Другие берега

  Его завтрак  был прост - тарелка залитых яйцом вчерашних макарон, чашка  чая. Перед заводом не хочется ничего, достаточно чайку. Крепкого и сладкого. А макароны – это силы доработать обеда без мыслей о еде.
Насаживая их на вилку, он думал о недавней поездке в Сухуми. Море, солнце, шумные воскресные базары: арбузы,  облепленный осами виноград, связки красного перца, косицы чеснока, россыпи лука, помидоры, дыни, кукуруза. Под особым навесом дымят шашлыки.  В отпуске самое опасное  – к нему привыкнуть  и неудачно познакомиться. Так, что потом все вечера нетрезвые.  Из-за  Андреева, полярного лётчика. Обслуживает береговую линию, перевозит ящики с инструментом, проводит «ледовую разведку» фарватера. Человек,  лишенный чувства юмора, и поначалу кажется, что суровый. Волосы седые, но тело жилистое, худое, как у мальчишки. Роста невысокого. Лицо могло нравиться женщинам – тонкий нос, высокий лоб, хорошие зубы. Не курит.
Устроившись на лежаке, мгновенно засыпает. Поэтому обгорел. И каждый вечер тащил в ресторан:
-Хочу гостить. Не обижай отказом.
Выпивая, любит вспоминать. Не заботясь о том, насколько его воспоминания интересны другому.
В первый вечер Андреев рассказывал, как был в Москве ещё совсем мальчишкой. Зимой, в сорок седьмом году.  Поразительная память на даты, лишенные событий. Москва ему казалась одной, засыпанной снегом улицей. Серый снег, серые дома, серый день. На проезжей части буксует грузовик – улицы тогда песком не посыпали.
От снежной скучной столицы перешёл  к своей лётной службе. К эпизоду, когда он доставил в стан оленеводов керосин и…
-…ты не поверишь, арбузы!
- Откуда за Полярным кругом арбузы?
-И их спрашиваю, какие на севере арбузы? Они мне – крупные. Два ящика по четыре в каждом. Не поколоти.  Так эти дикари-оленеводы долго к ним не подходили. Они же,  как были дикарями, так и остались. Я разрезал, сам съел ломоть, а они боятся. Ешьте, дурни! Вкусно! Арбуз, действительно, сладкий. Не такие, как здесь, но вполне.
- Съели?
- Съели. И семечки потом, и корку.
Рассказывал Андреев про девчонку, которая запоминала всё, что прочла. Газетные статьи, журналы, книги,  даже инструкции. Его соседка по общежитию, дочь соседки. Могла запомнить и на слух.
-Раз ей прочтешь, она потом слово в слово. Вундеркиндка!  Я на память не жалуюсь, но перед ней снимаю шляпу. А мамка у неё женщина простая. Но сговорчивая. А это важный дамский фактор. Когда без капризов и тягомотины - всё рано потом соглашаются. Была ещё одна, такая же лёгкая на это дело. Узбечка в доме отдыха. Дом отдыха под Суздалем: речка, лодки, процедуры, танцы. И кормят нормально. В поселке магазин. Семьдесят седьмой год, июнь месяц.  Звали Гузаль или по-русски Галя. Читать любила. Откроет окошко, усядется на подоконник и читает. Так через окно и познакомились. Её отец знал самого Калинина. Он к ним в пионерский лагерь приезжал. Сама Гузель работала в театре,  реквизитные костюмы артистам подгоняла. С ней в доме отдыха,  в её комнате жила еще Верочка. Тоже ничего себе, но уж какую-то одну. Гузель первой оказалась.
Был Андреев и в Петергофе. В мае восьмидесятого.
-И что? И ничего. Да, вначале впечатляет - Самсон, струя, статуи золотые. А потом от фонтанов устаёшь и думаешь, а не выпить ли пива? 
Чем больше Андреев пил, тем больше вспоминал.  Как убирали «хлеб» на его родине в Полтаве. Это в  сорок девятом. Горы зерна, босые, отошедшие от войны весёлые бабы, среди них его мать.  Зерно лопатами в мешки. Тучи пыли, пыль оседает на потные бабьи тела. Мешки грузовиками и телегами везут на станцию. Андреев вначале сидел в кабинах, потом перебрался на телеги – не так жарко.
-А тётка, младшая сестра матери, была чемпионка района по бегу.  И был у неё секрет. Перед стартом просила Сталина. Мысленно: «Отец народов, помоги! Пошли мне силы!» Можно назвать это молитвой. Замуж не вышла. Но на танцы и посиделки ходила. Нравилось ей дышать чужим волнением. Люди разные. Как льдины. Это только кажется, что лёд одинаковый.  Ни хера! Разный он.
Чем больше Андреев  пьянел, тем болтливее становился. Но речь его оставалась внятной. Торопясь поделиться тем, что высвечивалось в его памяти коньяком, он прыгал с одного  эпизода на  другой, и порой было непонятно, что к чему относится. 
-Самое сказочное знакомство у меня было в Мурманске, в ресторане. Тоже в отпуске, на второй день. Одноместный номер, заказанный столик. Не столик, а натюрморт! Не хуже, чем в «Астории». Был в ленинградской «Астории»? А  я был. В шестьдесят девятом. Шампанское, две бутылочки красного, апельсины, шоколадка и орешки на тарелочке. Оркестр под сопровождение играет. А мурманскую звали Раисой.  Рая. Рай – в самую точку. Рай, а не женщина. Привыкла быть начальством -  чуть что, брови хмурит.  Но я тоже умею. И брови хмурить и быть послушным. Был, между прочим, у меня выбор. Самолет или трактор. Авиация или родные поля? Один раз иду и вижу - сидит у воды  наша новая фельдшерица. С голой  спиной, только лифчик. Меня не замечает. Подхожу:
 -Не возражаете, если присяду рядом?
- Возражаю.
- Почему?
- Вот если бы вы были летчиком…
-Понял, прошу прощения и удаляюсь. Вещи собирать, между прочим.
Так в лётное и поступил. Из-за неё. Стою у вагона на перроне Казанского вокзала. Проводы, чемоданы,  носильщики.  Вдруг крик: «Держите вора!» Вижу, вдоль нашего состава бежит мальчишка. Лавирует,  перепрыгивает через чемоданы и сумки. За ним гонится дядечка. За дядечкой семенит тётенька. Народ ещё не понял, никто мальчишку не хватает.  Делаю шаг и умудряюсь его зацепить за рубашку. Он крутится, пытается вырваться, я тихо и спокойно - отдай.  Он бросает кошелек, я отпускаю рубашку. Поднимаю и возвращаю подбежавшему дядечке  его денежки:
- Прошу.
- А зачем… Вы его… отпустили? В милицию надо...
-  А мне надо в Архангельск.
В семьдесят  третьем  у Андреева была зимняя рыбалка на озере Серебряное под Кемерово. 
-Я не особый любитель, просто пригласил начальник нашего авиаотряда. Отказываться глупо. Хожу, поглядываю, посмеиваюсь. Хрустит снежок, светит и греет мартовское солнышко. Где-то слышу, ругаются. Когда подошел, они уже почти дрались. Правда, оба были слегка, как мы с тобой.  Оказалось, что там, подо льдом, рыбина умудрилась схватить сразу два крючка. Мужики её и перетягивали, каждый к своей лунке.
В семьдесят пятом вездесущий Андреев познакомился с экскурсоводом Эммой. В музее. Возле картины «Партизаны Вильнюсского края».
- Странные в ваших краях партизаны. Больше на геологов похожи.
- Это почему же?
- Потому что, мой дядя был партизаном. И к нам по ночам приходил. Заросший, бородатый.  Некогда было бриться. А здесь какие-то студенты из стройотряда.   А художник,  который это нарисовал, не художник, а маляр.
Она обиделась. И поправила очки. Потом оказалось, что он её бывший муж, два года, как развелись. А вначале Эмма мне о самобытности таланта. Я ей о белых медведях. Она мне про Эрмитаж и Третьяковку, я о нехитрых красотах севера и ночных вылетах. Это мы после экскурсии. Потом гуляли по городу, потом поехали к ней домой пить чай. Хорошее название – «пить чай». Причём, можно действительно попить чаю. Заходим, а у Эммы на подоконнике на кухне веточки в кувшине. Самые обыкновенные.  Во дворе  площадка детская, старухи на скамейках дремлют. И что-то на меня нашло. Детское что-то. И Эмму  жалко вдруг стало. Говорю:
 - Знаешь, не хочу я твоего чая. Прости.
И ушел. До сих пор не жалею. Жалею, что с Верой Смирновой расстался. Вот об этом часто. Весна, я только что из армии. Знаю, что она меня ждала. Но по слухам, путалась с Бычковым. Сидим на пригорке, ветерок, гудят трактора, занятые осенней перепашкой. А мы заняты выяснением отношений. Глаза у неё грустные, полные любви. А я рвусь из совхоза, в лётчики. В училище. А могу и не рваться. Если со Смирновой сойдусь – прощай небо! Здравствуй трактор и пашня. И дети, которых Вера мне без счету нарожает.
-Так что, - спрашиваю, - у тебя с Бычковым было?
- Ничего. Только один раз с ним танцевала, – она берёт меня за руку.
Я высвобождаюсь:
- Этого достаточно.
- Почему?
- Потому только, что все это видели. А что не видели?
Так и уехал. Через шесть лет был в Харькове.  Улица Филатова, дом девять, квартира двадцать пять.  Идёт снег, я стою у окна. Гостил тогда у знакомого. Всего сутки. Вижу, Вера! Там, на площадке. С коляской, и ещё один с лопаткой к ней все время подбегает. Вот так. Кто был прав? А вот скажи, что лучше – летать свободной птицей или сидеть петухом в гнезде? Не старайся - нет правильного ответа. Давай выпьем ещё. За другие берега.
-Какие берега?
-За женщин.  Мы на этом, они на том. Подружки дней моих суровых, голубки дряхлые мои. За  женщин. За жизнь с ними и без них.
…Пора выходить. Безымянный герой «Других берегов» доел макароны, запил чаем, поставил  тарелку и чашку  в раковину. Вздохнул  и пошёл в комнату одеваться.