5. Аттестация, или Как я дошёл до жизни лежака

Вся эта эпическая сага началась с ереси, излитой мной в электронное чрево почтовой системы. Я, ведущий специалист отдела по привлечению инвестиций в районный бюджет Миша Полугаров, осмелился отправить электронное письмо главам наших сельских поселений. Устав целый месяц вымаливать у них один и тот же отчёт для областного Министерства имущественных отношений, я пригрозил, что выцарапаю нужные цифры когтями и зубами. А в качестве педагогического приёма намекнул, что моё стоическое терпение было выковано в горниле прошлой работы в интернате для умственно отсталых, где также приходилось по семь раз на дню объяснять азы арифметики, причём с наглядными пособиями в виде собственных пальцев.

Главы поселений, чей профессиональный пофигизм уравновешивался лишь гипертрофированным самолюбием, среагировали, как улей на медведя. Они ринулись к главе района с воплями о «моральном терроре», «дискредитации сельского самоуправления» и о том, что из-за моего письма у них «пропал аппетит, а курочка в супе напоминает оскорблённую невинность». Они жаждали не просто крови – им нужна была публичная казнь с конфискацией премии.

Глава района, в душе одобрявший любую попытку расшевелить эту бюрократическую трясину, попытался дело спустить на тормозах. Но тут вступили в бой местные «доброхоты», завистливо щурившиеся на мою способность работать, не разваливаясь на части от осознания собственной значимости. Скандал раздули до размеров московского бюджета. И вот я, грешник, получил вызов на священный суд – заседание «Комиссии по урегулированию трудовых споров и поддержанию иллюзии порядка».

В зале заседаний за овальным столом, напоминавшим своей формой о неудачных переговорах по ядерному разоружению в Европе, восседали четверо моих коллег. Мне вежливо предложили стул. Я отказался, заявив, что «как злостный нарушитель корпоративного спокойствия не смею принимать сидячее положение при столь высоком собрании». Пока председатель комиссии, наша начальница орготдела Елизавета Олеговна (за глаза – «Говна»), шуршала бумагами, знакомясь с моим «Делом», я вспоминал прошлое.

Более десяти лет назад я так же стоял на «суде офицерской чести». Тогда судили практически весь лейтенантский цвет батальона за «несанкционированный симпозиум в честь получения старлейских звёзд». Мы, пять молодых оболтусов, отметили повышение с размахом.

Местом тусовки избрали генеральскую баню, дверь в которую аккуратно сняли с петель фомкой, позаимствованной у растерянного сапёра. Угощение добыли из пруда части, используя в качестве неводов бархатные занавески с тех же банных окон. Карпов пожарли повара-узбеки, а «обмывание звёзд» завершилось родео на кабане, реквизированном из подсобного свинарника под девизом – «Кто кого?».
Победителя не помнил никто, но в историю вошёл пропагандист части, сломавший ногу о фонарный столб и полчаса читавший проштрафившемуся столбу обличительную проповедь о буржуазном перерождении и утрате классового чутья. Тогда отделались строгим выговором.

И вот теперь я снова стоял перед праведным судом. Меня спросили, правда ли я считаю всех глав поселений дебилами. Я взвесил варианты: долгая дискуссия о степенях умственной отсталости или быстрая капитуляция. Выбрал второе.
«Всех?» – сделал я лицо человека, заглянувшего в бездну собственной ошибки. «Конечно, не всех. Я осознал, был неправ, вспылил. Что поделать, плетью обуха...» – я развёл руками, изображая сокрушённую беспомощность и вселенское раскаяние.

Поговорив ещё о том, как областные чинуши «измываются над нами бессмысленными отчётами, как садисты-перфекционисты», комиссия с чувством глубокого удовлетворения влепила мне «замечание». Строгое, но справедливое, как удар кирпичом по голове.

Увидев, что публичная порка не произвела на меня должного смирения, а лишь наложила на лицо маску стоического идиотизма, глава района, мастер психологических диверсий, решил, что согрешил не я один. И чтобы «никому мёд сладким не казался», он объявил всеобщую аттестацию. «И чтоб законы учить вдумчиво, а не как попугаи повторяли! – отчеканил он на планёрке. – Кто завалит – того в расход, как балласт! Ищите потом работу мечты на бирже труда!»

В назначенный день в администрации царила атмосфера предсмертного томления. Все сидели за полчаса до начала рабочего дня, зубрили циркуляры, как заклинания, и молились своим мелким бюрократическим богам. Лишь бухгалтерша Верочка ворвалась с опозданием в десять минут, оправдываясь экстраординарными обстоятельствами. «Совсем рекламщики с катушек съехали! – захлёбывалась она. – На Райпо баннер натянули, реклама натяжных потолков: «Натянуть может каждый, но удовлетворит только профессионал»! Это ж надо, на людное место! У меня чуть инфаркт не случился от такой наглости!»

Началось. В коридоре у зала заседаний толпились бледные, как мел, сотрудники, теребя распечатки функциональных обязанностей, словно это были билеты в один конец. Выскакивающих из зала допрашивали с пристрастием: «Спрашивали про статью 44-бис?», «Не гнобили за отчёт за 2019-й?». Чтобы не заразиться всеобщей паникой, я ушёл в свой кабинет, велев вызвать меня последним.
«Полугаров! Ты ещё здесь! – в дверях появилась Верочка. – Все уже отстрелялись, один ты! Иди, комиссия уже клюёт носом!»

В зале царила усталость конца рабочего дня. Мне задали пару ритуальных вопросов по закону о местном самоуправлении, я дал ритуальные ответы. Казалось, всё кончено. Но тут слово взял начальник отдела кадров Самуил Иванович, наш местный блюститель морали и борец с мздоимством.

«Скажите, Полугаров, вот мы, госслужащие, ежегодно сдаём декларации о доходах. А если ваша супруга... откажется её сдать? Что будете делать?» Я не дрогнул.
«Разведусь, – отрезал я, как гильотиной. – Если эта безответственная женщина, мать моих детей, посмеет в условиях тотальной борьбы со взяточничеством утаить наши с ней скромные, почти монашеские доходы от взора товарищей и бдительных граждан – разведусь!» – Для пущей убедительности я рубанул воздух ребром ладони, будто отсекая голову гидре коррупции.

«И, может, даже посватаюсь к Елизавете Олеговне! – добавил я, кивнув в сторону начальницы орготдела, которая покраснела, как пионерский галстук. В зале повисла тишина. Глава района, председатель комиссии, снял очки. «Всё, Михаил, закругляй этот шапито, – устало сказал он. – Но скажи на прощание: какие у тебя карьерные планы? Куда расти собираешься?»

Я вдохнул полной грудью.

«Конечно, Виталий Аркадьевич! Недавно вычитал, что аренда лежака на первой линии у моря в Сочи стоит 800 рублей в час. За день – 6400. В месяц – больше 130 тысяч. Вот и мечтаю дорасти хотя бы до должности «Лежак на сочинской набережной». Чтобы зарплата хоть как-то соответствовала моему вкладу в экономику района, а не была, как сейчас, притчей во языцех». Не дослушав рёва главы района «Иди отсюда, чтоб глаза мои тебя не видели», я выскочил в коридор.

Аттестацию, к слову, я сдал. А мечта о карьере лежака так и осталась мечтой. Как и большинство планов в нашем районе.