Вэида

Тюремные записки. Вэида

В израильских тюрьмах есть интересная вещь. Называется она «вэида».

По сути, это телефонная конференция.

В определённое время арестанты из разных тюрем Израиля одновременно подключаются к одной линии. Кто-то сидит в Римоним, кто-то в Аялоне, кто-то в Цальмоне, кто-то в Бер-Шеве. На связи могут быть сразу десятки человек.

Для администрации это обычная телефонная система.

Но, думаю, она им тоже выгодна.

Все разговоры прослушиваются. Очень часто именно через вэиду сотрудники узнают то, что сами никогда бы не смогли выяснить. Арестанты обсуждают новости, слухи, конфликты, события в разных тюрьмах. Иногда люди сами, не замечая этого, рассказывают гораздо больше, чем следовало бы.

А для самих арестантов вэида — это целый мир.

Поэтому скрыть что-либо в тюрьме практически невозможно. Если где-то кто-то нарушил слово, кого-то обманул, попал в неприятную историю или произошло что-то серьёзное, через несколько часов об этом уже знает весь тюремный мир Израиля.

Но рассказать я хочу совсем о другом.

Я часто выходил на вэиду.

Разговаривал с людьми, которых никогда не видел. Мы знали друг друга только по голосу. Иногда общались месяцами, иногда годами.

Странное чувство.

Ты никогда не видел человека. Не знаешь, какого он роста, сколько ему лет, как выглядит его лицо. Но постепенно начинаешь узнавать его по одной только интонации. По голосу понимаешь, когда он смеётся искренне, а когда смеётся через силу.

Так я познакомился с Серёгой.

Он сидел в Бер-Шеве.

Очень весёлый человек.

Постоянно шутил, подкалывал всех, умел поднять настроение даже тем, кому было совсем тяжело.

Но чем дольше я его слушал, тем сильнее понимал: за этим смехом скрывается какая-то невероятная тяжесть.

Позже я узнал почему.

У Серёги был срок без даты.

Пожизненное заключение.

Не тридцать лет.

Не сорок.

Просто пожизненно.

Однажды кто-то спросил его:

— Серёга, если покажешь, где голова, руки и ступни… тебе ведь обещают заменить пожизненное, например, на тридцать три года. Тогда у тебя появится шанс однажды выйти на свободу.

На линии стало тихо.

Все ждали ответа.

И Серёга спокойно сказал:

— Пацаны… Я в тот день был настолько убитый наркотиками, что ничего не помню.

Он сказал это без истерики.

Без оправданий.

Без злости.

Тихо.

Спокойно.

И в этот момент я понял, почему его голос всегда казался таким тяжёлым.

Человек, который каждый день шутил и смеялся, жил с мыслью, что, возможно, никогда больше не увидит свободу.

Иногда за самым громким смехом скрывается самая глубокая боль.

И этому меня научил человек, которого я никогда в жизни не видел.

Я знал только его голос. Но иногда одного голоса достаточно, чтобы понять всю тяжесть человеческой судьбы.

Сегодня, спустя годы, я понимаю одну вещь.

Я не имею права судить Серёгу.

Не мне нести его крест и не мне отвечать за его жизнь.

Но и оправдать то преступление, которое он совершил, невозможно.

Оно было страшным.

Человек был убит и расчленён.

По словам самого Серёги, голову, руки и ступни спрятали в разных местах. Следствие много раз предлагало ему сделку: покажи, где находятся остальные части тела, и пожизненное заключение могут заменить определённым сроком. Тогда однажды появился бы шанс выйти на свободу.

Но каждый раз он отвечал одно и то же:

— Пацаны… Я тогда был настолько убитый наркотиками, что ничего не помню.

Правда это или нет — знает только он сам.

И, возможно, Бог.

Я не оправдываю его.

Не осуждаю.

Я просто рассказываю историю человека, которого никогда не видел.

Человека, чей голос годами звучал в телефонной конференции израильских тюрем.

Весёлый голос.

Смешливый голос.

И одновременно — голос человека, который понимал, что, возможно, свободы у него уже никогда не будет.

Иногда жизнь складывается так, что самое страшное наказание начинается задолго до смерти.

И, наверное, именно поэтому за самым громким смехом порой скрывается самая тяжёлая человеческая боль.