Швея и Ночь

http://proza.ru/2015/03/30/1160?ysclid=ms2ze804di437803811

За основу было взято это стихотворение и в прозе попытался описать это волшебство лунной ночи,Спасибо автору.

В маленьком Зареченске окна гасли рано.

Сначала одно, затем другое, потом целые улицы слепли, точно старые люди, уставшие смотреть на жизнь. К полуночи во всём городе оставалось только одно освещённое окно — на втором этаже дома с облупившимся зелёным фасадом.

Там жила швея Анна Лукинична.

Днём она шила свадебные платья. Белый шёлк струился по её коленям, фата лежала на столе лёгким утренним туманом, а молодые девушки вертелись перед зеркалом и спрашивали:

— Анна Лукинична, а вы думаете, он меня всю жизнь любить будет?

— Всю жизнь — это долго, — отвечала она, вкалывая булавку. — Пусть для начала до старости долюбит.

Девушки смеялись, не замечая, что сама швея при этих словах никогда не улыбалась.

По вечерам Анна Лукинична убирала обрезки кружева, смётывала нитки с фартука, ставила на плиту чайник и доставала из буфета вторую чашку.

Чашка была маленькая, фарфоровая, с синей ласточкой.

Никто из неё не пил уже двадцать семь лет.

Когда-то у Анны была дочь — Лида. Тонкая, быстрая, с упрямой складкой между бровей. Она любила рисовать на полях школьных тетрадей, мечтала уехать к морю и была влюблена в музыканта, который играл по вечерам в привокзальном ресторане.

Музыкант был беден, носил потёртый пиджак и обещал Лиде весь мир.

Анна Лукинична не верила мужчинам, обещавшим весь мир, потому что её собственный муж тоже когда-то обещал — а потом ушёл, оставив после себя только чемодан без ручки и дочь с высокой температурой.

В тот последний вечер они с Лидой поссорились.

Слова вылетали горячие, острые. От них не укрыться и не увернуться. Одно такое слово попало прямо в сердце.

— Переступишь порог — можешь не возвращаться! — крикнула Анна.

Лида побелела.

— Не вернусь.

Она ушла в одной летней кофточке, хотя на улице стоял холодный октябрь. Анна подбежала к окну, увидела, как дочь пересекла двор, как фонарь на секунду высветил её лицо, но вслед не выбежала.

Гордость удержала.

Гордость вообще удивительно сильная вещь. Она способна удержать человека там, где не удержали бы ни цепи, ни замки.

Через десять минут Анна всё-таки накинула пальто и бросилась к вокзалу. Поезд уже ушёл. Музыкант тоже исчез. Никто не знал, куда они направились: то ли на юг, то ли в Ленинград, то ли вообще за границу.

Первые годы Анна ждала писем.

Потом ждала вестей.

Потом — чуда.

А потом просто оставляла свет в окне, чтобы Лида, если вернётся ночью, не подумала, будто её здесь забыли.

В ту ночь Анне Лукиничне исполнилось семьдесят.

Никто об этом не знал. Она сама испекла маленький яблочный пирог, поставила на стол две чашки и сказала пустому стулу:

— Ну вот, Лидочка. Я стала старухой. А ты всё сердишься.

Часы пробили двенадцать.

В доме напротив погасло последнее окно. Город окончательно ослеп.

Анна подошла к стеклу.

Ночь проходила по улице боком, будто боялась задеть крыши своим длинным подолом. В чёрной ткани мерцали звёзды — мелкие, холодные, похожие на стразы, которыми Анна украшала свадебные платья.

Вдруг ночь остановилась.

Повернула голову.

И посмотрела прямо на Анну.

Швея отшатнулась, но было поздно: оконная рама тихо раскрылась сама собой, хотя Анна точно помнила, что запирала её на шпингалет.

В комнату пахнуло морозом, дымом и далёкой водой.

На подоконнике сидела девушка.

Она была босая, в одной белой сорочке. Чёрные волосы падали ей на плечи, а на бледной щеке лежал тонкий серп луны, словно кто-то нарисовал улыбку серебряной краской.

— Простудишься, — сказала Анна Лукинична.

Это было первое, что пришло ей в голову.

Девушка рассмеялась:

— Я не простужаюсь. Это люди простужаются от меня, когда выходят без пальто.

— Кто ты такая?

— Не видишь?

— Вижу, что приличные девушки через окно к незнакомым старухам не лазают.

— Приличные девушки вообще много интересного пропускают.

Незнакомка спрыгнула с подоконника и оглядела комнату.

— Хорошо у тебя. Тепло. Я редко бываю внутри домов. Меня обычно оставляют за шторами.

Она за

метила вторую чашку.

— Ждёшь кого-то?

— Нет.

— Тогда зачем две?

— Тебе какое дело?

— Мне до всех есть дело, — ответила девушка. — Особенно до тех, кто говорит «нет», когда на самом деле двадцать семь лет говорит «да».

Анна почувствовала, как задрожали пальцы.

— Уходи.

— Уйду. Но сначала поздравлю тебя с днём рождения.

Девушка протянула руку, и на её ладони лежала лунная долька — сочная, прозрачная, точно кусочек серебряного яблока.

— На-ка, откуси.

— Ещё чего.

— Боишься?

— В моём возрасте боятся только врачей и цен на лекарства.

— Тогда откуси.

Анна осторожно коснулась лунной дольки губами. Она оказалась холодной и сладкой, с лёгкой горечью — как яблоко, хранившееся всю зиму.

И сразу в комнате стало темнее. На небе у луны не хватало маленького кусочка.

— Что ты наделала? — испугалась Анна.

— Ничего. До утра зарастёт. У неё всё зарастает. Не то что у людей.

Девушка подошла ближе и вдруг опустилась перед Анной на колени.

— Будь сегодня моей дочкой.

— Что?

— Только на одну ночь. Понеси мой шлейф.

За открытым окном колыхнулась темнота — огромная, звёздная, бесконечная. Она стекала с крыш, путалась в ветвях, ложилась на дороги и уходила далеко за город, туда, где начинались поля.

— А почему именно я?

Девушка пожала плечами:

— Потому что ты умеешь ждать. Ночь тоже только и делает, что ждёт рассвета.

— Но рассвет всегда приходит.

— Вот именно, — тихо сказала она. — А ночь всё равно каждый раз боится, что он не придёт.

Анна посмотрела на белую сорочку незнакомки, на босые ноги, посиневшие от холода, и в ней шевельнулось что-то давно забытое — то движение души, с которым мать поправляет ребёнку воротник.

Она сняла со спинки стула шерстяную шаль и накинула девушке на плечи.

— Хоть укройся, непутёвая.

Незнакомка улыбнулась.

— Вот видишь. Уже получается.

Они вышли через дверь.

На лестнице было темно, но Анна почему-то видела каждую ступеньку. За девушкой тянулся длинный чёрный шлейф, усыпанный звёздами. Анна подхватила его обеими руками.

Он оказался почти невесомым, только иногда становился тяжёлым, словно в нём запутывались чьи-то сны.

Они прошли по городу.

Мимо погасших окон, похожих на потухшие глаза.

Мимо аптеки, закрытого кинотеатра, пустой школы и памятника лётчику, которому каждую зиму надевали на голову старую вязаную шапку.

Возле одного дома девушка остановилась. За тёмным окном спал мальчик, прижимая к груди деревянного коня.

Незнакомка просунула руку сквозь стекло и коснулась его лба.

— Что ты делаешь? — спросила Анна.

— Даю ему сон. Завтра отец вернётся.

У другого окна плакала молодая женщина.

— А ей?

— Ей ничего не дам. Некоторые слёзы нужно выплакать до конца. Невыплаканные слёзы превращаются в камни.

— Глупости говоришь.

— Возможно. Но люди от этих глупостей становятся добрее.

Они шли дальше.

— Почему окна кажутся мёртвыми? — спросила Анна.

— Потому что ты смотришь на них снаружи. Изнутри они просто спят.

— А люди?

— С людьми так же.

У старой водонапорной башни Анна остановилась перевести дух.

— Далеко ещё?

— Ты столько лет ждала. Неужели устала за одну ночь?

— Ждать легче, чем идти.

— Неправда. Просто к ожиданию привыкают.

Девушка сняла с неба звезду, будто булавку с подушечки, и приколола её к Анниной сорочке.

— Чтобы не потерялась.

— Я и так дорогу знаю.

— Дорогу домой знают все. Не все решаются по ней вернуться.

Они вышли к вокзалу.

Здание давно закрыли на ремонт, но ремонта никто не делал. Над входом висели часы без стрелок. Рельсы серебрились в лунном свете и уходили в темноту, две тонкие нити, которыми кто-то пытался сшить далёкие города.

На старой скамье сидела женщина.

Рядом стоял чемодан без ручки, перевязанный ремнём.

Женщина была немолода. Седые пряди выбились из-под берета. Она держала в руках билет и всё время смотрела в сторону путей, хотя поезд должен был прийти только утром.

Анна остановилась.

Шлейф выпал из её рук.

Женщина на скамье подняла голову.

Многое может изменить человеческое лицо: го

ды, болезни, потери, чужие города. Но есть вещи, над которыми время не властно. Лёгкий наклон головы. Манера прикусывать нижнюю губу. Тонкая белая полоска над бровью — след детского падения с качелей.

Анна узнала её сразу.

И всё-таки спросила:

— Лида?

Женщина встала.

Билет выпал из её пальцев.

— Мама…

Двадцать семь лет между ними оказались огромным расстоянием. Через него нельзя было просто шагнуть. Там лежали несказанные слова, непрочитанные письма, умерший музыкант, чужие квартиры, болезни, дни рождения, на которые никто не приехал, и сотни ночей, когда обе собирались вернуться друг к другу — но откладывали до утра.

Анна хотела сказать: «Прости».

Хотела спросить: «Почему не писала?»

Хотела крикнуть: «Где ты была?»

Но вместо этого произнесла:

— Ты в одном берете. Замёрзла, наверное.

Лида закрыла лицо руками и заплакала.

Анна подошла и укутала её своей шалью — той самой, которую прежде накинула на плечи Ночи.

И только тут заметила, что девушка в белой сорочке исчезла.

Она стояла уже далеко, посреди железнодорожных путей. За её спиной колыхалась вся темнота мира, и звёзды на ней мерцали, как слёзы, которым позволили стать светом.

— Подожди! — крикнула Анна.

Девушка обернулась.

— Я так и не узнала, как тебя зовут!

— У меня много имён.

— Ты вернула мне дочь?

— Нет. Она сама вернулась.

Лида всхлипнула:

— Я приехала вечером. Хотела пойти к дому. Дошла до вашей улицы, увидела свет в окне… и испугалась.

— Чего?

— Что ты меня не простила.

Анна взяла дочь за руку.

— Глупая. Я ведь не гасила свет.

На путях уже никого не было.

Только лунный шлейф лежал между рельсами, медленно тая перед рассветом.

Домой они шли молча. Иногда Лида оступалась, и Анна поддерживала её под локоть. Иногда оступалась Анна — и тогда дочь поддерживала мать.

У самого подъезда Лида остановилась.

— Мам, у меня тоже есть дочь.

Анна прикрыла глаза.

Сердце у неё болезненно сжалось, словно в нём открылась дверь в комнату, о существовании которой она не знала.

— Как зовут?

— Надя.

— Почему не приехала?

— Она приедет завтра. Если ты позволишь.

Анна сердито посмотрела на неё:

— Ещё спрашивает.

Они поднялись на второй этаж.

На столе по-прежнему стояли две чашки. Анна достала из буфета третью — старую, с трещинкой на боку. Налила чай, разрезала яблочный пирог и вдруг заметила на блюдце серебристую каплю.

Лунный сок.

Она коснулась его пальцем и улыбнулась.

За окном бледнело небо. Ночь уходила боком между крыш, кутаясь в шаль из последних звёзд.

— Мама, — сказала Лида.

— Что?

— Ты не спала?

— Ждала.

— Все эти годы?

Анна посмотрела на погасшие окна напротив.

Теперь они не казались ей потухшими глазами. Просто люди спали за ними, храня свои обиды, страхи и надежды до утра.

— Нет, — ответила она. — Всего одну ночь.

И, немного помолчав, добавила:

— Просто она была очень длинная.

На рассвете луна истаяла над городом. Но на её краю ещё долго виднелся маленький след — будто кто-то действительно откусил от неё дольку.

А в окне старой швеи горели три огонька: лампа и две свечи.

Один — для тех, кто дома.

Другой — для тех, кто в пути.

И третий — для Ночи, которая тоже иногда бывает одинокой и потому ходит по земле, заглядывает в наши потухшие окна и ищет человека, готового хоть немного понести её звёздный шлейф.