшеклассник настаивал. Мы плавно двигались в танцзале, обмениваясь информацией о себе. Его звали Олег. Про фамилию я не спрашивала.

     На следующий день я и моя подруга Лариса сидели на качели. Подошел Олег с другом Вовкой. Завязалась беседа. Через некоторое время мы стали общаться вполне непринужденно, даже пели вместе песни. Олег каждый вечер звал пройтись вдвоем по аллеям. Он был спокойным, очень рассудительным парнем, рассказывал о семье, о планах на жизнь. Наконец я узнала его фамилию. Она была смешной и стало понятно, почему малышня дразнила его.

     По окончании смены мы расставались без всяких обещаний общаться друг с другом. Однако Ларисе я свой адрес сообщила. И за следующий учебный год она мне прислала несколько писем. Я тоже отвечала. Но потом обоюдный интерес к лагерным друзьям пропал, и мы забыли о существовании друг друга.

     Перед поездкой на море в седьмом классе маме снова удалось уговорить меня на стильную стрижку. То был супермодный сессон.
                                                
     Мы собрались на море всей семьей в Анапу. Я не помню, почему был выбран именно этот город. Но моя младшая сестренка подросла и было решено оздоровиться на юге. Мама, как и всегда, пересмотрела гардероб перед отъездом. Выяснилось, что у нас отсутствуют легкие летние сарафаны. Себе мама на скорую руку состряпала легкую прямую модель под пояс и на бретельках, просто сшив два полотнища. А мой сарафан из красной в белый горошек ткани потребовал больше времени на пошив. Зато я была так эффектна в удлиненной обновке, с широкой лямкой на шее, с открытой спиной, рюшкой и пуговичками на груди.

     Из украшений в моем гардеробе появились модные новинки. В конце 70-х и начале 80-х годов самым модным украшением были колечки "недельки". Они стремительно вошли в моду. Это был настоящий дефицит. И еще одно украшение занявшее первые места в рейтинге модной молодежи. Субкультура панков проникала в СССР в тот период. Лезвие. Колье-лезвие на тонком обруче, серьги-лезвия, кулоны на цепочках.

     Наша малышка тоже была очень модной мадемуазель. Ее желтое платьице, с маленьким воротничком было украшено милой цветочной вышивкой и одним кармашком на груди. Юлю коротко постригли перед отпуском. А папа где-то раздобыл крошечные черные солнцезащитные очки эпохи шестидесятых. Девчушка выглядела очень стильно.

     Остановились мы в частном секторе. Большой тенистый двор, как улей, был заполнен маленькими, но уютными лачужками. В саду стоял летний душ и туалет. Все жильцы перезнакомились и с удовольствием проводили вместе время у телевизора. Детей во дворе было много. Я подружилась с девочкой из города Грозный, Милой. Мила приехала с бабушкой и старшим братом, Александром. Мы и на пляж ходили вместе, и на прогулки. Как-то решили отправиться на экскурсию на кладбище.
 
     Старое кладбище Анапы раскинулось вдоль обрыва над каменистым пляжем.

     Судя по старым картам, кладбище возникло уже после присоединения крепости Анапа к России в 1829 году. В 1846 году крепость Анапа получила статус города и, начиная с этого времени, здесь уже встречаются погребения. Официально оно было закрыто для захоронений в 1978 году, хотя на кладбище были и свежие могилы. Кладбище интернациональное - здесь захоронены армяне, немцы, греки, цыгане. Сохранилось множество надгробий XIX века, некоторые из которых вторично использованы в начале XX века. На старом кладбище Анапы покоятся: Герои Советского Союза; моряки, погибшие в море; участники трех революций; деятели искусства; творческая интеллигенция царского и советского времени; павшие в годы Великой Отечественной. На нем мы нашли могилу последнего моряка с броненосца Потемкин.

     Мы бродили среди надгробий, удивляясь их древности. Нагретые камни трогали руками, желая прикоснуться к той эпохе кончиками пальцев. Останавливались возле упавших плит и пытались прочитать непонятные полустёртые надписи.
 
     Наша Люля, как она себя называла, выбрала себе в друзья старшего брата моей приятельницы. Парень в возрасте восемнадцати лет, только закончивший школу, был увлечен фотографией. И с фотоаппаратом не расставался. Бабушка звала его ласково Шурик.

      И надо было видеть, с каким удовольствием во дворе Юлька позирует Саше. Он очень тепло к ней относился, но все же время проводил со старшими ребятами. А наша кроха, завидев возвращающегося домой соседа, неслась навстречу, раскинув ручонки и смешно сюсюкая: «Су-у-у-ли-и-и-к! Сулик велнулся!» Счастье плескалось в ее голубых глазках. Саша подхватывал мою сестру на руки и заносил в дом.
 
     Городской пляж нас отпугнул сезонным наплывом водорослей. Юля очень страдала из-за запаха газа, выделявшегося от превшей на мелководье морской растительности. Мы решили воспользоваться советом соседей по двору и отправились искать дикий пляж. И великолепный вид сверху, и галечный берег, и чистейшая изумрудная вода нас не разочаровали. Правда, она была порядком холодней, чем на песчаном пляже, и галька была крупной. А валуны у берега затрудняли подход к воде, зато мы видели живых и очень общительных дельфинов.

     Надувные резиновые матрасы, с натугой надутые поплотней, прекрасно справлялись с двумя функциями – служили и лежаками, и креслами. Кроме того, транспортировать сестру на чистую воду было куда сподручней на таком плавсредстве.

     У нас таких предметов было два. Зелено-оранжевые матрасы были хорошо видны на воде.

     Эта поездка к морю складывалась вполне счастливо. Бабушка Милы и ее брат тоже остались довольны отдыхом. А родители сговорились с этой семьей встретиться на следующий год снова в Анапе. И взяв слово с хозяйки дома, что она нас снова поселит в этом благословенном уголке, уехали в Харьков. Я еще долго переписывалась с девочкой из Чечни.

     Юля после моря вернулась в родной детский сад немного избалованной. В мои обязанности по-прежнему входило отводить ее в детсад и вечером заходить за ней. Родители ее одногруппников отмечали мое отношение к сестре. Моя мама часто слышала похвалы в мой адрес. Чаще всего мы сталкивались вечером в группе с родителями Тани. Она вскоре стала и одноклассницей, и лучшей подругой моей сестрички. Папа Тани удивлялся, как раскованно я могла вести разговор со взрослыми, как здраво рассуждала на любые темы. Конечно, одиннадцать лет разницы между мной и Юлей – это не шутка.

     Очень долго я для своей сестренки была непререкаемым авторитетом. Часто она называла меня мамой, почти до шести лет. Так много времени мы проводили вместе.

     Но однажды летом моя сестра меня довела до белого каления. Она уговорила меня сходить с ней в магазин после детского сада. Выпрашивала купить ей какие-то сладости. Мы благополучно дошли до магазина. Встали в очередь за покупкой. Юлька ни с того ни с сего стала рваться на улицу. То ли устала ждать угощения, то ли просто вредность проснулась. Поняв, что я достою очередь до конца, маленькая проказница улучила момент и выбежала из магазина. Рядом, сразу за небольшим газоном, окруженным живой изгородью из колючего кустарника по пояс, пролегала проезжая часть, ведущая к домам за торговой точкой. Пришлось уйти из очереди на поиски беглянки.

     Сестра на мой призыв вернуться в помещение заупрямилась. Ребенок сначала просто носился вокруг газона. Мне никак не удавалось ее догнать, наталкиваясь на пешеходов. А потом она принялась шнырять в кусты и выныривать с обратной стороны. Я раздраженно приказывала остановиться. А чертенок просто в раж вошел. Заливисто смеясь над моими неуклюжими попытками ее схватить, она ловко уворачивалась. Так продолжалось довольно долго.

     Но в какой-то момент Юлька сменила траекторию движения и выскочила из кустов прямо под колеса, сворачивающего в переулок автомобиля. Мое сердце ушло в пятки. Я дико заорала. А малявка буквально в полуметре перебежала дорогу перед автомобилем.

     Видимо, мой истеричный окрик ее привел в чувства и она замерла на противоположной стороне тротуара. Я схватила девчонку за руку и стала шлепать ее по попе, приговаривая, что если ее машина не задавила, то я сама ее сейчас прибью. От страха за ее жизнь меня буквально трясло.
 
     Какая-то сердобольная клуша, не зная причины наказания, взялась защищать несчастного ребеночка от злобной девицы. Сдернув с места свою младшую бестию я с силой поволокла ее домой. Она поняла, что с игрой переборщила, что по заднице получила по заслугам. Всю дорогу я ей талдычила, что игры возле проезжей части недопустимы, рисовала страшные последствия катастроф, когда маленькие дети под колесами гибли. И она перед подъездом, уже достаточно напуганная, шмыгая носом попросила: «Токо папе не говоли!»

     Инцидент был исчерпан. Но с тех пор я старалась на прогулках Юльку из виду не выпускать.

     В возрасте четырех лет сестру стали обучать игре на пианино. Мне было почти пятнадцать. Сначала Юльку водили в музыкальную школу. Но там, ее внимание было рассеяно и занятия проходили сложно, без видимых успехов. Родителям решительно рекомендовали приобрести сестре свой инструмент и заниматься дома индивидуально с педагогом.

     Встал вопрос, где раздобыть пианино? Новое стоило больших денег. На нашу удачу в семье папиного приятеля и коллеги дочь как раз забросила занятия, и инструмент простаивал без дела. Семья друзей мечтала избавиться от громоздкого предмета, занимавшего полезную площадь в квартире. Однако просто так пианино отдавать никто не стал бы. Поэтому к общей выгоде совершился обмен. Пианино выменяли на небольшой симпатичный шерстяной ковер.

     Красивый полированный коричневый инструмент поселился в нашей гостиной. На него водрузили хрустальную вазу с цветами. Наш папа смастерил очень красивый круглый, с вращающимся и поднимающимся сидением, стул.

     В поисках педагога выбор мамы пал на старорежимного вида долговязую, тощую еврейку. Ее звали Розалия Ефремовна. Пожилая дама носила строгие костюмы с юбкой карандаш, собирала жиденькие волосики в дульку на самой макушке.

     Ее вечно недовольное выражение лица и жесткий характер приводил в ужас всю семью. Лишь папе посчастливилось встречаться с ней реже всего. А мы втроем с дрожью в коленках и замершим сердцебиением выстраивались в шеренгу под стеночкой, встречая музыкальную мучительницу. Она сухо кивала мне и маме и подталкивала сестру в гостиную.

     Ее каркающий громкий голос все заставлял и заставлял Юльку повторять трудные места в разучиваемом произведении. А гаммы и вовсе сводили с ума всю семью. Все, кроме папы, обладали абсолютной музыкальностью. И фальшивая нота, вдруг выскакивающая из-под неокрепших пальчиков малышки, словно нож, резала слух.
 
     Окрики и злобное шипение стали привычными за стенами запертой комнаты: «Тяни палец, тяни палец я тебе сказала!» Музмучительница больно стучала тетрадью по рукам сестренки. Вмешиваться в процесс обучения было нельзя, даже, если измученная сестренка начинала хныкать или хлюпать носом. В конце концов длительная пытка музыкой заканчивалась, Розалия величественно выплывала из комнаты и на удивление сухо хвалила нашу девочку.
 
     Я вовремя ее занятий музыкой заниматься не могла. Поэтому делала уроки либо до, либо после ухода преподавателя.
 
     Квартира наполнилась не только звуками, но и ворохом нотных листов и тетрадей большого формата.
 
     Маленький тщедушный цыпленок, еле достававший ножками до педалей пианино, старательно гонял гаммы по клавишам, иногда безбожно фальшивя на первых порах. Крошечные тонкие пальчики никак не хотели выпрямляться и тянуться на октаву.

     Но уже вскоре даже я стала проявлять интерес к игре на пианино. На слух подбирала мелодии. А позже мы разучили одно произведение и играли его с сестрой в четыре руки. Огонёк — советская военная песня. Автор слов — Михаил Исаковский, автор музыки неизвестен.

     На новом месте я обзавелась подругами. "Светка раз" и "Светка два", появились в моем окружении одновременно с вселением в новые квартиры. "Светка раз" была младше на два года и жила на шестом этаже. А "Светка два" была младше на год, и ее квартира находилась на седьмом этаже.

     Отцы наши работали на одном заводе. А матери дружили по-соседски. К тому же тетя Лариса тоже была портнихой, как моя мама.  Люди были общительные и порядочные. Хорошие отношения завязались сразу.
 
     Еще до начала учебного года я и обе Светки прошлись к школе, где нам предстояло учиться. Затем обошли всю новостройку. Присев на самодельную лавку у подъезда, долго обсуждали увиденное.
 
     Конечно, цветущего сада еще не было видно за забором. И грязные лужи с комьями глины у самого подъезда удручали своим видом. И еще неработающие лифты заботили. Особенно меня, ведь приходилось взбираться пешком на самый высокий этаж. Но в общем районом мы остались довольны.
 
     Дружба наша крепла. Общалась я с девчонками и в школе, и домой друг к другу забегали. Иногда даже оставались в гостях ночевать. Восьмого марта все вместе собирались тайком от мам за цветами на рынок. Нужно было потихоньку выбраться из дома, предварительно попросив у отцов денег на букетик нарциссов.
 
     Но больше нам нравилось разыскать в лесопарке первые проталины с едва проклюнувшимися голубыми бутончиками подснежников. В тот год весна выдалась ранняя и теплая. Нам посчастливилось нарвать крошечные букетики этих нежных и восхитительных цветов. Порадовали своих матерей неожиданным сюрпризом, сами получив неменьшее удовольствие от этой затеи.
 
     Я была в седьмом классе, когда младшая Света заболела. Она очень простыла. Заработала воспаление легких. Скрывая течение болезни и сильный кашель, пятиклассница умудрилась усугубить свое состояние, доведя себя до чахотки. Удушающие приступы страшного кашля девочка заглушала подушкой. И, когда в мокроте появилась кровь, она уже просто боялась сказать родителям о таких проявлениях болезни. Чувствовала, что больна серьезно.
 
     А коварная хворь безнаказанно прогрессировала в ее слабом детском организме с сумасшедшей скоростью. Я не понимаю, как папа и мама Светы не замечали, что дочь серьезно больна. Ее кинулись лечить очень поздно. Практически Света была уже неизлечима. Ее госпитализировали с высокой температурой и легочным кровотечением. Состояние немного облегчили. Света перестала задыхаться, но все же стремительно таяла на глазах. Превратившись в тростинку с прозрачной белой, как полотно, кожей и синими просвечивающими венами и сосудами, говорила очень тихо, едва слышно.
 
     Из больницы Светлана уже не вышла. Ее хоронили в школьной форме, белом фартуке и пионерском галстуке. Эта трагедия ни для меня, ни для старшей Светки бесследно не прошла. Страшные подробности выяснялись после смерти подруги. Родители обнаружили кучу использованных окровавленных носовых платков под тяжелым матрасом детской кушетки. Так глупый ребенок хотел скрыть болезнь и потерял драгоценное время, необходимое для лечения.

     В день похорон мы стояли у гроба нашей подружки, вглядываясь в едва узнаваемые черты изменившегося лица. Был конец учебного года. На улице стояла превосходная погода. Было непонятно, почему мы можем радоваться солнцу, видеть цветущие деревья. А такая еще маленькая девочка, как старушка, улеглась в странный гроб. Темные волосы, перевязанные белыми бантами, были окружены цветами. Света выглядела так, будто собралась в школу на торжественную линейку по случаю окончания пятого класса. И так неуместен был этот черный ящик, обитый черными сборками ткани.

     Все были настолько пришиблены этой нелепой и несвоевременной смертью, что толпа соседей, одноклассники и родственники продолжительное время стояли просто молча. Меня так и подмывало сдернуть со Светки дурацкую кружевную гардину и крикнуть: «Ну, хватит уже! Подурачилась и будет! Вставай!» И со мной, и со второй Светой случилась истерика прямо во время прощания с нашей девочкой. Кто-то из родственников стал говорить какую-то прощальную речь. И тут тишина прорвалась невыносимым рыданием тети Ларисы. Ей вторили и соседи. А нас пробил страшный хохот. Мы все смеялись и смеялись со Светкой. И чем громче плакали взрослые, тем громче смеялись мы.

     Это была защитная реакция на ужасающую трагедию. Казалось, что если мы сейчас превратим все в шутку, этот кошмар кончится. Светка выпрыгнет из гробика и помчится, смеясь вместе с нами. Через несколько минут смех перешел в вой и нас стало трясти. Зубы цокали оглушительно, как будто мы попали в морозильную камеру. Только в этот момент на нас обратили внимание взрослые. Отвели домой к Свете и напоили успокоительным. Сидя в детской комнате, укрытые пледами, мы никак не могли прийти в себя, дико вращая сухими глазами. После очередной порции успокаивающего питья, пошло расслабление и мы, обнявшись, горько плакали.
 
     Родители Светы пережили ее гибель, только благодаря младшей сестричке. Ей на тот момент было немного больше двух лет. Наташа удержала на этом свете почерневших от горя родителей. Забота о малышке явилась спасительным лекарством от отчаяния и осознания собственной вины.
 
     Мы часто заходили к тете Ларисе поддержать ее и мужа, посмотреть вместе фотографии Светы, поговорить о ней. А на следующий год весной принесли большой букет голубых подснежников. Он долго простоял у ее портрета на письменном столе.

     Вторую Свету я очень любила. Она была рыжеволосая и зеленоглазая. Мне нравился ее веселый нрав, отходчивость после ссор, не дававшая им затягиваться больше, чем на несколько часов. Ее пухлые всегда румяные щеки говорили о здоровом организме. И хоть была она младше, ростом меня превосходила.

     В школе я писала сочинение «Моя подруга». В общем, это было признание в искренней любви. Я ценила дружбу с ней.

     Но так же, как и меня, ее затянуло пагубное пристрастие к сигаретам. Курили мы безбожно. Нам порой не хватало пачки на день. Включив газ, располагались на ее или моей кухне у плиты. А после заметали следы преступления, выбросив на улицу окурки и вымыв пепельницы. Впрочем, прикрываясь курением отцов, было нетрудно списать на них повисший стойкий запах табачного дыма в кухне.
 
     С подругой мы были очень близки, делились всеми тайнами, рассказывали о неурядицах в семьях. Обсуждали новоявленных ухажеров. Ели часто из одной тарелки и спали иногда в одной постели. Дни рождений отмечали всегда вместе. Ездили к своим бабкам в гости вдвоем.
 
     И вот я стала замечать какое-то странное проявление зависти со стороны моей самой близкой подруги. Может, дело было в том, что меня немного лучше одевали родители. У мамы выходили более стильные и всегда модные вещи, сшитые для меня. Тетя Тамара, мама Светки, пыталась копировать мои обновки. Но получалось у нее плохо. И это было заметно. Мама покупала мне очень красивую обувь, сумки и бижутерию. Тетя Тома на просьбы Светки чаще всего отвечала отказом. И свою обиду подруга приносила мне, жалуясь на мать.

     А тут еще моей маме посчастливилось оторвать где-то чудные босоножки. Коричневая, модного оттенка кожа, блестящая пряжка на задней перепонке, толстая пробковая платформа. Обувь была выше всех похвал. А так, как моя ножка уже успела сравняться с маминой, то я потихоньку умудрялась одевать тайком ее босоножки. Немного погодя в гардеробе моей мамы-модницы появились подобные же, только красные босоножки на платформе трактор.

     Такие модели только появлялись в СССР, хотя на западе мода на массивную платформу уже давно завоевала улицы.

     Светка злилась. А может ее обижало, что во время прогулок на меня парни оглядывались чаще. В таких босоножках я смотрелась гораздо привлекательней подруги. На эти, вроде бы, мелочи обращала внимание моя мама. Ей со стороны была видна некоторая неискренность в поведении подружки. А я отмахивалась от предупреждений и отказывалась верить, что однажды Светка может меня предать.
 
     Но такой черный день наступил. Меня обокрала моя лучшая подруга. Это случится гораздо позже.

                Восьмой класс

     На следующий год мы снова собрались в Анапу. Вот только папа с нами поехать не смог. Не с кем было оставить собаку Джеру. И мама взяла меня и четырехлетнюю Юлю на море. В поезде мне досталась верхняя полка. А внизу ехала моя мама с сестрой.

     Я никогда не видела клопов. Но, когда на моей простыни вдруг нарисовалось какое-то круглое насекомое, я истерично заорала: «Мамочка! Клоп!» - и влипла спиной в стену. Мама с нижней полки стала меня успокаивать, что не бывает в вагонах никаких клопов. Но какое-то шестое чувство подсказывала мне, что я не ошиблась.

     Соседка, тетка без комплексов, дотянулась ко мне со своей полки и раздавила большим пальцем жука прямо на моей постели. «Не, не клоп! Спи, детка». Оставив на простыни кровавое пятно, тетка отползла и перевернулась на другой бок.

     А уже перед нашей остановкой она шепнула матери, что это таки был клоп. Палец вонял страшно. Мама не преминула сообщить эту радостную новость мне уже на перроне. А ничего, что нам еще и назад на поезде надо будет возвращаться? Как я буду спать в этих проклятых зачуханных поездах? Меня сильно передернуло от брезгливого чувства.

     Оказалось, что без папы наш отдых станет проблематичным. Поселились мы в том же доме. Вот только семья моей подруги вырваться с нами в одно время на море не смогла. Было уже не так весело.

     Мама почему-то решила меня прировнять к младшей сестре, предъявляя те же требования. Видимо, во избежание неприятных случаев, подразумевая мой сложный характер и переходный возраст.

     На пляж мы выходили из дому рано. Во-первых, чтоб идти с маленьким ребенком не по жаре. Во-вторых, чтоб место на пляже занять получше. А вставать рано в отпуске совсем не хотелось. Я и так дома весь год вставала в шесть утра под Гимн СССР, доносившийся из радио.

     В этот раз мы ходили на городской пляж. Так как с Юлей было сложно добираться до дикого берега без отца. Заплывать за определенную отметку мама мне тоже запрещала. Народа было очень много. Меня было плохо видно на воде, а она не хотела нервничать, памятуя, как утонул мальчик в прошлом году.

     Ближе к обеду я должна была отправиться к столовой и занять очередь. Стоять приходилось под солнцепеком. И мать все время напяливала на меня свою уродливую панамку, грозя мне неизбежным солнечным ударом.
 
     Затем, отлучившись из толпы, я должна была позвать маму с сестрой на обед, когда очередь приближалась ко входу. Но и выбор блюд был полностью навязан мамой. Из экономии мне никак не удавалось уговорить ее на покупку люля-кебаба. А мне так хотелось попробовать это блюдо, с таким заманчивым восточным названием. Ароматное мясо, щедро присыпанное свежей зеленью, пахло так, что я просто исходила слюной. Но мы должны были экономить, чтоб есть больше фруктов и овощей. Как будто этих фруктов и овощей мы в Харькове не видели, как живущие в Заполярье люди.

     Однажды, устав от творожных запеканок и всяких диетических блюд, я устроила забастовку. На мою просьбу купить что-то вкусное и мясное мама демонстративно принесла за стол манную кашу. И мне, и Юле. Я отказалась и отодвинула тарелку. Ведь она знала, как я ее ненавижу! Но мать, разозлившись на мое упрямство, зашипела: «Ешь, дрянь такая, кому сказала!»

     Я схватила тарелку и перевернула ее прямо на стол у носа матери. Увидев ее рассвирепевшее лицо, я выскочила из столовой, не обращая внимание ни на ее окрики, ни на возмущенный шепот обедавших рядом. Сдерживая слезы, полетела домой. Бежала со всех ног, не замечая, что немного заблудилась. Но все же пришла домой раньше родных и заперлась в комнате.

     Мама стучала в двери минут пять, пока я ее впустила. А вбежав в комнатушку, стала наносить мне удары по лицу, по голове, по спине: «Решила меня опозорить? Нервы мне все истрепать?» Я упала на кровать и что есть мочи оттолкнула ее ногами в живот. Она отлетела опять к двери.

     Конечно же я не хотела ее бить! Это получилось как-то нечаянно. Я просто защищалась, инстинктивно, выбрав самый действенный способ избежать побоев. Мое раскаяние было искренним: «Мамочка, прости пожалуйста! Прости!» Я сама была в ужасе от своего поступка! А мама плакала, громко, навзрыд. Она не хотела слушать ни моих доводов, ни извинений. И стала собираться в Харьков.

     Да, отпуск был непоправимо испорчен. И хоть к вечеру мать передумала, отношения были очень натянуты до самого отъезда. Но я была взрослой девочкой и уже настойчиво требовала к себе соответственного отношения. А для мамы было привычней воспринимать меня ребенком.
 
     По школьной программе необходимо было прочитать несколько произведений. Вообще, это было проблемой для учащихся. Представьте, что все классы одномоментно озаботились тем, что нужно найти в библиотеке определенную книгу. Книга одна, а учеников четыре класса. Кто раньше ее урвал, тот и «в дамках». Так вот, очень благодарны были мои собратья за то, что я довольно быстро передавала книгу следующему чтецу. Я читала быстро. А некоторые ученики держали томик программного произведения все лето, так и не удосужившись его просто открыть и пролистать.

     В тот год меня захватила страсть поглощать классику. Помимо программных книг, успевала буквально за несколько ночей насладиться романтикой писателей прошлого века. Я с упоением читала исторические романы и лирическую прозу. В моем списке запомнившихся книг появились
Фредерик Стендаль «Красное и черное», «Пармская обитель».
Андре Моруа «Письма незнакомке», «Три Дюма», «История Англии».
Стефан Цвейг «Мария Стюарт», «Амок».
Арчибальд Кронин «Замок Броуди».

     Я взрослела и природа взаимоотношений между людьми, психологические проблемы, непонимание, неразделенная любовь, предательство, описанные в этих книгах, находили отклик в моей душе. Мне хотелось найти в них ответы на свои вопросы. Я наивно полагала, погружаясь в переживания героев, что прочитав книгу, найду выход из сложных ситуаций.

     Но мы были другими. Реалии современной жизни ставили перед нами такие задачи, которые и не снились людям прошлой исторической эпохи. Новое поколение – новые проблемы. Пришлось самой искать решения в трудных моментах, иногда совершая ошибки.

     Дома наши стычки с матерью стали все учащаться. Без оснований мама стала обзывать меня последними словами, подозревать во всех мыслимых и немыслимых грехах. Я старалась просто игнорировать ее нападки. Но мать это раздражало еще больше, чем мои откровенные пререкания и жесткие ответы.

     Я сидела за письменным столом, занимаясь чем-то своим. Мама требовала, чтоб я бросила свои занятия, и что-то сделала для нее. А на мой ответ, что я немного занята, и просьбу подождать пять минут, она подскочила ко мне и стукнула в спину между лопаток: «Я с кем разговариваю? Ты будешь слушаться мать?» От неожиданности я подскочила, развернулась, рабочее кресло упало. Все это выглядело так, будто я собиралась дать сдачи. И мать истошно завопила: «А-А-А, стерва, скоро мать бить будешь?»

     Я ответила, чтоб она вышла из комнаты. Повторив эту фразу раз десять, все же добилась нужного результата. Мама, пыхтя от негодования, раскрасневшаяся и злая, вышла из моей комнаты, громко хлопнув дверью.
 
     В нашей школе уборщицей работала очень хорошая женщина. Ее звали тетя Маша. Приветливая, улыбчивая, всегда приходившая на помощь в различных житейских ситуациях женщина, пользовалась всеобщей любовью среди школьников. Она жила в одном доме со мной, в крайнем подъезде. Тетя Маша отличалась крепким телосложением, высоким ростом, красивыми русыми волнистыми волосами и серыми лучистыми глазами. После тщательной уборки, сбросив синий халатик, тетя Маша неслась домой. Я всегда отмечала, как она спешила после работы.

     И однажды мне стала понятна причина ее торопливости. Я с головной болью отпросилась после второго урока домой. И встретила тетю Машу, выходящую из подъезда. Она была не одна. С натугой толкала летнюю прогулочную коляску с мальчиком восьми-девяти лет. Тетя Маша постаралась от меня отвернуться, чтоб я ее не заметила. Но я подошла поздороваться.

     На лице женщины появилась смущенная робкая улыбка. На мои вопросы она рассказала, что ее сын болен. У него детский церебральный паралич, мозг тоже поврежден. Оказалось, что живет она одна, без мужа. Работа уборщицы ей дает возможность рано возвращаться домой. Затем она, отпустив соседку, которая помогает ей присматривать за мальчиком, едет гулять с сыном и сходить за покупками.
 
     Мальчик сидел, ссутулившись в своей колясочке не по возрасту, наклонив голову на одно плечо. Рот был приоткрыт, с губ тонкой струйкой стекала слюна. Тетя Маша почему-то стеснялась своего больного ребенка. И в следующий раз при встрече в школе я уловила какой-то извиняющийся и одновременно просивший сохранить ее тайну взгляд. На мое отношение к ней тот факт, что у этой прекрасной женщины есть неполноценный больной ребенок, никак не повлиял. И было видно, что она благодарна за эту безмолвную поддержку.
 
     Наши взаимоотношения нельзя было назвать дружбой, но они были очень теплыми. Мне очень нравился этот человек. До самого моего отъезда из Харькова мы при встречах подолгу разговаривали и интересовались жизнью друг друга.
 
     В школе к проблеме с химией прибавилась и физика. В восьмом классе классным руководителем к нам был назначен тоже «хулиган» и «двоечник», учитель по физике Лесовой Сергей Николаевич.
 
     Таковым его считали в учительской среде. Он находился с нами на одной волне. Он был молод, немного лысоват, но его всегда улыбающееся лицо и рыжеватые волосы располагали. Эдакий весельчак и балагур. Нам тогда это казалось очень положительным моментом. Не слишком ругал нас за двойки, родителей не доставал, с учителем по физре и трудовиком попивал в подсобке. Почти каждую неделю соображали на троих. А еще, вопреки моральным устоям, завел роман на рабочем месте с симпатичной, молоденькой, веселой учительницей украинского языка и литературы, Ольгой Ростиславовной. Был холост и имел право. Тогда его вместительная подсобка с разными приборами и плакатами служила не только для попоек. Его прорабатывали на педсоветах едва ли не меньше, чем нерадивых учеников.

     Но к концу года и немногочисленные хорошисты класса, и их родители поняли, что с таким руководителем дело пахнет керосином. Физика у нас почти не преподавалась. Образовались пробелы в знаниях, что могло пагубно отразиться и на сдаче выпускных экзаменов, и на поступлении в вузы по окончании школы.

     Я, в общем-то, как раз на эти грабли и наступила, по окончании восьмого класса, поступая в электротехнический техникум.

     А к проблемам в школе еще примешивалось противостояние с Генкой. Целый год я вынуждена была терпеть выходки прилипалы Генки. Следующим этапом его навязчивой любви стали поэтические вирши. Он писал мне стихи, на мой взгляд глупые и пафосные, и подбрасывал их то в класс, то к дверям квартиры. К этому делу еще и свою младшую сестру Ольгу привлек, которая училась в параллельном со мной классе.
 
     Избавиться от Генки не представлялось возможным. Даже прогулки с собакой превратились в кошмар, благодаря этому влюбленному маньяку. А Джерка его терпеть не могла, видимо, чувствуя, что я к этому человеку испытываю негативные эмоции.

     Взять меня измором у парня не получалось. Такая настойчивость только увеличивала мое сопротивление. И он придумал новый способ приблизиться ко мне и проводить время хотя бы иногда. Гена увлекся фотографией и просил помочь ему печатать снимки. Я долго отказывалась: «Сестру попроси!»
 
     В конце концов, надавив на жалость, он уговорил зайти к нему домой. Счастливым впорхнул в свою квартиру на третьем этаже, где нас встретили нетрезвые и какие-то зачуханные родители. Я и не знала, что Генка с сестрой живут с пьющими родителями. Это произвело сильное впечатление. Было неприятно там находиться, и стало жалко пацана. Свой визит я постаралась сократить до минимума и в итоге сбежала.
 
     Вскоре я пожалела о своем благодушии. Мой ухажер расценил визит за согласие встречаться с ним. И хоть я постоянно талдычила, что он мне не нравится, парень не отставал. После школы, провожал меня домой, очень своеобразно шутя по поводу моей внешности. Вместо комплиментов мне приходилось выслушивать, что я – тощая глиста, что я никому понравиться не могу, потому что кожа у меня желтая, как у китайцев. И только он и может претендовать с такой страшилой жить всю жизнь. Конечно, я старалась пропускать все гадости мимо ушей. Но сосуд моего терпения переполнялся, и я лупила наглеца с нешуточной силой. А он только этого и ждал. Хватал меня и начинал выворачивать мне руки. Ну, правда, это было больно!

     Я очень обиделась. Прокричала, чтоб садист ко мне на пушечный выстрел ни приближался. Видимо, почувствовал, что палку перегнул, решил заручиться помощью со стороны. Ни мириться, ни общаться с этим придурком я не хотела.
 
     И вот однажды в начале февраля Генка пришел к моему подъезду с другом. Они дожидались моего возвращения с прогулки. Выходила выгуливать Джеру. Парни не старались преградить мне путь, просто сидели на скамейке. И я очень надеялась проскочить пулей мимо них, нагнув пониже голову и сдвинув сурово брови. Всем своим видом я показывала, что не намерена останавливаться и вести беседу о примирении.
 
     Но подвела собака. Ненавидевшая Генку, она вдруг прониклась симпатией к совершенно незнакомому парню. Уткнулась мордой в его колени и наотрез отказалась заходить в подъезд. Я с силой потянула собаку за поводок домой. Не тут–то было! Друг Генки протянул к Джере руку, и она радостно завиляла хвостом.
 
     Я вспылила, прикрикнула на нее и шлепнула по попе. «Ну, что ты на собаке отыгрываешься? Она ни причем», - ответил незнакомец.
 
     Я вынуждена была оторвать глаза от земли и обратить-таки внимание на парня. Ничего особенного во внешности не было. Он сидел ссутулившись, поэтому рост его я оценить не могла. Темные густые волосы, худощавое лицо с крупным носом и пухлыми губами впечатления не произвели. Вот только взгляд серо-стальных глаз из-под бровей поразил своим внутренним светом. Парень говорил спокойно, и выглядел гораздо умней своего приятеля, что выгодно его отличало.

     Генка совершил роковую ошибку, пригласив его с собой. Парень понравился мне сразу. Последовала молчаливая пауза. Я чувствовала, как заливаюсь краской от волнения. И незнакомец спас ситуацию спросив, как зовут собаку. Я назвала имя Джерки. «А меня зовут Андрей! И я друг вот этого придурка», - удивил он меня такой характеристикой приятеля.
 
     В моей голове пронеслась мысль: «Что ж ты дружишь с таким придурком?» Но вслух произносить не стала. Как-то не вязалась внешность нового знакомого с таким окружением. Словно уловив мои размышления парень с усмешкой заявил в качестве реабилитации дружка: «Он не всегда придурок. В общем, хороший парень!»

     Я снова разозлилась. И чего Генка с собой адвоката притащил? Сам как следует извиниться не в состоянии? Фыркнув, я все же открыла дверь в подъезд. И здесь осмелевший ухажер крикнул, что завтра они снова подойдут к дому вечером.

     Оказавшись в своей комнате, я стала анализировать неожиданную встречу. Поняла, что парень меня сильно заинтересовал. Хотелось с ним встретиться еще и узнать о нем больше. Только была одна проблемка. Что делать с Генкой? Было понятно, что так просто от него не отделаться. Придется терпеть его присутствие. Была ли я к этому готова?

     Следующая встреча произошла по оговоренному сценарию. Ребята пришли к моему дому вдвоем. И удивительное дело, присутствие Андрея как-то сдерживало в рамках Генку. Я ответила согласием на предложение прошвырнуться по Жукам. В меру шутили, покатались на качелях на площадке, разговор многое прояснил о новом знакомом. Он жил этажом выше над Генкой, а учился в центре города. Выяснилась еще одна странная подробность. Его день рождения отличался от моего на один день. Я родилась двадцать третьего февраля, а Андрей – двадцать второго. И был он на год старше меня.

     Еще какое-то время прогулки мы совершали втроем. То на каток, то в кино, то в парк забредали. Зима прошла быстро. Но и я, и Андрей уже понимали, что Генка мешает страшно. Да и он чувствовал, что между нами рождается не просто дружба. Наверное, страдал по этому поводу. Но мне не было его жалко. А вот Андрей меня чем-то цеплял.

     Приближались наши дни рождения. Я стояла перед непростым выбором. Должна была обязательно поздравить Андрея с днем рождения двадцать второго числа. И при этом не могла не поздравить Генку с Днем защитника Родины двадцать третьего.
 
     Посоветовавшись с мамой, решила не заморачиваться по этому поводу и купила два одинаковых букета красных и белых гвоздик. Но решила Андрея поздравить только с мужским праздником. Мама сказала, что без приглашения нечего переться к парню с цветочками. А так и повод нормальный и выделять никого не придется.
 
     Я очень обрадовалась, что ни Генки, ни Андрея дома не оказалось. И первому, и второму парню цветы передала через их родителей.
 
     Ребята меня тоже порадовали подарками на мой день рождения. В этот день мне достались целых два флакона прекрасных духов.

     И те, и другие духи были совсем не дешевым подарком в то время. Я оценила и этот момент, и выбор ароматов.
 
     Любимыми стали духи, которые подарил новый знакомый. Позже, когда Андрей уже служил, я прядь своих волос побрызгала этими духами и отослала в конверте, чтоб он не забывал меня, чтоб мой запах неотступно следовал за ним повсюду.

     Генка старался соперника переплюнуть. Вот еще и на восьмое марта вручил мне очередной презент. Мою коллекцию духов пополнил новый аромат.

     В ответ тоже постаралась на следующий год порадовать ребят. В то время на пике популярности были два мужских одеколона.      Мальчишки были благодарны. А главное, пахли совершенно по-разному.

     Несколько раз мы бывали то у одного, то у другого приятеля дома. Гена занимался стрельбой в тире. А в доме у него было воздушное ружье. Он пригласил нас, чтоб показать его и похвастаться своими наградами за выигранные соревнования. Его увлечение фотографией тоже пришлось кстати. Мы с удовольствием сделали несколько кадров с оружием.

     Весна подарила возможность выехать за город. Мы снова втроем решили совершить прогулку на велосипедах по Белгородскому шоссе. Перед прогулкой меня слегка пробивала нервная дрожь. Я хмуро собиралась в дорогу.

     Впереди ехал Генка на черной Украине, я за ними на своем спортивном велосипеде Старт, а сзади – Андрей на таком же, как у друга, велике.

     Я спиной чувствовала, как меня прожигает серьезный взгляд волчьих глаз парня. Он был очень недоволен. Генка нарочито демонстрировал некоторое превосходство в наших отношениях. Он ведь по-прежнему считал меня своей девушкой. Между нами троими не происходило никаких объяснений. Я такой разговор не хотела инициировать, ожидая первого шага со стороны Андрея.
   
     Потрясающая солнечная погода потихоньку все же поднимала настроение. Мы остановились у обочины заметив синее покрывало из подснежников, укрывавших холмы на несколько метров от дороги. Я не выдержала искушения и плюхнулась прямо в середину цветущей поляны, устремив взгляд в такое же синее весеннее небо.

     Это было так необычно! Под нами синь и над нами синь. Я раскинула руки, и как по команде, почти на перегонки, ребята рухнули по обе стороны от меня. Их головы улеглись на обе мои руки. Я засмеялась и руки убрала, пытаясь встать.

     Генка по своему обыкновению грубо дернул меня за волосы, собранные в хвост большой заколкой автомат. Она расстегнулась и потерялась в подснежниках.

     А Андрей сорвал несколько цветочков, нашел заколку, вставил в нее синие цветы и неловко застегнул на волосах. Мы еще немного повалялись на поляне, рассказывали анекдоты, смеялись. Отправились в обратный путь. И по дороге заколка соскользнула с головы, я ее потеряла вместе с цветами. Но я никогда не потеряю эти воспоминания.

     После этой прогулки произошел перелом в наших отношениях. До Генки все же стало доходить, что он потерял шанс меня завоевать. Он немного отступил на задний план. Во всяком случае прекратились наши прогулки втроем.

     Все мои помыслы были заняты Андреем. Занимаясь в своей комнате за письменным столом, я иногда отрывалась от учебника. Рой мыслей, образов, отрывки фраз, связанных с ним, приходили в голову. Волнение нарастало. Я вставала к окну и прислонялась лбом к холодному стеклу, чтоб немного унять этот сумасшедший марафон в моей голове.

     С девятого этажа был хорошо виден весь школьный двор, расположенный прямо напротив нашего дома. Вдруг, когда глаза привыкли к темноте за окном, стала заметна странная застывшая фигура. Кто-то, не шевелясь, сидел на металлических снарядах. Что-то в этой фигуре мне показалось знакомым. Сигаретный огонек во время затяжек едва освещал часть головы и лица сидящего.
 
     Смутная догадка, что это мой Андрей, мелькнула в голове. Нет, нет, нет! Отогнала я ее. Чего б это он сидел там, под окнами часами? Бред! Мне бы так хотелось…Но…

     Вернувшись к занятиям, я углубилась в решение задач. Но внимание было рассеянным. Работа не продвигалась. Снова подошла к окну, всматриваясь в темень. И тут фигура поднялась с места, распрямилась и прошла ровно под единственный фонарь на площадке. Парень стоял, подняв лицо, глядя прямо в мое окно. Теперь сомнения исчезли. Это был Андрей.

     Сердце забилось, словно птица, требующая выпустить ее из клетки на волю. Я прильнула к окну, шепотом выдохнув его имя: «Андрей!» Показалось, что его губы тоже шевельнулись. Я несмело махнула рукой. Его взмах был уверенней. Еще несколько минут мы смотрели друг на друга. Мистически переместившись в пространстве, приблизились настолько, что уже без труда могли рассмотреть черты лица. Еще раз взмахнув рукой на прощанье, Андрей пошел домой. Весь путь от моего дома до его я отследила, не отрывая взгляда. Фигура, то исчезала за деревьями, то снова появлялась на асфальтовой дорожке. И в конце концов скрылась из вида.

     Еще долго Андрей приходил то на площадку, то почти к подъезду, и терпеливо ждал, что я его замечу. Эти молчаливые странные свидания были нужны нам обоим. Необходимо было понять, насколько нас тянет друг к другу.

     Я все ждала, первое признание, объяснение.  Что я значу в его жизни?  Ждала, что получу ответ от парня. А он все колебался. Какая-то тоска поселилась в сердце. Иногда казалось, что у нас ничего не получится. Я не понимала затянувшейся неопределенности. Андрей приходил. Но зачем? Что я должна была уяснить из его странных дежурств под моими окнами. А однажды не пришел. Я в отчаянии перемещалась от стола к окну несколько дней. Нервозность в моем поведении проступала наружу.

     Днем пошла в магазин. И неожиданно столкнулась с ним возле телефонной будки. Он был одет в стильное легкое клетчатое пальто под пояс. Отросшая челка падала на глаза. Он постоянно поддергивал головой, чтоб волосы легли на место. Холодно поздоровавшись, хотела пройти мимо.

     Парень остановил, схватив за руку:

     - Эй, Ириска, куда заторопилась?

     - Мне некогда, - решила я сбежать.

     -Я с тобой. Можно? - напросился Андрей.

     От нахлынувших чувств у меня случился нервный тик. Я шла быстрым шагом, отворачиваясь от заглядывавшего в глаза парня.

     Неприятно дергающееся веко и искусанные сухие губы заставили его задать вопрос:

     - Ты чего злишься?

     Я насупилась и молчала. Шла, отвернувшись в сторону. Андрей остановил меня, придержав за локоть. Немного наклонившись ко мне опять спросил тихо, отчего я злюсь.

     - Ты не приходил, - выдавила я из себя короткую фразу.

     Андрей спокойно ответил, что он болел. Только я что-то не верила. Перекинувшись еще несколькими словами, мы расстались. Он как раз к этой минуте дошел до поворота на свою улицу.

     Следующий вечер привел меня в замешательство. Как-то себя успокоив, я стала привыкать к мысли, что просто неинтересна парню. Ну, что ж, так бывает, никакой трагедии нет. Надо забыть его и ВСЕ!

     Но около десяти вечера я снова увидела знакомую фигуру на неизменном посту у турников на площадке. В душе что-то оттаяло и отлегла тревога. Андрей прошел к краю дороги и стал так, чтоб было видно его лицо.

     Его губы четко произнесли:

     - Выйди!

     Но я отлучиться уже не могла. Назрели неотложные задания, которые необходимо было выполнить к завтрашнему дню. Я отрицательно покачала головой.
 
     Потоптавшись еще несколько минут, он ушел. А я все думала, что ж теперь делать мне с теми чувствами, которые захватывали меня все уверенней.
 
     Андрей появился под окнами снова. Я замерла на какое-то время прилипнув к окну. Широко раскрыв глаза, стояла, не мигая вперившись в его фигуру, одетую в темную куртку и джинсы. Вдруг какая-то неведомая сила заставила меня стремительно схватить клочок бумаги, нервным почерком начиркать только два слова: «Люблю тебя». Скомкав бумагу, открыла окно. Затем, сообразив, что легкий бумажный комок может не долететь, схватила что-то утяжеляющее его и швырнула записку. Она упала на проезжую часть.

     Поддавшись порыву, я сделала первый шаг, призналась парню в любви. Если честно, и пожалела об этом в туже минуту. Да и уверенности не было, что это именно любовь. Таких эмоций я до того времени еще не испытывала. Под ложечкой странно и неприятно засосало, и я в каком-то странном изнеможении опустилась на стул. Не стала смотреть, как он прочтет записку.

     «Что теперь будет? А вдруг он меня на смех подымет», -  струсила я. И к окну больше не подошла. Лишь через пару часов, окончив домашнюю работу с горем пополам, выключив свет в комнате, я осторожно пробралась к окну. Питая слабую надежду, что никого там не увижу, выглянула в темноту.

     Холодок пробрался за шиворот. Андрей был там. Стоял, спрятав руки в брюки, опустив голову. Сколько он так простоял, мне неизвестно. Но я все же дождалась, когда он поднимет голову и обратит свой взгляд на мое окно. Я открыла створку и больше не скрывалась. Я видела его лицо. Очень серьезное, даже немного хмурое. Лучи от фонаря падали прямо на него.

     Я видела и почти слышала, как он отчетливо произнес тоже всего два слова:

     - Я тоже!

     Махнув рукой, попросила его уйти.

     Последнее слово прошелестело уже тогда, когда он скрылся под кленами:

     - До завтра!

     Словно почувствовав, что вскоре он окажется совсем ненужным и забытым эпизодом в моей жизни, Генка нарисовался буквально на следующий день. Он получил ответы на все вопросы лишь взглянув мне в глаза. Заискивал, пытался быть вежливым и галантным. Но меня бы уже даже его грубость на затронула. Не о нем были мои переживания.

    Меня от него отталкивало все. И его навязчивость, не на чем не основанная; и его пьющие родители; и сестра, не представляющая собой ничего, закрытая и так и не ставшая более понятной для меня за годы учебы в параллельном классе, и его скрывающаяся за маской едва сдерживаемая жестокость; и ограниченность интеллекта. Я просто не хотела, чтоб этот человек был мне близок. В школе еще повторялись его эксцентричные выходки. Но я понимала, что все это от бессилия. И все меньше злилась на него.

     Передо мной выросла перспектива уходить из школы, что давало возможность избегать Геннадия. Да и занятия на подготовительных курсах потребовали бы времени. Ребята же еще доучивались до окончания десятилетки. Потом и им необходимо было определить свою дорогу.

      После некоторых препирательств с мамой моя судьба была предопределена. Именно мама настояла на поступлении в техническое учебное заведение.

    В нашем доме происходили странные вещи. Дом был новым, но я стала замечать явления, о которых слышала иногда в деревнях. Старые избы, по словам сельчан, обязательно рано или поздно посещает домовой, или нечистая сила. А тут, вроде, новостройка. И все же...

     Поздно вечером в моей комнате вдруг стали раздаваться звуки неясного происхождения. Я не могла понять, кто их издавал или что. Не могла бы указать, откуда они раздаются. Но звуки походили на те, которые раздаются при стрижке ногтей кусачками. Цок-цок. И снова цок-цок. Первой мыслью было, что кто-то из домашних занялся педикюром, но я убедилась, что все уже спят. Четкий звук не мог доноситься от соседей. Сразу было понятно, что он звучит совсем близко.

     Первый случай я не восприняла всерьез и улеглась спать. Однако на утро у своей постели я увидела пол, усыпанный собачьей шерстью. Меня это очень удивило. Во-первых, в это время у нас уже не было Джеры. А во-вторых, я ж недавно пылесосила. Да и шерсти было столько, что было похоже, будто собаку у моей кровати вычесали.

     Эти звуки и присутствие чего-то волосатого повторялись регулярно. Дело дошло до того, что я боялась ложиться спать без света. Я никогда не была трусихой, но непонятная природа этого явления меня пугала. Выудив откуда-то из памяти сведения о домовом, решила с ним договориться. Я стала разговаривать с этим кем-то невидимым дружеским тоном. Но звуки никуда не делись. Тогда об этих случаях чужого присутствия я поделилась с бабушкой Пашей.

     Она строго настрого запретила мне разговаривать с сущностью, приходившей по ночам:

     - Ты, внучечка, его не привечай! Не надо! Он должен уйти. Я вот приеду и комнату твою, да и всю квартиру, освящу. И все пройдет, не бойся! Главное его не бояться, но и разговаривать не надо.

     Бабушка действительно освятила святой водой со свечами и молитвами наш дом. Представляете, помогло! Я никогда не была чересчур суеверной. Но после этого случая утвердилась в мыслях, что не все в нашем мире можно объяснить. Нужно просто поверить и сделать так, как диктуют нам столетия житейского опыта.

     Подтверждением того, что все это мне не показалось, что в доме происходит действительно, если не чертовщина, то непонятные с научной точки зрения явления, стала история соседки, тети Шуры.
 
     Она пришла к моей маме за советом. Долго мялась, не могла все никак сформулировать вопрос.

     А потом выпалила:

     - Томочка, ты не подумай, что я сумасшедшая. Я человек с высшим образованием, ни в Бога, ни в нечистую силу не верю. Но, то что у меня в квартире творится, объяснить не могу. Я боюсь кому-то рассказать. Меня в дурдом сдадут. Только тебе вот и решилась довериться.

     Мама моя стояла с выпученными глазами, выслушивая путанные объяснения. Пригласила соседку в кухню, чаю попить, успокоиться и рассказать все по порядку.

     Оказалось, что уже несколько раз ночью тетя Шура ощущала чье-то присутствие в комнате. Даже не так. Не просто ощущала, а чувствовала физически. Ее будило что-то. Это что-то прыгало ей на грудь поверх одеяла и сильно сдавливало грудную клетку. До того сильно, что женщина буквально не могла вздохнуть. Существо весом с приличную собаку топало по телу и укладывалось прямо на грудь. Не видно было никого, но ледяной ужас охватывал от осознания, что на тебе явно кто-то лежит. Ее будто пеленали туго. Пошевелиться не возможно было.

     История со странными посещениями повторилась уже не единожды. Тогда тетя Шура вспомнила, что кто-то когда-то говорил: «Если пришел домовой надо спросить у него, к худу или к добру он явился». Женщина так и поступила. Ей в лицо словно подули очень сильно с холодом. Это даже на речь не было похоже. Просто что-то прошелестело, как ветер: «Кху-у-у» И все. Тяжесть исчезла, словно пес спрыгнул.
 
     Все это женщина поведала с растерянным видом. Моя мама ничего не знала о моем опыте. Но рассказала тете Шуре, что в их семье тоже случаи подобные были. Перед смертью старшего брата мамы, когда он утонул в проруби, капала несуществующая вода в несуществующую железную миску. Громкий звук не давал уснуть моей бабушке с детьми. А перед возвращением из тюрьмы младшего брата мамы в доме звенела открывающаяся и закрывающаяся щеколда, в действительности оставаясь на месте в неподвижности.
 
     Сильно в потусторонние силы тогда никто не верил. Мало кто слышал о полтергейсте. Поэтому посоветовать соседке мало что можно было. Мама только сказала, что та должна быть осторожней по жизни. Ну, и молитву не мешало бы прочесть. То, что произошло с женщиной, было явным предупреждением.
 
     Самое страшное, что вскоре дядя Ваня заболел и умер. Вот и сбылось жуткое пророчество. Я до сих пор не могу сказать точно, что это было. Но мистика в моей жизни присутствует и по сей день.