Записки из дневника жены земского врача

Приезд городской барышни в деревенскую глушь был долгожданным и… пугающим.

Когда мы с Николаем Павловичем, моим мужем, только подъезжали к усадьбе, я сжала в руках муфту так, что побелели костяшки пальцев. Вокруг — бесконечная, серая, промокшая от октябрьских дождей равнина. Никаких тебе бульваров, никаких витрин с кружевами, только покосившиеся избы, прижавшиеся друг к другу, словно испуганные овцы.

— Ничего, Сонечка, — сказал муж, поправляя пенсне. — Воздух здесь целебный. А люди… люди здесь настоящие.

«Настоящие» люди встретили нас тишиной. В земской больнице, примыкавшей к нашему дому, пахло карболкой, сушеными травами и чем-то тяжелым, застоявшимся. Моя жизнь, еще месяц назад состоявшая из фортепианных уроков и визитов в кондитерскую, сжалась до размеров этого кабинета с облупившейся краской.

Первые недели я чувствовала себя птицей, которую выпустили из клетки в открытое поле, где дует такой ветер, что перья летят во все стороны. Я пыталась вышивать, но руки дрожали. Я пыталась читать, но в тишине дома постоянно слышались шаги Николая — он метался между больными, не зная покоя ни днем, ни ночью.

Все изменилось в один вторник.

В дверь постучали — не робко, как просители, а тяжело, с надрывом. На пороге стоял мужик в армяке, с лицом, серым от горя.
— Барыня, — сказал он, не глядя в глаза. — Доктор-то дома? Жена рожает вторые сутки, бабка-повитуха говорит — не жилец.

Николай был на выезде в дальнем селе. Я знала, что он вернется не раньше утра. Сердце мое пропустило удар. Я посмотрела на мужика, на его огромные, мозолистые руки, которые он сжимал в молитвенном жесте, и вдруг поняла: здесь, в этой глуши, «барыня» — это не титул, это обязанность.

— Вези, — сказала я, сама удивляясь твердости своего голоса.

Я схватила сумку мужа, которую он всегда держал наготове, и мы поехали. Тряска в телеге была такой, что, казалось, вытрясет из меня всю городскую спесь. Мы ехали через лес, где тени деревьев тянулись к нам, как костлявые пальцы.

В избе было душно. Женщина на лавке стонала так, что у меня холодело внутри. Я не была врачом, но я видела, как Николай делает перевязки, как он успокаивает больных. Я вспомнила его руки — уверенные, сухие, пахнущие йодом. Я закатала рукава своего шелкового платья, которое здесь казалось нелепым, как клоунский наряд, и подошла к роженице.

В ту ночь я не была «женой доктора». Я была единственным человеком, который мог помочь. Я кипятила воду, я держала женщину за руку, я шептала ей слова, которые, возможно, были бессмысленны, но давали ей силы. Когда под утро в избе раздался тонкий, пронзительный крик младенца, я села на пол, обессиленная, и заплакала.

Когда Николай вернулся и увидел меня — в испачканном платье, с растрепанными волосами, но с улыбкой, которую он никогда раньше не видел, — он замер.

— Соня? — тихо спросил он.

— Она жива, Коля, — ответила я. — И ребенок жив.

С того дня глушь перестала быть для меня тюрьмой. Я стала помогать мужу в больнице. Я научилась перевязывать раны, записывать рецепты и, что самое важное, слушать. Оказалось, что у этих «серых» людей души глубже, чем у всех моих городских знакомых вместе взятых.

Теперь, когда я смотрю в окно на ту же серую равнину, я вижу не пустоту. Я вижу дорогу, по которой к нам едут люди. И я знаю, что я здесь на своем месте. Мой муж лечит их тела, а я… я учусь быть опорой.
Соня Импольская.
1903 год