Германия. Кафе. Свастика

Спешу скорее поведать читателю (если, конечно, таковой есть) но­вую интересную историю, в которую я попал в 1991 году, когда жил в немецкой семье по программе молодежного обмена. Первая неделя моего пребы­вания в Германии близилась к концу и Андреус, парень лет к 30-ти, старший сын хозяина - ярый поклонник всякого рока, пригласил пеня на дискотеку. В субботу. Почему нет?.. Я охотно согласился и оставшиеся дни только об этом и думал. Мне и в самом деле было очень интересно, так как году эдак в 85-86 читал в "Комсомолке" про одну западногерманскую дискотеку, где якобы одновременно играют три рок группы из разных углов тесного зала (причем, каждая свое), и под эту чудовищную какофонию танцует в беспорядочном свете в стельку пьяная и на корню загнивающая немецкая молодежь.

Все это вполне меня устраивало, кроме загнивающей молодежи. Дело в том, что мне посчастливилось увидеть на улице фашиствующих молодчи­ков в черных кожаных куртках, со свастикой в ухе и со свастикой в виде татуировок по всему телу. Но все же решился. И был полон решимости, пока в субботу утром Андреус не предупредил меня, что дискотека прод­лится всю ночь, и мы вернемся только в воскресенье утром. Меня это, право скажем, не устраивало. Видя, что я не очень обрадован этой но­востью, Анита – девушка моего возраста, дочь хозяина стала сманивать меня в какое-то кафе, куда она собиралась поехать со своей подружкой. Английский, на котором мы общались, был у нас обоих чудовищный, и я мало что понял, а потому выкинул эту мысль из головы, обдумывая, как бы мне повеж­ливее отказать Андреусу от ночной заварушки. Решил сказаться больным, тем более что последние два-три дня действительно нездоровилось – проявляла себя акк­лиматизация. Весь день ходил понурый, спал в кресле, на вопросы отве­чал вяло и за обедом обеспокоенной семье сказал, что приболел и, пожа­луй, вечером никуда не поеду. Андреус нисколько не смутился, но Анита сникла прямо на глазах. К вечеру мне действительно стало хуже (Что значит самовнушение!), и я заперся у себя в комнате.

После ужина ко мне в комнату пришла Анита, забралась с ногами на один из многочисленных диванов и стала разглагольствовать о том, что раз чело­век обещал, то он должен выполнять свои обещания. Я еще раз извинился перед Анитой и сказал, что, если бы дискотека закончилась сегодня ве­чером, я бы охотно поехал, но всю ночь мне не выдержать. Тогда Анита пространно замечает, что речь идет вовсе не о дискотеке, а о кафе. Я начинаю смутно вспоминать разговор за вчерашним обедом. Интересно, когда это я успел ей пообещать? Пожимаю плечами и говорю, что я в принципе не от­казывался. А про себя отмечаю, что и не соглашался.

Анита цепляется за мои слова и, уже не в силах сдержать себя, спрашивает напрямик: едем или нет? Я поспешно соглашаюсь, видя, как от моего "за" расплывается ее физиономия в счастливой улыбке. Она мчится к телефону звонить подружке, а я к часам; о, боже! уже 10 вечера. Но отказываться поздно, и я смиренно соглашаюсь засунуть меня в машину. Еще мгновение и мы рвем сквозь ночь к ее подружке. Ни много ни мало, а 150 километров. Там меняем скакуна и уже втроем мчим еще 300 км совсем в другую сторону. В меня впихивают жевательную резинку и сжато объясняют суть дела. Анитина подружка (не дал Бог памяти - забыл ее имя) давно мечта­ла побывать в одном кафе, а тут подворачивается удобный случай (это я!), и... мы едем. Во время этих повествований проскакиваем ночной Бонн, погружаемся в другой город и минут двадцать колесим по улицам в поисках кафе.

Его я приметил еще издалека: громадная витрина, за ней море наро­да, а на улице на два квартала припаркованы машины, машины, машины... Ставим свою и мы.
Предвкушая встречу с молодчиками, я потихоньку го­товлюсь к драке, чтобы хоть перед смертью не опозорить родную державу. Прикидываю, можно ли врезать по морде пряжкой от моего ремня и сколько можно, зажать металлических рублей в кулак. А советские рубли у меня в кармане были. Я их привез в качестве сувениров… или просто на что-то обменять.

Девчонки смеются, переговариваются, а мне не весело. Входим. Что я и говорил - кожаные куртки, свастика, бриты затылки. Приглядыва­юсь. Помещение небольшое, около 40 квадратных метров и условно разде­лено на четыре части: бар, скрытый за морем чужих спин; место для дан­синга, там дергаются под музыку; небольшой пятачок, где мечут дротики, и стоят пара-тройка игральных автоматов; и, наконец, несколько длинных столиков, человек на восемь каждый, где мы и разместились.

Прислушиваюсь: музыка довольно приятная, хоть и необычная для моего кобзоно-пугачевского уха. Принюхиваюсь: ни капли спиртного. И ребята трезвые. Нам приносят "Фанту". У других пепси, кола, минераль­ная вода... Не буду отрицать, что спиртного не было совсем. Пили пиво, настоящее, немецкое, но пили очень мало и совсем не так, как у нас. Пили и водку, а может и виски. Пили... а точнее пила одна довольно развязанная молодая особа. Как только она узнала, что я из России, заказала себе водку, и ей принесли ее в прозрачной стеклянной пиалуш­ке грамм на 50. Она с гордым видом дала понюхать ее своему уха­жеру, от чего тот сморщился и отстранил пиалу рукой, а потом пила минут тридцать, все время заливая алкоголь апельсиновым соком.

Мои девочки сидели и смотрели в толпу, посасывая соломинки, а их лица светились нескрываемым блаженством. Посидев, таким образом, минут сорок, перекинувшись парой фраз с сидящими рядом (разговаривать всерь­ез было нельзя, так как музыка играла довольно громко), мы встали и ушли.

Я пожимал плечами, ибо никак не мог понять, какого черта мы при­перлись сюда через всю Германию? Но Анитина подружка благодарила нас за хорошую компанию и за содействие, которое мы ей оказали. А через несколько минут мы возвращались домой.
Вас интересует, узнали ли ребята со свастикой, что я из России? Узна­ли. Похлопали по плечу, мол, бывает, бросили еще пару ободряющих фраз и стали заниматься своими делами. Вот и все.

1994