Глава 12 Романтика с поправкой на ветер

Жить без неё не может он,
Попал в оказию, как клоун.
Но это стоило того:
Она… глядела на него.

Что же, дражайший наш читатель, пока Витька наслаждался общением с четвероногим другом, временно посланным ему мудрой Вселенной, дела не менее грандиозные и судьбоносные разворачивались в другой точке Любавино. А именно — в дорогом, обшитом добротным дубом кабинете нашего давнего знакомого, уважаемого бизнесмена полукриминального, так сказать, разлива — Геннадия Алексеевича. Того самого, что слыл человеком с принципами твёрже самого гранита и характером, перед которым даже армейский бетон смущённо ретировался бы.

Но только был у этого бетона мало кому известный изъян — он мгновенно превращался в жидкий и трепетный раствор, когда дело касалось одной синеглазой шатенки.
Ныне он был не утешен. Бродил по кабинету, не находя себе места. Словно заноза в пятой точке, терзала его одна давнишняя и так и не решённая проблема. Имя ей было — Вера Анатольевна.

Он даже совещался на сей интимный счёт со своим новоиспечённым соратником, Станиславом Викторовичем. Тот клятвенно пообещал содействие, но… сперва мудро отвлёкся на вопрос кардинальный: вызволить из цепких лап коррупционера и взяточника Егора Шевцова арестованные счета Геннадия Алексеевича. Что, с лёгкой руки супруги Станислава Викторовича — Вероники Дмитриевны, и было исполнено. Наш, чуть было не загнанный в угол бизнесмен, свободно вздохнул, да и ещё парочка уважаемых людей в городе — тоже.

И вот теперь, когда все сколь-нибудь уважительные причины откладывать этот животрепещущий вопрос окончательно отступили, наш герой оказался лицом к лицу со своей главной и — увы! — всё ещё несбыточной мечтой: покорить сердце своенравной Веры Анатольевны. И он взялся за этот вопрос. Взялся, что называется, всерьёз.

Из вихря «блестящих» идей, носившихся в его «щедрой» на выдумки голове, он выхватил почему-то самую оголтелую. Нет, он, конечно, был бы не прочь поразить даму сердца чем-нибудь попроще — букетом роз размером с куст, например. Но горький опыт прошлых конфузов настойчиво подсказывал: полумеры тут не пройдут. Значит, только ва-банк. Только впечатление — неизгладимое, оглушительное, на разрыв аорты!

Идея, едва брызнув в его сознании, показалась Геннадию Алексеевичу гениальной в своей дерзкой простоте. То, чего он не делал никогда, — нечто новое, возвышенное, героически-романтическое. Почти как в кино.

И каким же образом, спросите вы, он решил произвести то самое впечатление, чтобы до разрыва аорты?! А ни много ни мало — спрыгнуть с парашютом и бухнуться с букетом цветов прямиком к ногам незабвенной Веры Анатольевны. То есть, не совсем прямо к ногам, а приземлиться на территорию базы отдыха, где означенная дама собиралась праздновать своё день рождения. База эта красовалась в тридцати с чем-то километрах от Любавино, облепив берег озера уютными верандами — место, надо отметить, живописнейшее и к романтическим подвигам прямо-таки обязывающее.

А корень этой безумной затеи, как водится, кроется в подслушанном женском разговоре. Станиславу Викторовичу довелось невольно стать свидетелем беседы Веры Анатольевны с подругой в ресторане «Версалль», (и вновь он очень удачно посидел за ноутбуком в ресторане партнёра, надо сказать). Речь, само собой, шла о мужских качествах нынешних ухажёров.

— Сейчас все храбры лишь за компьютером, — произнесла та с лёгкой, убийственной насмешкой, поправляя прядь каштановых волос. — А вот чтобы по-настоящему… рискнуть, вот так с размаху, не жалея себя… такого, милая, днём с огнём не сыщешь.

И томно вздохнула, устремив взгляд в окно. Смышлёный Станислав Викторович, точно радист в тылу врага, быстренько передал услышанное прямиком адресату. И одного этого слова — «рискнуть» — Геннадию Алексеевичу оказалось достаточно. В его мозгу, измождённом бесчисленными планами покорения ледяного сердца, щёлкнул тот самый роковой тумблер и возникли образы непокоримых гор, разъярённых быков и… прыжки с парашютом! Что может быть рискованнее, мужественнее и эффектнее? Он уже видел себя героем, приземляющимся к её ногам под восторженные аплодисменты и её растаявший, восхищённый взгляд.

И наш великовозрастный Ромео, подошёл к предприятию с истинно наполеоновским размахом. Он прошёл медкомиссию и добыл заветную справку от терапевта — ведь мы с вами помним, дражайший читатель, что нашему герою уже слегка перевалило за сорок. Он советовался с знакомыми, практиковавшими подобные развлечения, раз тысячу, не меньше. Он, разумеется, взялся вникать во все тонкости парашютного дела, пересмотрел горы видео. Его не останавливали мемы типа: «Если с первого раза не получилось, — то прыжки с парашютом не для вас!» Озадачил своих людей поиском подходящего аэродрома с возможностью прыжка в конкретном, чётко очерченном квадрате. Один из них, тот самый «павлин», уже отличившийся с парой перепутанных записок, клятвенно заверял: «Всё решаемо, Геннадий Алексеевич. Вопрос только в деньгах».

Деньги, впрочем, проблемой не были. Проблемой была логистика этого рукотворного чуда. Наконец, люди Геннадия Алексеевича выяснили: выброска возможна. Что торжество будет на базе отдыха «Берёзовая роща», что как раз на краю той самой зоны. Идея обрела кристальную, блестящую форму: совершить прыжок и приземлиться прямо на берегу озера перед ней и её изумлёнными гостями.

И вот здесь, драгоценный наш читатель, начался самый занятный этап — этап физического воплощения мечты. Наш великовозрастный Ромео, движимый высшей целью, отринул всё лишнее, что могло помешать триумфу. Тренировки, диета, пробежки, контрастный душ — всё это сложилось в суровый, как армейский устав, распорядок дня. Но главное — он решил посетить церковь! Чего отродясь не делал. Крестила-то его тётка, когда он ещё под стол пешком ходил, но с тех пор он это заведение обходил стороной. А тут, надо же! Ради такого дела он решительно переступил порог храма.

В свечной лавке оставил приличное пожертвование, не скупясь — будто покупал незримый счастливый билет. «Батюшка где?» — спросил он. Его направили во внутренний двор. А там, среди церковных стен, разворачивалось действо удивительное: священник совершал обряд освящения для счастливого обладателя подержанной «Лады». Геннадий Алексеевич и застал его за этим занимательнейшим занятием.

— Двери откройте, — скомандовал батюшка, и ему быстренько распахнули все дверцы, включая капот.

Принялся он святой водой всюду брызгать и деловито молитвы читать.
— А заведите-ка машину. Пусть поработает.

Хозяин плюхнулся за руль, ключ повернул — а тут на тебе — тишина. Так и сяк крутит — а «железный конь» и не думает заводиться.

— Вот рухлядь купил! — запричитал мужичок, бегая вокруг.

Батюшка лишь хмыкнул, почесал в бороде и ловко нырнул под капот. Пошевелил свечи, проверил насос, чего-то там дёрнул — и враз, словно по волшебству, двигатель ожил и заурчал. Хозяин от счастья чуть гопака не сплясал.

Батюшка дочитал молитвы, обрызгал машину в последний раз, а счастливый автовладелец уже суёт ему деньги поверх оговоренного — мол, и за ремонт спасибо. Батюшка посмотрел на купюры, потом на мужичка, и говорит:

— Спасибо, но это вот лишнее… Это у меня от Бога — лечить технику. Не могу я за такое деньги брать.

Геннадий Алексеевич стоял, впечатлённый, как будто увидел чудо в двух актах. Он шёл к храму за духовной поддержкой, а нашёл… автослесаря в епитрахили. А этот самый слесарь-священник уже смотрел на него внимательнейшим взором, будто оценивая, не требуется ли и ему внезапная техническая помощь. Наш страждущий благословения не растерялся. Он уже подглядел, как поступал владелец Лады и сделал как ему показалось необходимо — поклонился в пояс.

Потом, чувствуя себя немного нелепо в тишине церковного двора после увиденного «освящения с гарантией», сделал шаг навстречу священнику, который уже заканчивал вытирать руки тряпкой.

— Батюшка, можно вас на минуточку?

— Да, сынок, подходи.

— У меня… вопрос личный. Мне бы благословение получить.

— На дело благое? — уточнил батюшка, доставая из кармана подрясника складной ножик и начиная чистить им ноготь — видимо, после контакта с клеммами аккумулятора.

— Ну… как сказать. Я решил… с парашютом спрыгнуть. Впервые. И вот думаю, дело-то рискованное… Может, освятиться нужно перед этим? Или как? Я, честно говоря, не в курсе процедуры.

Батюшка закрыл ножик, спрятал его и внимательно посмотрел на Геннадия Алексеевича.

— С парашютом, говоришь? — в его голосе прозвучал живой интерес. А инструктор у тебя есть толковый?

— Есть, конечно! Сертифицированный!

— Ну, слава Богу. Значит, первое мое благословение — слушайся его как отца родного. Всё, что скажет — закон.

Тот кивнул, проникшись услышанным.

— А может, надо что прочитать? Или свечку поставить?

— Свечку — это всегда правильно. За здравие своё, да за того инструктора. А то, что ты пришёл — уже хорошо и правильно. Значит, не только об адреналине думаешь, но и о душе. — Батюшка вздохнул. — Формально, благословение на прыжок с парашютом в молитвослове не прописано. Но на всякое доброе и разумное дело — благословиться можно. Ты ж не воровать идешь, не безрассудство какое творить, а испытать себя. Преодолеть страх, а это почти что подвиг нынче. Давай так. Подойди ко мне. — Батюшка сложил пальцы для благословения. — Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа… как тебя по имени?

— Геннадий.

— Геннадий. С Богом. Только запомни: парашют требует уважения и проверки. Дай на себя поглядеть стропы, проверь замки. Это и будет твоей молитвой перед прыжком. Понял?

— Понял, батюшка.

— Ну, иди с Богом.

Геннадий Алексеевич, тронутый и несколько ошеломлённый столь глубокими познаниями в столь земной области, поклонился и пошёл обратно в лавку. Твёрдо решив поставить свечку не только за себя, но и за всех парашютистов и инструкторов разом. И, само собой, слушаться инструктора и проверять всё снаряжение. У него даже мелькнула мысль о венчании именно здесь, когда он добьётся руки обожаемой Веры Анатольевны. Батюшка-то оказался человеком интересным, разносторонним, с руками из нужного места, да ещё и с душой. Ценный экземпляр.

После этого он уже с лёгким сердцем совершил свой первый прыжок с инструктором, естественно проверив всё не один раз, потом второй — уже самостоятельно. Попал в назначенную точку тютля в тютлю и был счастлив, как слон на куче манго. Третий же прыжок он и решил посвятить ненаглядной Вере Анатольевне.

Он дал указание закупить самый огромный и дорогой букет бордовых роз — цвет, как известно, пламенной страсти! — и упаковать его в особую, прочную бумагу, которую можно было бы прикрепить к груди. «Чтобы, — пояснил он «павлину», — сразу после приземления было возможно вручить сей дар имениннице».

День Х настал. Погода, к счастью, была ясной. Наш герой, облачённый в парашютную систему и с прикреплённым к жилету утянутым букетом, напоминал то ли инопланетного посланца, то ли редкий вид насекомого-опылителя. Инструктор в самолёте последний раз проинструктировал:

— Помните, Геннадий, ветерок сегодня северо-западный, как по заказу. Видите поляну перед строениями?

— Вижу, — бодро ответил Геннадий Алексеевич, глядя вниз на крошечные точки, где, как он знал, среди них была и ОНА.

— Вот туда и цельтесь.

Он долго не решался ступить в объятия воздушной синевы, но подобные объятия, как водится, не ждут и со словами: «Не волнуйтесь, всё будет хорошо. В крайнем случае — хреново!» — его вытолкнули из самолёта. Первые секунды свободного падения вышибли из него дух, но потом нахлынула дикая эйфория. «Вот оно! Сейчас она увидит! Сейчас все увидят!» — ликовало его самолюбие. А самолюбие, дражайший наш читатель, в такие моменты — плохой советчик. Оно кричит о славе и покорённом сердце, но упорно молчит о коварстве строп и о том, что обещанный «ветерок» имеет скверную привычку менять своё настроение.

За кольцо он дёрнул вовремя. Купол с резким хлопком наполнился ветром. На миг показалось, что всё идёт по плану. Увы, иллюзия была недолгой. Пристёгнутый к груди букет внезапно обнаружил в себе амбиции паруса и принялся ловить потоки воздуха с незаурядным рвением. Скромный «ветерок» обернулся настойчивым ветрищем! А управление всем этим великолепием — не то искусство, которым можно овладеть по наитию. Наш герой же, при всём уважении, был в этом деле рьяным, но, мягко говоря, любителем.

Он отчаянно дёргал за стропы. Но поляна с нарядными гостями, та самая, что была его вожделенной целью, начала предательски уплывать в сторону. Вместо изящного захода на посадку перед восторженной публикой его начало разворачивать и нести мимо нарядных беседок, прямо к сверкающей на солнце глади озера. Внизу, на поляне, гости в ярких одеждах, запрокинув головы, следили за его полётом. Он даже разглядел алое платье Веры Анатольевны с соблазнительным декольте, отчего мысли у него вообще споткнулись и полетели кувырком.

— Чёрт! Чёрт! Не туда! — забормотал он, но было уже поздно.

Парашют, с издевательским спокойствием, плавно и неумолимо вёл его к самой середине водоёма. Последнее, что зафиксировал его взгляд перед встречей с водой, — это огромные, полные ужаса и недоумения глаза Веры Анатольевны и… широкую, довольную ухмылку Егора Шевцова. Мозг Геннадия Алексеевича, получив этот финальный кадр, просто завис, не в силах обработать столь катастрофический разрыв между задуманным и полученным.

Приземление в озеро выдалось на редкость мягким, отчего чувство унижения лишь обострилось. Уже не очень тёплая вода обжигающе хлюпнула за шиворот и мгновенно набралась в комбинезон. Букет в дурацкой жёсткой упаковке, словно нелепый спасательный круг, подпрыгивал у самого подбородка. Он барахтался в стропах, пытаясь отцепить купол, который теперь, тяжёлый и мокрый, упрямо тянул его ко дну.

На берегу поднялась оживлённая суета. Кто-то вопил: «Человек тонет!». Кто-то щёлкал камерами и восхищённо приговаривал: «Ну, фокус!». Зрелище, и правда, вышло занятное. Первой, как ни странно, рванула Вера Анатольевна. Скинув туфли, она подбежала к самой воде и даже зашла в воду по колени.

— Дурак вы, Геннадий Алексеевич! — кричала она, скорее от внезапного испуга, чем со зла. — До чего же вы додумались!

Шумный плеск воды еще не успел утихнуть, как к месту падения, взрезая гладь озера белым буруном, уже устремилась моторная лодка. За штурвалом и на носу сидели двое дюжих охранников базы. Судя по их лицам, они уже видели в этом озере многое, но парашютистов-романтиков им ещё не доводилось спасать.

Вытащить Геннадия Алексеевича из воды оказалось делом непростым. Когда его, наконец, выгрузили на берег, он поразительно напоминал напуганного, промокшего и крайне сконфуженного бегемота. С тяжелым вздохом, отплевываясь и с трудом отстегивая стропы парашюта, он первым делом потянулся к букету.

И вот он стоит, наш незадачливый герой. С ног до головы украшенный зеленой тиной, с тяжелой каплей, предательски повисшей на кончике носа. Парашютный комбинезон неприлично облепил его могучую фигуру, придавая ей сходство с грустным тюленем, которого судьба за что-то невзлюбила, остатки волос прилипли ко лбу. Но в руке он сжимает потрёпанный, отчаянно цепляющийся за жизнь букет с помятыми, но всё ещё гордыми розами.

Он сделал шаг к мечте всей своей жизни. Та босиком стояла на берегу озера. И тут же, будто земля решила добить его окончательно, поскользнулся на мокрой траве, едва удержался и, протягивая этот совершенно абсурдный, мокрый подарок, запыхавшись прохрипел:

— Вера Анатольевна… С днём рождения…! Хотел… сверху, значит…
На секунду воцарилась оглушительная тишина, в которой было слышно, как с кончика носа Геннадия Алексеевича падает очередная капля. А она… она рассмеялась, сначала сдавленно, а потом всё звонче и безудержнее. Её смех, как искра, подхватили гости. Даже суровые охранники прятали ухмылки.

Она взяла остатки букета в руки и даже принюхалась к уцелевшим бутонам, словно оценивая их аромат после озёрной ванны. Потом одарила Геннадия Алексеевича взглядом. В этом взгляде было всё: и лёгкая насмешка, и неподдельное тепло, и то самое загадочное женское «ну ты и дурак», от которого у мужчин обычно вырастают крылья.

Геннадий Алексеевич, стоя в луже, пропитанной его же геройством, не чувствовал себя ни побеждённым, ни тем более идиотом. Гости смотрели на него с восторгом, тихонько перешёптываясь между собой. Шевцов же взирал свысока, и во взгляде банковского управляющего он уловил знакомые нотки соперничества — те самые, что бередили самолюбие ещё со школьной скамьи.

Но сейчас это было не важно. Он глядел на смеющуюся Веру Анатольевну — на её счастливое, живое лицо, с которого словно сдуло прежнюю ледяную холодность, — и его вдруг осенило: этот провал стоил десятка идеальных приземлений. Пусть он не герой. Пусть выглядит сейчас как мокрый шут. Но это он заставил её смеяться вот так — по-настоящему, без притворства. И в этом смехе, как ни странно, теплилось что-то очень похожее на надежду.

А Шевцов пусть смотрит. Шевцов всегда умел только смотреть. Только вот никогда не прыгал. С букетом. С парашютом. Ради женщины.

Что ни говори, а впечатление он произвёл. И это было главное.
А где-то инструктор, наблюдая в бинокль за незапланированной водной процедурой своего VIP-клиента, сокрушённо вздохнул и сказал своему напарнику: «Ну вот тебе и букет. Говорили же ему… Хотя… с такими клиентами лучше не связываться. Но с другой стороны — деньги-то он заплатил приличные».