Моя жизнь 1929 2006. Продолжение

Глава 4. Самостоятельная жизнь

Знакомство с Новосибирском. Несколько городов в одном

Восьмого августа 1951 года я приехала в Новосибирск. Приехала поездом Харьков – Владивосток вместе с мамой. Она меня провожала. Из всего курса я одна получила назначение в Новосибирск, т. е. компании не было, и вообще мне не хотелось расставаться с мамой так сразу.

В Харькове какие-то знакомые дали адрес, куда мы после пяти суток в поезде и направились. Это был частный дом, еврейская семья, нас вполне гостеприимно встретили. Мы там пробыли, наверное, суток трое. За эти дни нашли мне жилье, и я явилась по месту назначения на работу в трест «ЗапСибнефтегеология». Нашли мне комнату в частном доме у татарки в центре, теперь, конечно, этого дома нет давно, на этом месте агентство «Аэрофлота»: угол Красного проспекта и улицы Челюскинцев.

На работу меня принимал Николай Никитич Ростовцев — зам. главного геолога треста. Я сразу сообщила, что приехала заниматься аммонитами. Он несколько удивился, но не возражал.

Мама прожила дней десять и уехала, и я осталась одна в чужом городе с чужими людьми и совсем в другой жизни. В то время Харьков по сравнению с Новосибирском был почти Париж. Из городского транспорта был только трамвай. Половина города состояла из частных домов. Осенью очень модно было женщинам по улице ходить, накинув пуховые шали. Верно, было три театра: знаменитый оперный, драматический «Красный факел», тоже, в общем, известный театр и ТЮЗ.

Целые районы состояли из частных домов, и там было принято помои выливать на середину улицы и туда же высыпать золу из печей. Новосибирск был молодой город, ему было чуть больше 55 лет в то время. Но это был промышленный город, преимущественно военная промышленность. Во время войны в Новосибирск эвакуировали много заводов и учреждений культуры: Ленинградская филармония, Пушкинский театр из Ленинграда тоже побывали в Новосибирске. Заводы остались.

Город занимал огромную площадь и как бы объединял несколько городов. Кривощеково — левый берег Оби, огромный заводской район, так называемый соцгород, тоже заводской район, но другого профиля, бесконечные Нахаловки и центральный Красный проспект через весь город от Оби на юге и до аэропорта на севере. Каждый район имел свою архитектуру, свой облик и даже свое снабжение.

Соцгород строили заключенные, и мой будущий свекор, который отсидел 10 лет. В соцгороде долго еще стояли бараки, переделанные под рабочие общежития, в которых жили заключенные. Кинотеатры, конечно, были. А также большой центральный рынок (он и сейчас находится там же), большая территория с деревянными длинными столами для товара. Крытого помещения не было. Ассортимент был очень небольшой: картошка, капуста, косы лука, привозной алма-атинский апорт, мясо, рыба. Кабачки, помидоры, баклажаны, цветная капуста — всё это появилось позже. Но и климат тогда был много суровей: месяцами держались морозы под сорок градусов и часто с буранами. Был очень жарким июнь, а с середины июля лето кончалось.

Итак, началась моя самостоятельная жизнь. Комната у меня была неплохая, но, конечно, без всяких удобств. Трест оплачивал нам жилье — 200 руб. в месяц и обеспечивал углем. Первый мой оклад был 1200 рублей. Денег мне хватало меньше чем на неделю. Родители помогали, и всё время я была кому-то должна.

На работе меня оформили инженером-геологом, и мое первое рабочее место было в большой комнате, где сидела бухгалтерия, чертежники и еще кто-то. В здании ЗСГУ, куда я хотела устроиться на работу, когда писала главному геологу этого управления, и куда я, к великому счастью, не попала из-за путаницы в министерстве. Я должна была знакомиться с какими-то материалами, только неизвестно, с какими. Поначалу меня хотели сразу отправить в колхоз, но я отбилась. На месте не было людей, от которых зависело мое положение.

Трест из молодых специалистов. Дела квартирные

Трест начал свое существование в 1948–1949 годах. Эта была очень молодая организация, созданная с целью поисков и разведки углеводородных полезных ископаемых в Западной Сибири. Главным зданием треста был небольшой трехэтажный дом на улице Ломоносова (он и сейчас есть, в настоящее время там находится геологоразведочный техникум). Треть дома занимали квартиры начальства.

Много помещений арендовалось в частном секторе, и было еще какое-то государственное небольшое здание, и какую-то площадь выделило ЗСГУ и еще какие-то организации. Палеонтологическая лаборатория в это время уже существовала и два года вовсю работала. Западная Сибирь — закрытая территория, и изучение ее геологического строения возможно только с помощью бурения скважин и исследования керна этих скважин. Для керна совершенно необходимо было изучение микрофауны. Вот этим палеонтологическая лаборатория и занималась. Макрофауна не изучалась.

Возглавляла лабораторию Элла Наумовна Кисельман, молодой специалист, выпускница Томского университета. Нужно сказать, что трест на 90 % состоял из молодых специалистов. Палеонтологическая лаборатория, как и все остальные лаборатории, входили в состав научно-исследовательской партии (НИП) во главе с Тамарой Ивановной Гуровой. По специальности она была литолог. Типичный для того времени руководитель-коммунист, приехала из Ташкента вместе с начальником геологического отдела Ю. К. Мироновым. Она тоже сидела в той большой комнате, где было мое первое рабочее место.

Мое второе рабочее место было в библиотеке ЗСГУ, где я знакомилась с литературой. Библиотека очень хорошая, но интересных для меня книг не было — управление занималось домезозойскими образованиями, меня же интересовал мезозой.

Я вошла в штат палеонтологической лаборатории. Но меня приняли неприветливо: во-первых, макрофауны было очень мало, а во-вторых, своего рода ревность — микрофауна себя уже прекрасно зарекомендовала, и как бы хватит. Тем более что до меня некая Журавлева пыталась что-то сделать с макрофауной, не получилось, плюнула и уехала в Москву. Макрофауна из керна преимущественно очень плохой сохранности, ее находки эпизодичны, и определение такой фауны — это решение шарады с одним известным в лучшем случае.

Где-то в конце октября появились два молодых специалиста из Одессы, муж и жена — Коля Прокопцев и Фая Корнева. Он литолог, она палеонтолог-макрофаунист, и нас стало двое. Нам выделили помещение в частном доме на Ленской улице. У нас появились столы письменные, бинокуляры, лупы, препаровальные инструменты, коробочки для фауны и т. д. Мы стали равными среди равных. Я перестала себя чувствовать одинокой, неприкаянной, и исчезло чувство ошибки сделанного — отъезда из дома. Появилась фауна, ее стали присылать из буровых партий, в основном из верхнего мела, где аммониты малоинтересные. Фая занялась двустворками.

В это время у меня с квартирой получилось неладно: сын хозяйки оказался пьяницей, и мне срочно пришлось менять квартиру. Помогла мне Фая. Я переехала к двум старушкам-староверкам: тетя Наташа, старшая сестра, и тетя Лена, младшая. Тут было спокойно, но я попала под строгий надзор, в своей комнате я не могла стул передвинуть, и я была как бы все время в гостях. Хотя хозяйки по-своему ко мне относились очень тепло и заботливо. Конечно, многое было непросто во всех отношениях. Все-таки я была мамина дочка, никогда не жила вне дома, а тут свалилось столько проблем. И чужой несимпатичный город, который жил в другом времени по сравнению с Харьковом. Но в 22 года многое переживается легко

Как я уже говорила, трест был очень молодой организацией и по своему возрасту, и по кадрам. Молодые специалисты в основном были западники: Ростов, Одесса, Саратов, Баку, Харьков (Юра Рыжков, мой однокурсник, тоже оказался в Новосибирске). Кто был управляющим трестом, точно не помню, кажется, Захаров. Но реально во главе всей жизни треста стоял главный геолог Иван Петрович Карасев.

Личность легендарная. Бакинец, брат знаменитого в то время нефтяника в Баку. Ему было чуть больше сорока, но мне тогда он казался глубоко пожилым человеком. Высокий брюнет с ярко синими нахальными глазами, остроумный, веселый, смелый, азартный и, конечно, умный. Он создал трест и был основной фигурой и как специалист, и как руководитель и не боялся принимать всю ответственность на себя. Западно-Сибирская нефтегазоносная провинция началась с треста «ЗапСибнефтегеология», который держался на плечах И. П. Карасева. И, конечно, в ряду первооткрывателей западносибирской нефти на первом месте должен стоять Карасев. К сожалению, о нем прочно забыли.

Мне в жизни повезло на встречи и общение с людьми неординарными. Об этих людях я напишу позже. И. П. Карасев был одним из них.

Как в тресте учили молодых. Ленинград. Баба Филя.

А сейчас — о тресте. Трест проводил геологические работы на всей территории Западной Сибири. Огромная территория разбуривалась сетью глубоких опорных и разведочных скважин. Была очень мощная геологическая высокопрофессиональная служба. При тресте работала крупная экспедиция ВСЕГЕИ во главе с Н. Н. Ростовцевым, который принимал меня на работу. Он числился замом главного геолога. В то время для специалистов, кроме высокого профессионализма, был характерен большой интерес к своему делу и энтузиазм.

У треста была сильная лабораторная база. Молодые специалисты быстро становились специалистами. Вначале человека посылали в лучшие научные институты Москвы и Ленинграда, в основном во ВСЕГЕИ, где он учился, не повышал, а получал квалификацию. Командировки были долгими, по несколько месяцев, и обучение на самом высоком уровне. И надо сказать, что учителями были очень крупные специалисты, которые учили охотно и совершенно безвозмездно. В геологии вторая половина XX века в СССР была золотым периодом. Такой мощной геологической службы, пожалуй, не было ни в какой другой стране мира.

Вначале я была командирована в Томск в университет к палеоботанику Ананьеву, который дал мне общие посылы палеонтологического исследования. Я до сих пор помню его советы, но тогда я не понимала, о чем речь. Конкретно он мне ничем помочь не мог. В Томском университете я разыскала одну из своих бийских приятельниц Любу Андрееву, которая училась на физмате.

Вскоре после возвращения из Томска мы с Фаей поехали в Ленинград. Я стала ученицей Виталия Ивановича Бодылевского, самого лучшего знатока юрской и меловой бореальной фауны не только в пределах Союза. Он как ученый очень высоко котировался и за рубежом. Виталий Иванович был доцент на кафедре исторической геологии Ленинградского горного института. Мне очень повезло: я попала в обучение не только к большому ученому, а еще и к учителю, благодаря чему мое образование шло очень грамотно и успешно. Попала же я к Виталию Ивановичу благодаря Раисе Александровне Липман, сотруднице Ростовцева, которая занималась радиоляриями Западной Сибири и была самой красивой женщиной во ВСЕГЕИ.

Фая училась у нескольких специалистов, но и у Бодылевского тоже временами консультировалась. Жили мы с Фаей на квартире в крохотной узкой комнатке у старой польки Фелиции Иосифовны, попросту — у бабы Фили. С Фаей мы спали на одной кровати и ели фактически из одной тарелки, а как потом выяснилось, у Фаи был туберкулез.

Район у нас был прекрасный, практически центр Ленинграда — бульвар Профсоюзов. Комнатка находилась в огромной коммунальной квартире, настоящие трущобы. Огромная высота потолков, огромные окна, которые выходили в колодец двора, темно даже в самое светлое время. В дореволюционные времена в этих апартаментах жила прислуга. В наше время там жили бедные маленькие люди. Ужасный туалет, холодный, без отопления. На кухне — несколько газовых плит, и тоже всё очень мрачно. Мы, конечно, не готовили, только чай кипятили. Баба Филя была хорошим человеком, полностью забытым и Богом, и жизнью. Где-то она работала уборщицей. В Россию попала во время Первой мировой войны: на ней женился русский солдат. Детей у нее не было, муж давно умер. Пока она была жива, мы не раз у нее останавливались.

Несмотря на все убожество нашего быта, я была переполнена Ленинградом и многое видела: театры, музеи, филармонию и просто город. Но Ленинград, теперь Санкт-Петербург, объять нельзя. Эта первая командировка была больше 4 месяцев, я даже в Харьков на свой день рождения съездила, потом были ежегодные командировки, потом — более редкие, но раз в два-три года — обязательно. И каждый раз город открывался с новой стороны.

В своей последней командировке в Ленинград я жила в лучшей гостинице в стране того времени — «Прибалтийской», это был олимпийский объект. Как потом выяснилось, всего-навсего трехзвездочный отель. Но — лучшая гостиница в моей жизни.

Бодылевский

Но снова — о первой командировке. Как я говорила, жили мы в хорошем и удобном районе: рядом площадь Труда — прекрасная транспортная развязка, рядом же — Главный почтамт, куда мы, естественно, часто наведывались. На площади был великолепный гастроном. Возвращались мы обычно поздно, заходили в гастроном и покупали на ужин и на завтрак очень вкусные вещи: сыр из дичи, просто сыр, красную икру, замечательный хлеб и т. д. Наши очень скромные командировочные позволяли это. Конечно, мы бывали в промтоварных магазинах, покупали одежку, было много заказов. Заказы отправляли посылками (это было нормально для всего доперестроечного времени) от перца горошком до белья, обуви и т. д. На барахолке в Ленинграде я купила прекрасное вязаное платье и отличные ботиночки-румынки на меху, лучшие в моей жизни.

Учил меня Виталий Иванович так: во ВСЕГЕИ на третьем этаже находится Центральный геологический музей с двумя монографическими палеонтологическими залами: палеозойским и мезозойским, где хранятся палеонтологические коллекции, описанные в монографиях корифеев российской палеонтологии и не только. Там работали женщины, для которых в жизни важнее этих залов ничего не было, — типичная научная интеллигенция, которой сейчас уже нет.

У залов были фонды. Сотрудницы фондов, весьма пожилые дамы и тоже преданные своему делу, каждое лето выезжали в поле в известные и давным-давно описанные в монографиях места на Русской платформе, и собирали фауну. Эти сборы формировались в учебные и эталонные коллекции и рассылались по учебным и другим организациям. Вот и мы привезли с собой в Новосибирск очень хорошую эталонную коллекцию аммонитов и двустворок. В этих фондах я брала образцы аммонитов, начиная с келловея. Шла последовательно — от древних к молодым, кончая маастрихт кампаном, и определяла их.

Литературу я брала в прекраснейшей Всесоюзной геологической библиотеке, которая находилась в этом же здании этажом ниже. Определенные и описанные мной аммониты раз в 3-4 дня я показывала Виталию Ивановичу, он проверял, и я получала очень насыщенную консультацию с просмотром фауны, литературы и очень полезные советы. Обычно мы встречались в его кабинете в Горном институте вечером и сидели долго, часто до одиннадцати. Мы вместе ехали в трамвае до площади Труда. До дома мне было недалеко, около двух кварталов. Мое рабочее место было в левом крыле большого зала музея у большого окна за большим столом. Напротив сидела Фая.

Виталий Иванович был невысокого роста, худощавый, с тонкими чертами лица, ироничный, умеренно осторожный, читал и говорил на трех европейских языках. Я совершенно обоснованно и законно, о чем он часто говорил, была его ученицей. До самой его кончины в 1979 году я раз в год обязательно приезжала к нему на консультацию со своими материалами.

Он взялся меня учить не только потому, что, как он говорил, любит учить и делал это прекрасно, — он благодаря мне был в полном курсе западносибирской стратиграфии и аммонитов. Регион новый, ранее абсолютно неизвестный. Конечно, для исследователя это представляло огромный интерес. Северную Сибирь он контролировал через Институт геологии Арктики. В любых спорных вопросах слово Бодылевского было самым весомым. Мной он был доволен, часто мне говорил, что я его ученица, что у меня «есть глаз» (это важно для палеонтолога), и довольно быстро заговорил, что мне нужно остепениться, т. е. защищать диссертацию. Я очень смущалась. Я тогда считала, что кандидатом наук может быть далеко не каждый и что вот так просто я — и кандидат. Комплексы, издержки всей предыдущей жизни. Защищалась я поздно, когда была уже признанным специалистом.

Сам Виталий Иванович диссертацию не защищал. Степень была ему присвоена по совокупности работ, которых у него было не так много, но имело значение не количество, а качество. В. И. Бодылевский окончил Горный институт, в котором он потом преподавал. В поле в своей жизни он был один раз в бассейне р. Печоры. Он был начальником отряда, а будущий академик В. Н. Сакс был у него прорабом. После этой поездки у Бодылевского начался очень серьезный процесс туберкулеза, который он успешно залечил и, несмотря на гнилой ленинградский климат, болел редко. Но он наградил туберкулезом свою дочь Ию.

Бодылевский был в гражданском браке с дочерью академика Борисяка Марианной Алексеевной. Отношения были очень странные. Обычно о консультациях я договаривалась через Борисяк. Видимо, дома не было телефона. И не дай бог было сказать: «Ваш муж». Она резко обрывала: «Отец моей дочери». Виталий Иванович обожал свою Ию. К сожалению, после смерти отца жизнь у нее была очень тяжелой. Мать старела, болела, капризничала, не отпускала Ию ни на шаг. В память Бодылевского Ие позволяли работать дома, зарплата была мизерная, они просто нуждались. Ия занималась какой-то фауной. Но при жизни папы всё было замечательно: она ездили на курорты с отцом, залечивали обострения, оба увлекались фотографией, Ия была страстной театралкой, и уж, конечно, папа ей ни в чем не отказывал, все премьеры были ее.

Я пару раз была у Виталия Ивановича дома. В его комнате был аскетический порядок, много комнатных цветов, железная койка, застланная солдатским одеялом (теперь таких нет), иностранные свежие газеты (у нас издавались, вернее, перепечатывались коммунистические газеты, немецкие, французские, английские и были в свободной продаже). Знаю, что Виталий Иванович был сладкоежка и часто нырял в «Норд» на Невском (это была лучшая кондитерская не только в Ленинграде, но и, наверное, во всем СССР, и я тоже в каждую командировку там отмечалась.) Он был сын священника из какой-то западной губернии, окончил реальное училище, а не гимназию. И еще помню — от него всегда пахло «Шипром», а я очень не люблю этот запах.

Можно уверенно сказать, что все поколение бореальных палеонтологов и стратиграфов моего времени «вышли из Бодылевского». Было две школы в то время, два направления в изучении аммонитов: Бодылевского и москвичей. Последние, а в основном это было МГУ, занимались Тэтисом т. е. южным поясом. Бореальная и тэтическая фауна аммонитов очень разная и по качеству, и по количеству, и подходы в изучении были разные. Но через много лет я овладела методикой москвичей, и получились отличные результаты. Об этом потом.

Легенды ВСЕГЕИ – уходящая натура

Из Ленинграда мы с Фаей привезли очень много литературы: все необходимые нам труды Геолкома, очень много скопированных работ, прекрасную эталонную коллекцию. Получили первый урок научной, мягко выражаясь, непорядочности. В Ленинград мы с собой привезли коллекцию двустворок и аммонитов из верхнего мела. Н. Н. Ростовцев нас заставил отдать образцы двум палеонтологам из его экспедиции: А. Е. Глазуновой и Е. С. Буртман.

Очень скоро вышла монография, написанная на этом материале, кстати, хорошая работа, коллекцию нам, конечно, не вернули. По возвращении в Новосибирск И. П. Карасев, когда об этом узнал, орал на меня, у него даже глаза начали косить. Я ревела, а он кричал: «Я тебя жизни учу». Спасибо ему. Больше ничего похожего со мной не случалось. Я благодарна судьбе: я сразу в работе попала на верный путь и на самом высоком уровне.

К монографическим залам музея у меня всегда было особое отношение. Там хранились коллекции, которые послужили основой для создания стратиграфии юрских и меловых отложений бореальных территорий России нашими корифеями: Богословским, Никитиным, Павловым и др. Эти монографии были написаны в конце XVIII и начале XIX веков. Все экземпляры коллекций сохранялись с большой любовью и тщательностью, а большая часть их была плохой сохранности, особенно ожелезненные экземпляры… И тем не менее они были сохранены доступны для изучения. Никогда не было отказа при просьбе поработать с ними, но боже упаси вынести за пределы зала. И ученые, изучавшие эти коллекции и давным-давно ушедшие, и коллекции, и сам зал у меня вызывали какое-то трепетное уважение. Хозяйки залов Лидия Васильевна Романовская, Татьяна Михайловна, с которыми были дружеские, уважительные отношения, тоже были как бы причастны к этим коллекциям и их исследователям.

Несколько слов о Всесоюзной геологической библиотеке — самой полной геологической библиотеке в СССР. Там тоже работали высокие профессионалы, очень преданные своему делу, со знанием языков. Они нам с Фаей очень помогли: мы от них получили все интересующие нас труды Геолкома (в дореволюционной России — Министерство геологии), прекрасно изданные монографии. В Новосибирске эти книги нас заставили сдать в библиотеку, а потом кое-какие из них засекретили из-за карт, и чтобы мы могли ими пользоваться, карты вырезали. Карты-то были времен царя Гороха. Обычный кретинизм того времени.

Много литературы мы скопировали. Печаталось на фотобумаге — фон черный, буквы белые, но таблицы были нормального вида, что очень важно. В Новосибирске всё это мы переплели в артели инвалидов «Победа». Заказ был очень солидный, инвалиды в знак благодарности подарили мне фотоальбом своего производства.

Наверное, нужно немного о самом ВСЕГЕИ. Это прекрасное здание на 18-й Линии Васильевского острова (до революции там помещался Геолком) с висячими лестницами от первого на третий этаж. В кабинеты ведут высоченные дубовые двери. В кабинетах было всё уже по-советски: тесно, разгорожено шкафами, сидели буквально друг на друге. Но была тишина. Коридоры широкие, с огромными окнами, в кабинетах полы паркетные, в коридорах выложены плиткой, но всё еще досоветское. Венчал здание красивый стеклянный купол.

В первый мой приезд во ВСЕГЕИ незасекреченной была только входная дверь — тоже огромная, тяжелая и старинная. Я уже не помню, как и что, но вначале был оформлен пропуск с фотографией и с указанием рабочего места — т. е. музей и время пребывания в институте. И было два кордона, кто что проверял — не помню. Потом это, конечно, всё отменили.

Нужно обязательно вспомнить столовую. К основному зданию в советское время был пристроен корпус, в котором была картфабрика, еще какие-то служебные помещения и знаменитая столовая ВСЕГЕИ. Примерно до середины семидесятых прошлого века, я уверена, эта была лучшая столовая всех советских научных учреждений. Было два прекрасных буфета, где можно было прекрасно перекусить, и основной зал самообслуживания. Большое разнообразие блюд домашнего качества и баснословно низкие цены. Конечно, в раздаточное окно была очередь, но в очереди стояли и великие, и можно было услышать очень интересные беседы.

В музее вместе с нами сидела Лидия Игнатьевна Егорова — Лиля, трилобитчик из ЗСГУ. Во ВСЕГЕИ она была в аспирантуре. Мы встречались еще в Новосибирске — она меня учила препарировать фауну. Лиля — выпускница Томского университета, родом из Новосибирска, на пять лет старше меня. Она всегда была очаровательной, даже в старости. В Томске она считалась самой красивой девочкой, умница, с определенным стилем, очень практичная. От нее во ВСЕГЕИ обалдевали научные мужи, как молодые, так, и особенно, пожилые.

В Ленинграде она сознательно планомерно повышала свой культурный уровень. Мы с ней сошлись на почве культурного уровня — посещали театры и концерты в филармонии. В то время лучшие Ленинградские театры: Мариинка, Александринка, Малый оперный, театр комедии и т. д., были абсолютно доступны. Это были здания старинной постройки, с тесными, маленькими многочисленными гардеробными и длинными очередями за одеждой. Лиля с номерками подходила к мужчине, который стоял почти у окошка выдачи, и он с большим удовольствием оказывал ей услугу. Через несколько минут мы были одеты.

Лиля защитилась, уехала на два срока в Китай, т. е. на шесть лет, вернувшись, попала в СНИИГГиМС, и мы опять с ней вместе работали до пенсии. Она довольно поздно вышла замуж за В. Е. Савицкого, умного и талантливого ученого-стратиграфа, ленинградца из НИИГА. В СНИИГиМСе он быстро сделал карьеру, стал доктором, замдиректора по науке. Несмотря на позднее замужество, Лиля родила девочку и мальчика. Через 20 лет счастливого брака Лиля овдовела. Смерть Савицкого была большая потеря для института. Лиля умерла в 2006 году.

Русский музей мне очень хорошо показал мой родственник — папин троюродный брат Мара, конечно, ленинградец, художник-любитель. Эрмитаж я осваивала все мои приезды в Ленинград и, конечно, многое не видела.

В пятидесятые годы XX века во ВСЕГЕИ еще были живые основоположники биостратиграфии, стратиграфии, палеонтологии, которые воспринимались как материализованные фамилии авторов монографий, на которых я училась, а потом это был фундамент тех работ, на котором и базировалась очень серьезная и обширная биостратиграфическая и палеонтологическая литература в золотой век геологии в СССР. К ним я относилась с трепетом. Я ходила на всякие научные семинары, ученые советы в огромный зал Ученого совета ВСЕГЕИ, где видела и слышала их.

Последующие поколения ученых, а я всю жизнь проработала в научной среде, мельче живых тогда легенд. Они были из другого времени, очень интеллигентны, очень образованы и очень воспитаны. Через 20 лет ушли они, и… геолкомовский дух, к сожалению, исчез.
 
Хотя нужно сказать, что коренные ленинградцы и потом отличались: вне зависимости от социального положения они были другими, чем все остальные граждане СССР — культурными, хамство, нахальство недоброжелательность им не были свойственны. А в пятидесятые годы это был другой мир: например, в самой скромной парикмахерской гардеробщик одевал посетителя, верно, он мог за это получить денежку, но мог и не получить; мужчины пропускали женщин при входе в транспорт, магазин и т. д.; в транспорте уступали место женщине, и неважно, была она в шубе или в ватнике; продавцы были вежливы и доброжелательны.

Что-то похожее я потом встретила в Магадане, и как мне объяснили, Магадан строили зеки — ленинградцы и многие остались в основном не своей волей, а были и своей. Потом в Ленинград хлынул пришлый народ, и наше российское хамство победило.

Как-то Лиля уезжала из Ленинграда в Новосибирск и попросила меня проводить. У нее было много вещей. Тогда был прямой вагон до Новосибирска со стоянкой в Свердловске. Самолетами летать мы стали позже, вначале ездили. Уезжала она ночью, и, проводив ее, я с Московского вокзала почти через весь Невский в три часа ночи возвращалась домой. Одна на весь Невский. Проспект был освещен. И я совсем не боялась, и почему-то я вообразила, что это война, блокада. А была небольшая метель, это тоже усиливало иллюзию. Вот запомнилось на всю жизнь.

Создание палеонтологической лаборатории. Стукач в штате

Майские дни мы еще были в Ленинграде. В Неву вошли все во флагах расцвечивания корабли. Это было очень красиво. В мае мы вернулись в Новосибирск. К этому времени палеонтологическая лаборатория в полном составе: микрофауна, макрофауна и споропыльца, территориально соединилась и занимала для того времени очень неплохое помещение в двухэтажном каменном доме в самом центре города на Красном проспекте, не доходя до кинотеатра Маяковского. Сейчас на месте этого дома — большое многоэтажное здание, а кинотеатр перестроен и несколько сдвинут по направлению к Советской улице.

Лаборатория занимала анфиладу из пяти комнат — это была бывшая квартира И. П. Карасева. На первом этаже была столовая. Возглавляла лабораторию Элла Наумовна Кисельман. В первой комнате была отмывочная микрофауны. В следующей большой комнате сидели лаборанты, которые отбирали микрофауну, и специалисты-микрофаунисты: Элла Кисельман — фораминиферы маастрихт-кампана, Зоя Ивановна Булатова — фораминиферы апт-альба, Мария Васильевна Ушакова — фораминиферы из четвертичных отложений, Таня Казьмина — остракоды и Алла Николаевна Веселовская (потом Горбовец) — верхнемеловые радиолярии.

За микрофаунистами сидели мы — макрофаунисты: я — аммониты верхней юры и мела, Фая — двустворки верхней юры и нижнего мела, и у нас появилась новая сотрудница, Антонина Степановна Тарасова, впоследствии Турбина, — двустворки верхнего мела. Затем в последних двух комнатах находились споропыльцевики во главе с Евгенией Анемподистовной Ивановой. Ее сестра, Анна Анемподистовна Сергиенко, вошла в нашу группу в качестве палеоихтиолога. В споропыльцевой и микрофаунистической группах были художники, которые рисовали изучаемые микрообъекты.

В каждой группе был кто-то старший, старшие инженеры — Е. А. Иванова и я, определители в должностях инженеров, были старшие лаборанты и лаборанты. Была еще маленькая группа, которая занималась диатомеями: Виктория Николаевна Векшина — во главе, Анна Игнатьевна Стрижева — определитель и Августа Карловна — лаборант, но они не подчинялись Элле и территориально оставались в частном доме на Журинской улице. Все мы входили в состав так называемого НИПа — научно-исследовательской партии. Начальникам была Т. И. Гурова. В этом помещении я просидела до 1957 года. Это было хорошее рабочее помещение, светлое, теплое, в центре и, в общем-то, изолированное. Коллектив на 99 % — молодые специалисты, т. е. мы были ровесники, и все женского рода. Очень редко ненадолго в коллектив вкраплялись мужчины. Жили мы дружно.

Я по-прежнему обитала на Салтыкова-Щедрина. На работу ходила пешком минут сорок. Зимы тогда были суровые, с буранами, причем бураны при низких температурах. Опаздывать даже на 5 минут — боже сохрани, подсудное дело. Тогда была система замполитов. Это были отставники-кагебешники и полные дураки. Они пристально следили за идеологией в коллективе. Как-то Алла Горбовец чуть не попала во враги народа за то, что ей нравились венские стулья больше, чем полумягкие. Ее обвинили в космополитизме. Тогда это был страшный грех. Это были 1952–1953 годы. Как раз в это время моего папу уволили из института, в котором он проработал с 1938 года, за принадлежность к еврейской национальности, а стало быть, он был чистый космополит и мог принести страшный вред нашей великой многонациональной державе.

Вообще времена продолжали оставаться страшными. К нам в лабораторию в качестве лаборантки пристроили стукачку Вострикову, совсем немолодую женщину очень несимпатичную и неумную. Она занималась не только доносами, но и шантажом путем махинаций с порошками фораминифер, пытаясь скомпрометировать лаборантов, которые работали с этим материалом, и, стало быть, обвинить их во вредительстве. Но все-таки был уже не 1937 год, она на этом деле погорела, и удалось от нее отделаться.

Первое поле. Несогласие с геологами

Трест «ЗапСибнефтегеология» начал свое существование в 1949 году с целью найти нефть в Западной Сибири. Западная Сибирь — огромная равнина, о геологическом строении которой сведения были очень скудные по ряду причин, основной из которых являлась почти полное отсутствие обнажений. В геологическом смысле равнина к началу работы треста была белым пятном, и изучение геологического строения этой территории возможно было только с помощью бурения.

Как я уже упоминала, когда я начала работать, по всей низменности бурилась сеть глубоких опорных скважин. Вначале вскрывались молодые отложения, и к моему появлению было много известно о третичных и верхнемеловых образованиях. В керне скважин находки макрофауны всегда редки и эпизодичны, а микрофауны очень много и для молодых отложений, где к тому же макрофауна не очень стратиграфична, фораминиферы и радиолярии являлись основным и очень важным объектом для решения вопросов стратиграфии.

Летом 1952 года я поехала в свое первое поле в омскую экспедицию, которая находилась в Куломзино (теперь Карбышево). Билет я по неопытности взяла до Омска, Куломзино — на другом берегу Иртыша, проводники взяли с меня штраф 80 рублей. В экспедиции было несколько буровых партий и две опорных скважины — Омская и Тарская. Начальником экспедиции был Димитрошвили, главным геологом Ф. Г. Гурари, потрясающе красивый и высокомерный. Омская опорная бурилась в Куломзино, главным геологом был И. Пискунов. Коллектив геологов экспедиции был очень сильный и высокопрофессиональный. Тарская опорная была в г. Таре, в то время маленьком деревянном городке с дощатыми тротуарами и хорошей, очень чистой двухэтажной бревенчатой гостиницей. Родом из Тары артист Михаил Ульянов.

В этой поездке я собрала очень хороших аммонитов из моего любимого нижнего мела, особенно удачным был материал из Тарской скважины. Там главным геологом была Валя Краснова. Она к своим обязанностям относилась не только ответственно и профессионально, а как-то трепетно.

Фауна из керна очень отличается от фауны из обнажений. В. И. Бодылевский говорил, что есть макрофауна, микрофауна и кернофауна. Речь, конечно, идет об ископаемой фауне. Кернофауна — это шарада со сплошными неизвестными. При изучении кернофауны — совсем другие критерии. Палеонтолог, который работает с хорошим материалом из обнажений, сначала окажется беспомощным при определении фауны из керна.

Аммониты, которые я собрала в своей первой поездке, оказались неплохой сохранности, и я довольно быстро их определила и определила правильно. Мне повезло: у меня оказалась нужная литература — монография А. П. Павлова. Мои результаты не понравились геологическому отделу и литологам. Я установила нижний валанжин, а по их мнению, это была уже давно юра. И дальше всю жизнь данные по аммонитам очень часто не совпадали с мнениями геологов о возрасте вмещающих толщ, однако с этими данными им приходилось считаться обязательно. Поэтому часто, особенно перед стратиграфическими совещаниями, проводились коллоквиумы, приглашались авторитеты, бывало давление и даже шантаж.

И не только с геологами были разногласия. Палеонтологи, занимающиеся другими группами, особенно фораминиферами, очень хотели, чтобы решающими в вопросах стратиграфии были не только аммониты, и иногда доходило до ссор и обид. Но это нормально: мы жили этими проблемами. Даже очень крупные ученые, с которыми я сталкивалась в жизни, часто не отличались объективностью.
Среди литологов в тресте работала Лиза Рабиханукаева.. Карасев говорил: «Была бедная Лиза, Лиза Чайкина и вот Лиза Рабиханукаева» Эта Лиза мне сказала, что, конечно, я ошибаюсь, и, мол, прекрасно известно, что это юра. Но я не ошиблась, как выяснилось в Ленинграде, и валанжин, которым я занималась большую часть моей научной жизни, начался с этих аммонитов.

Начальник без образования. Социалистическое соревнование. Колхоз

В 1952 году появился новый начальник нашей лаборатории — Вера Филипповна Козырева, которая сменила Эллу. Козырева работала вместе с Карасевым в Крыму когда-то. Там работы свернули, и Карасев ей помог перебраться в Новосибирск, сделал ее начальником. Она была вполовину старше нас, без какого-либо образования, практик. Крупная интересная женщина и достаточно несчастная. В общем, она была неплохим симпатичным человеком, но из-за своего такого двусмысленного положения ей приходилось хитрить, приспосабливаться, юлить перед начальством.

Специалист она была неплохой, ей достались фораминиферы нижнего мела, и тут она дорогу никому не перешла. Ей необходимо было удержаться: на ее шее сидели гулящий и пьющий муж, за которым из Крыма приехала его любовница, и двое сыновей-школьников, которых надо было довести до ума. Конечно, для Эллы это был удар. Она создавала эту лабораторию, будучи амбициозной — она не любила Козыреву до самого конца.

В сентябре 1952 года я, Алла и еще несколько человек поступили в вечерний университет марксизма-ленинизма. Зачем? Видимо, хотелось вернуть старое — снова почувствовать себя студентами. Проучились мы два года и получили диплом с оценками. Занятия были два раза в неделю. Домой возвращалась около десяти, но страшно не было. Тогда было спокойно. Помню, мои хозяйки захотели в связи с моими поздними возвращениями, чтобы я платила за уличный фонарь. Это был частный сектор, и за фонари платили хозяева домов. Дурацкого тогда в жизни было очень много.

На работе мы каждый месяц писали отчет о проделанной работе. Была какая-то норма определения. А ведь это исследование, которое может длиться и год, в зависимости от очень многого и в первую очередь — от наличия нужной литературы. Часто приходилось ее выписывать по межбиблиотечному абонементу из Ленинграда или из Москвы. Интернета тогда не было. Но отчитывались. Были стахановские вахты — в течение дня нужно было выдать месячную норму определений. Или недельную — как скажут. И все прекрасно понимали идиотизм этого, но выдавали.

Было соцсоревнование, писали соцобязательства на каждый месяц. И таким образом формировалось общество послушных, тихих частичных кретинов, причем и нормы, и соревнование, и обязательства воспринимались как должное, как обязательное в этой жизни, даже не задумывались. И мама моя, когда работала машинисткой, тоже соревновалась. А летом обязательно — колхоз. Это уже было не так безобидно. В колхозе было трудно, грязно и даже голодно. Я была один раз — у меня уже была дочь, я отвезла ее в Харьков, а когда вернулась, меня тут же послали на лен и сено в Маслянинский район.

В университете я познакомилась со Светланой Дедовой, потом Булынниковой, которая до конца дней своих была моей приятельницей, а с 1957 года мы вместе работали. Умерла Светлана в 2002 году от болезни Альцгеймера, пробыв последний год в психиатрической больнице на Владимировской. Она была биолог по образованию, окончила Томский университет. Когда мы познакомились, Светлана работала в облисполкоме в отделе сельского хозяйства. Потом мы все встретились в Сибирском филиале ВНИГРИ, она освоила фораминифер и занималась теми же отложениями,что и я.

Смерть Сталина. Свободный человек Карасев

В 1953 году умер Сталин. Вся страна рыдала. И я тоже. Мы жили с твердой установкой: «Спасибо товарищу Сталину за всё!». За то, что ты родился, живешь, голодаешь, учишься, работаешь, за то, что твои близкие, родители репрессированы, расстреляны, за то, что не имеешь человеческих условий жизни и т. д., всё равно спасибо. Типичная рабская психология. И вот тот, кому спасибо, умер. А как же, а что же дальше? Как же жить дальше? Вера Филипповна сидела во главе большой центральной комнаты под большим портретом Сталина и обливалась горючими слезами.

Когда Хрущев развенчал культ личности, портрет был снят и сначала поставлен лицом к стене, а потом вынесен в кладовку. На Красном проспекте, недалеко от теперешней часовни, во весь рост стоял скульптурный Сталин. И в траурные дни народ ходил вокруг памятника хороводом, ходил и рыдал. Но приходили организациями, а не по собственной инициативе. В день смерти в университете были занятия. Естественно, всё посвящено было Сталину, и огромная аудитория всхлипывала и сморкалась. Рыдали, наверное, дня три, потом занялись своими делами.

Немного о тресте. Когда я появилась в Новосибирске, управляющим был некто Захаров, я уже писала. Возможно, я его и видела, но совершенно не помню. Главным геологом, как я уже не раз упоминала, был Иван Петрович Карасев. Начальником геологического отдела — Юрий Кузьмич Миронов. Карасев его держал при себе для контраста, для оттенения себя. Были лаборатории, которые подчинялись непосредственно главному геологу: химическая, физики пласта, глинистых растворов, были съемочные партии, НИП, куда входили палеонтологи и литологи, спецпартия (очень секретная) на радиоактивные элементы и буровые экспедиции, наверное, больше десяти.

Были фонды, которыми заведовала синеглазая красавица с большой косой — жена Карасева. Поначалу я какое-то время изучала в фондах какие-то отчеты, которые мне ничего не дали. Валентина Николаевна Карасева была не только красивая, но и очень симпатичная. Она как-то не была загружена работой, мы с ней интересно разговаривали, она много рассказывала о Карасеве интересного и забавного. Они оба бакинцы. У Карасева там была не лучшая репутация. Он был человек авантюрный, веселый, хохмач, смелый, умный и нахальный. Половина, а может быть, и больше, молодых специалисток были в него влюблены, а с симпатией к нему относились все. Человек большого обаяния и, наверное, внутренней свободы.

Я раньше, до приезда в Новосибирск, с такой личностью не встречалась. Интересно, он тоже рыдал, когда умер Сталин? Не помню. У людей тогда был генный неосознанный страх. У Карасева не было. Он с трибуны на собрании по поводу критики и самокритики при замполите и всяких партийных и комсомольских секретарях спокойно заявлял: «Только дураки любят критику и занимаются самокритикой». Ему это сходило, не знаю, почему, другой бы мог схлопотать большие неприятности, т. к. эта самая критика и самокритика была «линией партии и движущей силой советского общества».

Иван Петрович был от природы органично демократичен. Он не рисовался, когда, сидя на ступеньках лестницы на второй этаж в тресте, обсуждал со слесарем жилищную проблему слесаря. Для него это было нормально. Но и скромностью он тоже не страдал. И в то же время он боялся боли, при повышенной температуре прощался с домашними. Он отстаивал в министерстве свои проекты по бурению, просто фантастические для того времени. От поездок в буровые и полевые партии получал большое удовольствие. Как теперь говорят, он там расслаблялся. Он жил, дышал работой, даже в отпуск не уходил. Был такой случай: в Томской области бурилась Покурская опорная скважина, где полтора года не платили зарплату. Тогда тоже были неплатежи, но бастовать было нельзя, да это и в голову никому не приходило. Карасев поехал, и за неделю людям всё заплатили.

Любовью и азартом к работе он заражал весь коллектив и очень заботился, чтобы как инженерный состав, так и технический — техники и коллекторы — все жили этим. Коллектив был хороший, молодой, еще не отягощенный материальными проблемами и потому, что еще, в основном, все были несемейные, а также по причине воспитания: «Раньше думай о Родине, а потом — о себе».

Работать было интересно и весело. Карасев часто приезжал в нашу лабораторию и говорил: «Для меня палеонтолог как Бог. Я смотрю в бинокуляр — ничего не вижу, палеонтолог посмотрит и сразу называет из трех слов, и всё не по-русски (полное видовое название по латыни. — Примеч. авт.)».

Я писала, что благодаря обучению, специализации в тресте уже в первые годы создалась мощная профессиональная лабораторная база. Народ был не только приезжий. На работу устраивались и новосибирцы, но таких было меньшинство. Они также проходили обучение, меняли профессию и становились прекрасными работниками.
Когда я сидела в фондах у Валентины Николаевны, она, видимо, кокетничая, спросила у меня, сколько бы я ей дала лет. Мне было 22 года, я считала, что 30 лет — это несомненная старость, у нее уже было двое больших детей, и вообще, о чем уже говорить, пять лет туда, пять лет сюда, и, желая ее порадовать, я ей дала 36 лет. Ей было 35. Карасев потом умирал от смеха. Думаю, она не обиделась.

Задержки зарплаты. Расставание с Карасевым. Коллеги

Был период, когда нам зарплату не платили несколько месяцев. Как я выкручивалась — не помню. Наверное, родители присылали. Первое время, наверное, года два денег после получки мне хватало дня на три. Потом занимала. Мои хозяйки — тетя Наташа и тетя Лена — говорили, что дома у меня никогда не будет, в смысле не построю, т. к. покупаю капрон, а не простые чулки (как теперь выяснилось, которые значительно полезнее синтетики и которые теперь стоят дорого, а тогда — копейки, но уж очень страшными они были), покупаю красную икру (она была в свободной продаже, и баночка стоила рубля три).

Денег не давали и, чтобы мы не бузили, с нами, особенно с молодыми, часто проводили собеседования о, например, страданиях товарища Сталина в ссылке, где почему-то вместо подушки он спал на полене. Много позже я не раз была в Подкаменной, где он страдал в ссылке — он жил совсем не плохо. Там был устроен мемориал, и дом, где он проживал, был как бы под стеклянным колпаком, в то время там еще были люди, которые или сами были свидетели, или с чужих слов рассказывали о нем. Конечно, эти беседы нас не утешали, но была молодость, и жизнь с деньгами или без них оставалась прекрасной.

Западная Сибирь, как я уже не раз упоминала, была покрыта сетью опорных скважин. До этого времени о геологическом строении этой территории практически ничего не было известно. Шел совершенно новый материал. Как рассказывал Иван Петрович, ему с большим трудом удалось в министерстве доказать необходимость Березовской опорной скважины, самой северной в то время. И в 1953 году она при испытании дала газ! Первый газ в Западной Сибири!

В 1954 или в 1955 году Карасева перевели в Иркутск. Там он открыл Марковское месторождение древней светлой нефти, получил какие-то правительственные награды, но потом оказалось, что это месторождение маломощное. В Иркутске он преподавал в университете. Произошла какая-то нехорошая история в связи со студентками, Карасеву пришлось оттуда уехать, кажется, в Белоруссию. И его звезда погасла. Он умер, прожив больше восьмидесяти лет.

После его отъезда главным геологом треста стал Ю. К. Миронов, очень средний специалист, человек неинтересный и осторожный. При нем отделились филиалы в Тюмени и в Томске — самые перспективные земли, которые быстро стали самостоятельными управлениями. Нас тоже переименовали в Новосибирское управление. Вначале палеонтологический материал поступал только к нам. В 1956–1957 годах в Тюмени организовали палеонтологическую лабораторию. Но до самого конца нормальной жизни, т. е. до перестройки, мы работали в тесном контакте. Потом просто всё разрушилось.

Каждый год я ездила на консультацию в Ленинград к В. И. Бодылевскому и работала в монографическом зале музея. Мы работали на хорошем уровне и были обеспечены всем необходимым. У нас был прекрасный фотограф. На заказ нам сделали очень хорошие коллекционные шкафы. Литературу мы продолжали копировать, и у нас была уже очень приличная научная библиотека. В нашей группе макрофауны, кроме нас троих: меня, Фаи и Тони, которые поделили двустворки, появился, как я уже сообщала, специалист по рыбам — Анна Анемподистовна Сергиенко.

Рыбу привозили съемщики, но и в керне встречались остатки. Аня по образованию была ихтиолог. Умница, сильный биолог и сильный человек. Я очень ценила ее ум и профессионализм. Ее также послали на обучение в Москву к Обручеву, сыну знаменитого Обручева и самого сильного специалиста палеоихтиолога в то время. Мы с ней всю жизнь проработали в одном коллективе, как, впрочем, и с другими, но потом в разных подразделениях. Она по складу ума была настоящий исследователь и хотя осталась неостепененной (жизнь не позволила), бесспорно, была на уровне кандидата. В возрасте 45–47 лет в поле она попала в автоаварию и страшно пострадала: у нее было сломано основание черепа, сломаны челюсти, нос, плечо. Ее восстановили, но лицо осталось изуродованным.

Первое Всесоюзное совещание по нашей тематике. Сакс. Новые коллеги

В 1956 году было первое Всесоюзное совещание, посвященное стратиграфии мезо-кайнозоя Западной Сибири. Это было замечательное совещание. Секретарем был В. Н. Сакс, тогда кандидат геолого-минералогических наук из НИИГА. Я тогда его увидела первый раз. В секретариате же была Н. И. Шульгина — малаколог по образованию, она переквалифицировалась и стала палеонтологом. Мы с ней были коллеги — она изучала аммониты юры и мела Северной Сибири, верно, она еще прихватывала двустворки того же уровня, с них начинала и, конечно, училась, а потом консультировалась у Бодылевского. Она была, бесспорно, одаренным человеком — у нее был драматический талант. Биологом она стала по воле отца, профессора, который работал с академиком Павловым, физиологом. Свободно владела английским и немецким. Очень симпатичный человек и интересная женщина. Она умерла уже во время перестройки от рака вслед за отцом и братом. Конечно, с самого начала она работала с прекрасным материалом и отчасти поэтому была большим авторитетом среди палеонтологов не только в СССР, но и за рубежом, но только отчасти. Она была моим оппонентом на защите кандидатской. У нее была очень ценная докторская с точки зрения охвата и качества материала. На многие вещи мы смотрели по-разному, но я всегда относилась к ней с глубоким уважением и симпатией.

Почему совещание было замечательным? Несмотря на такой недолгий срок, всего семь лет изучения геологии Западной Сибири, на совещании была принята первая стратиграфическая схема мезо-кайнозоя Западной Сибири, которая в последующие 50 лет уточнялась, дополнялась, но кардинально не менялась. На совещании впервые прозвучала возрастная миграция свит, даже в моем докладе. За основу принятой была взята схема Гурари и Маркевича. Возрастная миграция сразу очень не понравилась многим и в течение 30 лет оспаривалась очень энергично. Сейчас у стратиграфов и геологов-нефтяников появилась новая теория клиноформ, которая перечеркивает возрастную миграцию, и тот же Гурари в очень почтенном возрасте в настоящее время открестился от возрастного скольжения свит.

На этом совещании я познакомилась с М. С. Месежниковым, студентом четвертого курса ЛГУ. Невысокий, кудрявенький (он очень быстро потерял шевелюру), почему-то в тюбетейке, он похвалил мой доклад и сказал, что хочет стать таким же специалистом, как Бодылевский, т. е. определять и двустворки, и аммониты. Он действительно многого достиг, но для этого ему через многое пришлось и переступить. Ему очень хотелось быть таким северным волком с трубкой и бородой, а был он маленький, в очках, слабосильный и к тому же еврей. Но тем не менее он себя сделал, и после смерти В. Н. Сакса, который много лет возглавлял все работы по изучению биостратиграфии бореального мезозоя, Месежников занял его место. Конечно, уровень был не тот, но все-таки он был лидер Умер он внезапно в конце восьмидесятых прошлого века от рака крови. Сгорел в пять дней.

Перемены в жизни. Я стала Климовой

На совещании я уже выступала как Климова. В 1953 году я вышла замуж. Алла Веселовская, с которой я тогда подружилась, и эта дружба продолжается уже больше полувека, в 1952 году вместе с нашим литологом Женей Гессе была в поле на скважинах на тюменских землях по Оби и где-то на теплоходе познакомилась с Валей Климовым из спецпартии (на уран) нашего же треста. У Вали был баян и рабочий под названием Мальчик. И человек был веселый. Знакомство продолжилось. У нас образовалась компания. Валя привел своего приятеля еще по армии, очень славного Рувима Горбовца.

На праздники, дни рождения и без повода мы собирались у Аллы, и всё было очень неплохо. Алла снимала комнату вместе со своей подружкой и однокурсницей Зиной Красновой у славных людей — Рифов. Глава семьи — Ефросинья Дормидонтовна. Семья очень мощная — что-то около десяти детей, один сын и дочери. Все уже давно люди взрослые, сын фронтовик, многочисленные зятья, невестки, внуки, семья очень дружная. Вместе с матерью жили две дочери и один внук. Все прекрасно относились к девочкам, и хоть дом был старый и, конечно, без удобств, но находился недалеко от центра, и хозяева были современными людьми, не то что мои хозяйки-староверки. В общем, там было очень симпатично. На вечеринки нам отдавалась большая комната, хозяйская, обязательно — салат оливье, причем майонез тогда не продавался, Ефросинья Дормидонтовна делала сама и фирменный торт безе тоже. Хозяйки принимали самое деятельное участие и приветствовали наши сборища.

К нам присоединились две семейные пары: Лебзины и Черниковы. Кирилл Черников был знаменит тем, что в анкете для отдела кадров на вопрос о социальном происхождении написал «дворянин». Это было правдой. Мы-то все отвечали «из мещан»,что тоже было правдой. Кадры были в шоке. Он соответствовал своему дворянскому званию — хорошие внешние данные, всегда лощеный, что, скорее, заслуга его жены Дии (Лидии). Дия была очень неинтересная женщина, но идеальная жена. Со временем они уехали в Ленинград во ВНИГРИ. Если в Новосибирске Кирилл был, что называется, на виду, там стал просто незаметным. В 1953 году мы начали жениться. Первая вышла замуж Зина за своего однокурсника и старую любовь Юру Щербакова. Вслед за ними поженились мы с Валей, на Новый 1954 год — Алла с Рувимом.

До замужества я, конечно, жила у своих хозяек. В отпуск я, естественно, ездила в Харьков поездом: 5 суток — туда, 5 суток — обратно. Брала дни без сохранения содержания. То есть, без оплаты. В первом моем отпуске я с родителями поехала дикарями в Алушту. Поездка была не очень удачной — папа там заболел, у меня с зубами были проблемы. Но родители остались довольны. Они очень много лет не были у моря. Эта поездка к морю была в их жизни последней. Дальше они много лет снимали дачу под Харьковом.

Пока я была незамужней, мама ездила к Лиде в Богучаны (Красноярский край), где Лида отбывала ссылку, и заехала ко мне. Я, как всегда, была на нулях, сдала в скупку свой костюм и встретила маму как полагается. Я приводила ее на работу, показала, чем же я занимаюсь, познакомила с Валей. Валя на маму не произвел впечатления. Мама говорила, что моего будущего мужа она видела солидным человеком, что называется, в возрасте. Хозяйки и мама друг другу понравились.

Поле в Березово. Дела семейные

В 1953 году летом я была в поле за образцами в Березовской партии с лаборанткой Валей. До Тюмени — поездом, а до Березова нужно лететь было из Тюмени. Тогда на Север летали только гидросамолеты. Мы летели грузопассажирской американской «Каталиной». Видимо, с военных времен осталась. Этот большой самолет совершенно был не оборудован для людей. Летела я в жизни первый раз. Я облюбовала себе место в хвосте на канатах. Я же не знала, что в хвосте укачивает. А я вообще укачиваюсь. Очень скоро мне стало так плохо, что я решила на первой же посадке выйти и хоть пешком до места. Но посадки до Березова не было, зато появился опыт. Я потом даже в лайнерах старалась не попадать в хвост.

В 1953 году Березово было, конечно, глушью, но там чувствовалась какая-то первозданность, тишина, кругом — высокие сосны и потрясающий ресторан с дичью, икрой, мочеными ягодами и замечательной северной рыбой. Березово — очень старинное село на высоком берегу Оби с пристанью. Вероятно, ему около 400 лет, туда был сослан и там окончил свои дни Александр Меньшиков. До революции Березово было крупным населенным пунктом: там существовала гимназия, магазины, жили богатые люди, вероятно, купцы, наверняка, коммерсанты, Север, а значит — мех, рыба, оленина, дичь и, наверное, золото. Были зимники, по которым связывались два таких богатейших северных региона — Печорский и Обской, и, конечно, лес — зона тайги. Захирело Березово в советское время.

Всё, что нужно, мы с моей помощницей сделали за 3 дня. Обратно вместе с ящиками образцов мы уплывали теплоходом. Нас провожала вся буровая бригада и очень о нас беспокоилась, т. к. на этом теплоходе плыли отбывшие срок уголовники. Не помню, но, кажется, уголовников не было, или они плыли четвертым классом, а мы — первым, и мы не пересекались Господи, сколько мне пришлось в жизни на всяких транспортах и всякими способами добираться до места и обратно, отправлять образцы всякими способами! И до конца 1960-х если кто и был со мной — только женщины, т. е. физически не подмога.

Поженившись, мы с Валей начали свою семейную жизнь вместе с Валиной мамой Наталией Петровной и кошкой Клотильдой, неофициально Клуней, на диване за шкафом в 18-метровой комнате в трехкомнатной коммуналке, на 4 этаже в центре на Октябрьской улице, в доме 33. Со свекровью мне повезло — очень хороший, легкий человек. Но первые годы моего замужества простыми не были. Другой уклад, взгляды, понятия, часто просто шокирующие меня. Постепенно всё обошлось.

В 1955 году родилась дочь. Я сумела обмануть медицину и в предродовом отпуске была не месяц, как тогда полагалось, а два. В послеродовом пробыла не помню сколько, немного, месяца четыре, приехала моя мама и выручила, и я смогла выйти на работу. В те времена было очень сложно с отпусками. Мама уехала, наверное, в октябре. За это время она опять ненадолго съездила к Лиде.

После ее отъезда появилась няня Валя пятнадцати лет отроду откуда-то из-под Новосибирска. Это, конечно, был плохой вариант. Она сама была еще ребенок. Не было выхода. На воскресенье она уезжала домой и каждый раз возвращалась со вшами. Заразила дочку. Когда это выяснилось, сразу же по ее возвращении я ей обрабатывала голову водой чемерицы. Очень ухоженная при маме, дочка начала хиреть. С продуктами было напряженно, но  мы доставали всё нужное, а вот кто ел это нужное — Валя или дочка, было неясно. Валя стала выглядеть очень хорошо. Потом начала подворовывать. Дочь заболела воспалением легких. Когда ей было год и три месяца, я увезла ее в Харьков. Мы с ней летели. Была пересадка в Москве. Летели долго. Сначала на Ил-14, потом — не помню.

Перед отъездом дочери в нашу 18-метровую площадь еще поселился Валин отец Павел Тихонович, который до этого жил в Барышево под Новосибирском и не имел право жить в городе. Он был репрессирован, отсидел 10 лет. После отъезда дочки Наталья Петровна вскоре ушла к своему второму мужу, который вернулся из лагеря, где отбывал срок, т. к. был в плену во время войны. В результате около трех лет мы жили вместе с Валиным отцом.

В Харькове тоже были проблемы: в 1955 году из ссылки вернулась Лида и жила с родителями, т. о. на 20 метрах жили трое взрослых и ребенок. Со временем папа помог Лиде получить комнату как реабилитированной.

Создание СНИИГГиМСа

За это время я выросла как специалист. Ежегодные поездки на консультации к Бодылевскому, знакомство с ленинградскими палеонтологами, совещание 1956 года — всё это помогало крепче встать на ноги и в тресте, а теперь — и в управлении. При Ю. К. Миронове, который пришел на смену Карасеву, стало скучно работать. В отличие от Карасева он не воодушевлял, а наоборот, вгонял в тоску. Ему, видимо, и самому было неинтересно работать. Он приезжал к нам в лабораторию и говорил: «И как вам не противно, какая-то гадость по дну ползала, а вы ее смотрите».

Дочь в Харькове, свекровь Наталья Петровна отселилась к Виктору Викторовичу Патрушеву, который вышел из заключения после немецкого плена. Это была самая большая любовь в ее богатой в этом смысле жизни. Патрушев был пианист, ленинградец, даже немного сочинял сам.

Они поселились в крохотной комнатке вместе с его матерью, очень интеллигентной дамой, а комнатку снимали у каких-то его родственников. Он давал частные уроки и выпивал, причем ему нужно было максимум полторы рюмки, и он отключался. В лагере у него не было ни имени, ни фамилии, только номер. Потом он устроился в какой-то оркестр при разъездном цирке, и они с Натальей Петровной на зиму уехали на гастроли по Средней Азии. Мы по-прежнему жили на Октябрьской с Павлом Тихоновичем и смертельно хотели иметь свое жилье.

В 1956 году в Новосибирск из Томска был переведен Сибирский филиал ВНИГРИ и начал укрупняться, расширяя тематику. Палеонтологам, т. е. нам, из управления предложили перейти в филиал. Рабочее помещение институт получил в здании, которое предназначалось геологическому техникуму, и самое главное — давалось жилье как приехавшим из Томска, так и приглашенным в большом четырехэтажном доме, который был построен для студентов геологического техникума. Они же его и строили.

Со временем рабочее это помещение и у нас отобрали под Совнархоз, а жилой дом остался, верно, потом его, расселив жильцов, превратили в одно из рабочих помещений института. Из небольшого филиала вырос очень крупный отраслевой институт — Сибирский научно-исследовательский институт геологии, геофизики и минерального сырья. СНИИГГИМС.

Конечно, я с радостью перешла в филиал по понятным причинам: своя жилая территория, и совсем по-другому организована работа. В институт перешла из управления вся группа макрофауны и большая часть микрофаунистов, немного позже — и диатомисты. В управлении остались три микрофауниста и все споропыльцевики. Споропыльцевая группа филиала осталась в Томске.

Мы, переведенные, влились в отдел стратиграфии и палеонтологии, в котором я проработала с 1957 до 1993 года, сидя за одним и тем же большим двухтумбовым письменным столом. Отдел возглавлял Сергей Владимирович Сухов, палеоботаник, кандидат геолого-минералогических наук, томич, кондовый сибиряк, которому мы, пришедшие, не очень нравились.

Из Томска приехали макрофаунисты-палеозойщики: Ивановский, Лапшина, Полетаева, Пегель и микрофаунист — специалист по остракодам Решетникова. Кроме Сухова, был, вернее, была еще палеоботаник Нина Кузьминична Могучева, молодой специалист из Ташкента, с которой я просидела в одной комнате больше тридцати лет. За все годы рабочих кабинетов, где я обитала, было четыре.

Свое жилье, пусть и общага

Комнату в общежитии я получила довольно быстро на четвертом этаже под номером 129, полногабаритную, пятнадцатиметровую. Это было семейное общежитие. Длинный коридор буквой «Г», в конце которого туалет на четыре посадочных места, на повороте — умывальники и душ, горячая вода — два раза в неделю, две кухни. В нашей было 12 хозяек, 12 кухонных столов, 12 помойных и 12 мусорных ведер. На каждом столе плитка или две. Как бы там ни было, я считала — замечательно.

Мы обзавелись мебелью. Кровать и книжный шкаф у нас были. А мебель купить оказалось непросто: нужно было ходить отмечаться, получить талончик и т. д. Купили шифоньер, диванчик, письменный столик и небольшой круглый стол, произведение отца Рувима, классного мастера-краснодеревщика; этот стол до сих пор стоит у меня на даче на улице и зимой, и летом. И посуду купили: на базаре в комиссионном — свой первый чайный сервиз, очень славный.  Холодильник и стиральная машина у нас были свои.

Когда давалась горячая вода, по коридору с грохотом ехали стиральные машины, на помывку нужно было записываться в очередь с раннего утра. Белье сушили в коридоре. Коридор и места общего пользования убирала через день уборщица. Наша комната находилась в конце коридора, нас предворяла комната Горбовцов — Аллы, Рувима и их дочери, потом приехала Аллина мама Хиония Афанасьевна. Она жила вместе с ними в этих 15 метрах, и все помещались, и у всех было хорошее настроение. Видимо, потому, что мы были молодыми, никаких скандалов в нашем общежитии не было. А территориально мы были практически в центре города и в десяти метрах от института.

В жизни всё наладилось. Была интересная работа, жилье, более-менее материальное благополучие. Вокруг был неплохой народ. Муж по-прежнему работал в управлении, по-прежнему — в спецпартии, которая занималась ураном.

В СНИИГГиМСе в то время уже работали такие сильные геологи: Ф. Г. Гурари, В. П. Казаринов, М. Я. Рудкевич, А. А. Булынникова. С моей помощью после защиты кандидатской в Харьковском университете в СНИИГИМС пришел Ю. В. Тесленко, палеоботаник. Сухов его взял с удовольствием. Микрофауну во время нашего перехода возглавлял С. Ф. Путря, с которым потом произошла какая-то странная история — его посадили за антисоветскую деятельность, но быстро освободили, и он уехал в Тюмень, где проработал до конца жизни.

Руководство микрофауной перешло к Элле Кисельман до ее ухода на пенсию. Была такая смешная история: в институт кто-то пришел и спросил у дежурного на вахте: «Путря здесь?» Дежурный ответил: «Нет, это Сибирский филиал ВНИГРИ».

Мезозойская макрофауна была подо мной, нас было по-прежнему трое я, Фая и Тоня. Потом нас осталось двое, Фая уехала в Геленджик. У нее был туберкулез, там она выздоровела. И Фая, и ее муж жили и работали под Геленджиком на станции от АН СССР, которая располагалась на бывшей даче Папанина. Мы у них дважды были, один раз с дочерью. И рабочее помещение, и жилое были очень хорошие. Оба работали по специальности, Фая занималась микрофауной.

Новые специалисты. Первые и последующие директора

В филиале ВНИГРИ, пока он находился в Томске, мезозоем не занимались. Из Томска приехала большая группа специалистов-палеонтологов, которые изучали палеозойскую фауну кораллов, двустворок, брахиопод, и трилобитов. И к ним добавилась наша Аня Сергиенко, палеоихтиолог. Создался мощный сектор палеонтологии, который дополнялся — влилась группа диатомистов, приходили новые люди, как специалисты, так и молодежь. В микрофаунистической лаборатории к нашему приходу уже работали Света Дедова, впоследствии Булынникова, Лена Богомякова. Ее муж Геннадий Павлович Богомяков со временем станет первым секретарем Тюменского обкома, когда пойдет мощная тюменская нефть.

С этими людьми в моей жизни много связано, и хотя Богомяковы вскоре уехали в Тюмень (там был создан наш филиал, который очень быстро стал самостоятельным институтом — ЗапСибНИГНИ), наши добрые отношения продолжались. Мы были тесно связаны по работе. Лена всегда отличалась скромностью и порядочностью, и даже когда стала первой леди Тюмени. Богомяков был хорошим хозяином Тюменского края, он был на месте, а Лена продолжала работать в микрофаунистической лаборатории, ни единым жестом не выделяясь среди сотрудников. Очень редко прибегали к помощи Богомякова, обычно это было связано с транспортом на Север или с гостиницей, и он никогда не отказывал.

Когда грянула перестройка, Богомяковы уехали в деревню. С нашим приходом лаборатория пополнилась Аллой Горбовец, Зоей Булатовой, Эллой Кисельман. Ко мне устроились две девочки — Галя Муравьева и Рита Крыласова. С Галей я проработала всю жизнь, а Рита ушла от нас в милицию, курировала неблагополучных подростков и стала чуть ли не полковником. Она окончила какую-то милицейскую школу. Рита очень хорошо пела, даже арии. Галя заочно закончила техникум и перешла, вернее, ее перевели, к мезозойским флористам Тесленко и Могучевой. Сейчас у Гали два взрослых внука.

Вначале у нас было хорошее рабочее место — просторные, светлые комнаты, где сидели мы — тоже просторно. Институту тогда дали зеленую улицу. Сибирского отделения академии тогда не было, городу было престижно иметь еще одну научную единицу, тем более с нефтяной тематикой. Первым нашим директором был Михаил Васильевич Касьянов. Он когда-то работал на Севере в Печорских лагерях, возглавляя там геологическую службу, потом окончил промышленную академию, защитил диссертацию и стал директором филиала нефтяного института в Томске.

Он был неплохим, порядочным человеком и, видимо, в лагерях тоже был человеком, не зверствовал: так получилось, что к нам в институт попал бывший заключенный, его подопечный, очень старый человек, еще член царского Геолкома, крупный специалист по третичным двустворкам. Они с Касьяновым при встрече прослезились, расцеловались, Касьянов достал для него где-то роскошное кресло. А сидел этот человек не один раз: в Гражданскую он возглавлял в Симферополе какую-то белую власть, но не бежал из России, а в Отечественную тоже как бы был на стороне немцев, вернее, с кем и как угодно, но против советской власти. Его реабилитировали. К сожалению, не помню его фамилию. Знаю, что после краткого пребывания в Новосибирске, он уехал в Баку, кажется, и вскоре умер.

Касьянова на посту директора сменил Н. Н. Ростовцев — нужен был нефтяник, а Касьянов почти до смерти проработал в институте, возглавляя какой-то сектор. Ростовцев на этом посту пробыл недолго, уехал в Тюмень поднимать наш филиал. Николай Никитич был очень демократичным директором. До Западной Сибири он работал на каспийских нефтяных месторождениях, где стратиграфия решалась с помощью геофизики. Ему очень мешали аммониты.

Я помню, после стратиграфического совещания 1960 года, где всё в схемах было сделано с учетом палеонтологических данных и утверждено МСК, он в коридоре ВСЕГЕИ на подоконнике всё в схемах переделал по-своему и отнес в издательство. Он был воспитан на малозначащих для стратиграфии эоценовых двустворках и поверить в точные и неоспоримые данные по аммонитам не мог. Он в сердцах мне советовал целоваться с готеривскими аммонитами, которые ему очень мешали в его построениях.

В то время на организации давалась разнарядка по уборке улиц. СНИИГГИМСу нужно было убирать улицу частного сектора. К Ростовцеву пришел представитель, наверное, из милиции с этой разнарядкой. Ростовцев ему сказал, что тот ошибся адресом, что это научный институт, а не трест очисток, и не дал людей. Его оштрафовали на приличную сумму, и всё равно пришлось кого-то посылать на уборку. Он недолго проработал в Тюмени, его, что называется, «съел» его лучший ученик Иван Иванович Нестеров.

Ростовцев вернулся в Ленинград, на каком-то незначительном деле очень недолго проработал, болел, здорово пил и вскоре умер. Нестерова я хорошо знала с самого его начала, когда он студентом проходил практику в тресте, потом, будучи молодым специалистом, начал работать в институте и жил с семьей в нашем же коридоре в общежитии. Он действительно выделялся среди молодых, да и не только молодых геологов, очень быстро защитил докторскую, стал членом-корреспондентом, но академика ему не дали.

Следующим директором после Ростовцева в институте был академик Фотиади, геофизик. Он был совсем недолго, пока не нашлось подходящее место для него. Потом место появилось, и он возглавил геофизику в ИгиГ СОАН. И долгие годы после Фотиади институтом командовал Виктор Семенович Сурков, тоже геофизик. Постепенно из кандидата он стал академиком, и институт при нем превратился в самый крупный за Уралом отраслевой министерский геологический многопрофильный институт.

В перестроечное время институт зачах, и все процессы, которые шли в стране, в миниатюре были и в институте. В 2003 году после спинальной операции уже очень пожилой Сурков ушел и его место занял А. И. Варламов, сын нашего институтского крупного четвертичника, давно умершего И. П. Варламова, колоритной фигуры. В войну он командовал торпедным катером, в мирное время возглавлял сектор, пил и в это время вел себя недостойно, но тем не менее был отличным специалистом.

А. И. Варламов — это очень неудачный вариант. Он бизнесмен, а не ученый. И едва ли институт встанет. Он буквально чуть теплится, держится на пенсионерах, которые работают за очень маленькие деньги. Всё это очень печально. Так мы думали. А он поднял институт. Его быстро забрали в Москву в министерство природных ресурсов замом. Директором стал его человек. Институт жив и набирает силу. Я этому рада.

(Окончание следует)