Перспектива так себе

Мысли неврастеника, из веселенького

Представьте себе этот деревянный ящик. Не символ, не метафору, а именно вещь — с грубыми швами, с сучками, которые проступят сквозь лак, когда земляная сырость примется за своё дело. Десять лет. Цифра смехотворно мала для вечности и нелепо велика для нашего нетерпения. Мы любим думать, что время — это целитель, но в данном случае оно — палач, только очень медлительный, с увеличительным стеклом в руке.

Сначала начинается самое обидное: исчезает рисунок. Тот неповторимый изгиб брови, который когда-то заставлял сердце биться чаще, расплывается, как акварель под дождём. Кожа чернеет, и в этой черноте есть нечто литературное, трагическое, но химия, увы, лишена вкуса к красивым сравнениям. Это просто сульфиды железа. Природа не знает пощады, но она также не знает и злобы; она просто перелистывает страницу, не прочитав её до конца.

Ткани превращаются в жидкость. Мерзкое, но честное слово — «кашица». Какая насмешка над той лёгкостью, с которой этот человек когда-то входил в комнату, поворачивал голову, касался пальцами корешка книги! Теперь пальцы — студень. Соединительная ткань ещё некоторое время хранит упрямство каркаса, но и она сдаётся, высыхая и сжимаясь в чёрные струны, будто у рояля оборвали все струны, кроме самых басовых.

Но самое завораживающее — это те, кто приходит следом. Не падальщики — слово грубое, кухонное. Скажем: соучастники. Личинки, грибы — эти маленькие алхимики, которые превращают гордость плоти в прах. Они не торжествуют, они просто работают. В их усердии есть нечто педантичное, почти школьное. Они не уничтожают — они переводят с одного языка на другой. С языка живого тепла — на язык перегноя, на котором говорят корни.

И знаете, что в этом процессе самое страшное? Не боль. Боль ушла на первой же минуте. Не пустота. Пустота — слишком громкое слово для того беззвучия, которое наступает. Самое страшное — это точность. С какой безупречной математикой энтропия вычитает из человека человека. Сначала душу — это быстро, как выдох. Потом личность — чуть дольше, пока живы те, кто помнит твой почерк. А потом остаётся только этот студень, чернеющий в ящике, и природа прилежно, без единой ошибки, делает из него то, чем он всегда был на самом деле: просто очень сложный и очень временный узор из углерода, азота и воды.

Мы думаем, что боимся червей. Нет, мы боимся, что черви окажутся правы. Что всё это великолепие — улыбки, остроты, ночные споры о Боге, вкус утреннего кофе — было лишь изощрённым способом существования этой самой кашицы, которой, как ни странно, было дано на время имя.

Перспектива так себе. Но в ней, если прищуриться, есть странное изящество. Как в шахматной партии, где одна сторона играет белыми фигурами из плоти, а другая — чёрными из времени. И всегда выигрывают чёрные, потому что у них нет совести и они не делают ходов впустую.

Когда через десять лет откроют этот гроб (если вообще кто-то догадается открыть), там не будет никого. Будет земля, немного костей, похожих на старую слоновую кость, и абсолютное, кристально чистое молчание. И в этом молчании — единственная правда, которую мы так и не научились произносить при жизни: всё уже сказано. Всё уже было. И ничего на самом деле не теряется, потому что терять — значит помнить, а помнить больше некому.

А насекомые выползают наружу, сушат крылья на солнце и отправляются искать следующий горячий источник белка. У них нет философии. У них есть только аппетит. И, глядя на них, начинаешь понимать, что, возможно, это и есть высшая мудрость — не задерживаться в том, что уже стало жидким.