Обманутые Крымом. Глава 55. Вытрезвитель

Часть, в которой проходит стажировку Лео, находится через забор от роты, где стажируюсь я. А в столовую наша рота ходит в часть к Лео. Так что видимся мы с ним ежедневно, причем по несколько раз на день.
Сегодня пурга, и я решил никуда не ходить, но ко мне в гости пришли Лео, Веня и Рома. Как радушный хозяин, я накрыл стол. Гости тоже пришли не с пустыми руками, так что в столовую можно на ужин и не ходить.
– Ужас, какое неправильное место, этот север, – сыплет словами Веня. – Ни осени, ни весны, ни вечера, ни утра нет. О чем только здешние мужчины говорят с женщинами при знакомстве, на первом свидании, ума не приложу!
– Нечего приложить, поэтому и не понимаешь, – шутит Лео.
По всему видно, что Веня завел бесконечно долгий разговор. К тому же его речь извергает поток повторений.
– Зато на севере загребают деньги лопатой, – говорит Лео.
Тут дверь широко раскрылась, и заглянул прапорщик Забелин, как всегда веселый и шебутной. Он придирчиво осмотрел нас, а потом изрек:
– Привет, алкоголята! Я-то думал, что они тут ведут нездоровый образ жизни, хотел к ним присоединиться, а они тут чай пьют! Детский сад!
– Так мы нальем, – радушно предложил Веня.
– Не травите мою душу, – преодолел искушение прапорщик. – Я сегодня с рулем, поэтому не пью!
Прапорщик исчез, а через минуту от щедрот своих принес нам банку вишневого варенья и буханку свежего белого хлеба. Веня, было, засомневался, есть ему или говорить, и решил совмещать два дела.
– Что ни говорите, – вещает Веня, хотя кроме него никто ничего и не говорит, – но север – это настолько колоритно! Да! Я разговаривал с телефоном, – не подумав, ляпнул Веня, – он обещает, что пурга завтра будет еще сильнее.
– С телефоном разговаривал? – встревожено переспрашиваю я. – А он с тобой? Так, Шарикову больше не наливайте!
– Знаете, – не обращая внимания на мои слова, продолжает, как ни в чем не, бывало, Веня, – а мне на севере понравилось. Здесь есть много плюсов. Например, упал и сразу можно приложить к ушибу лед! А еще в холод легко отличить умную девушку от не очень умной. Умная – она, в шапке, а дура – с прической!
Снова вернулся прапорщик Забелин. Он насупился, чтобы выглядеть деловым.
– Товарищ курсант, – обратился он ко мне, с самым что ни на есть серьезным видом, – который сержант Иванов, не желаете ли вы случайно поприсутствовать на вечерней поверке личного состава? Ах, не желаете? Я почему-то именно так и думал!
– Ну, если вы без меня не справитесь…
Забелин не выдержал, рассмеялся и удалился. Чего он заглядывал, я так и не понял. Может, правда, беспокоится, чтобы мы тут пьянку не устроили? Через минуту из коридора донеслась ругань прапорщика.
Сегодня он высказывается очень откровенно. Самое легкое слово, произнесенное им, было «скотобаза». Веня тут же, не проронив ни слова, выскочил из комнаты в коридор. Мы, понятное дело, последовали за ним.
– Товарищ прапорщик, – волевым голосом произнес Веня, – стремясь к простоте и доходчивости в своей речи перед военными строителями нельзя опускаться до примитива. Слово, оно ведь как пуля, вылетит – не поймаешь. Мы должны быть в авторитете у солдат, и, заметьте, без всякой матерщины! Что касается нетерпимости к инакомыслию…
Если раньше Веня проявлял склонность к непредсказуемым высказываниям, то теперь и его поступки вызывают удивление, так как предположить, что Веня сделает в следующую минуту, нельзя. 
– Чего, чего? – удивился Забелин. – Иванов, он у вас что, на самом деле, дурак?
– Нет, просто у него папа – генерал, – охотно ответил я.
После этой новости на прапорщика нахлынула тяжкая волна раскаяния. С чувством глубокого удовлетворения и исполненного долга Веня вернулся в комнату.
– Рома! – с порога возмутился Веня. – Ты уже «приворожил?»
– Кого? – невинными глазами смотрит Рома на Веню, хотя он, разумеется, понимает, к чему тот клонит. 
– Кого! Мою булочку! Вконец бессовестный ты человек, Рома.
Рома погладил тугой, как барабан, живот и флегматично сказал:
– Зато теперь можно существовать!
Веня откусил слишком большой кусок хлеба, намазанного вареньем, и на какое-то время замолчал. Я не мог не воспользоваться столь удобным моментом.
– Веня, ты, конечно, способен болтать до утра, но нам пора спать! Суровая и монотонная военная жизнь диктует нам свои неумолимые законы!
– Ну, раз уж нас гонят, будем собираться. Это абсолютно нормальная практика, когда тебе затыкают рот. Рома, в часть пойдем прямо или с приключениями?
После ухода моих приятелей, Забелин снова заглянул ко мне.
– Иванов, у тебя совесть есть? Ах, нет! Ты знаешь, я тоже пришел к такому же выводу! Предупреждать нужно, – хрипло говорит он. – Кстати, только у этого курсанта папа генерал?
– Нет, – улыбаюсь я, – в нашем взводе еще у одного курсанта папа тоже генерал.
Забелин больше ничего не говорит, удрученно качает головой и уходит. Я расстилаю постель и ложусь спать. На уме отчего-то все время вертится фраза: «Добрым молодцам урок».
Однако уснуть не удалось из-за нездорового смеха в коридоре за моей дверью. Это рядовой Михальчук напился до того состояния, что на ногах стоять уже просто не может. Вернее, он все-таки каким-то чудом на ногах держится, а должен был бы уже упасть.
Его все смешит, особенно серьезные лица прапорщика и сержантов, и он весело смеется, время от времени покачивая головой.   
– Ну-ка, ребятки, – сказал прапорщик сержантам, – помогите ему раздеться до нижнего белья. 
Сержанты, видимо, в отличие от меня уже знали, что происходит, и никаких вопросов уже не задавали, а сразу приступили к делу. Я с вопросами тоже воздержался, решив, что все равно сейчас все сам увижу.
Когда Михальчук остался в одном «кимоно» и белых тапочках, его под белы рученьки вывели из казармы и, оставив на свежем воздухе, закрыли дверь на засов изнутри. Температура снаружи сейчас минус тридцать пять градусов.
– Пойдем, курсант, чаю попьем, – предложил прапорщик.
– А как же он? – кивнул я головой в сторону входной двери казармы.
– Никакая холера его не возьмет, через час будет, как огурчик. Вот тогда впустим, накажем и поговорим. Поверь, у меня достаточно причин, чтобы обойтись с ним подобным образом. В общем, это не должно тебя удивлять или огорчать. А солдат должен в полной мере осознать свою неправоту. Сам!
Отрезвел солдат гораздо раньше – он бегал, шумел, ругался, прикрывая руками от мороза свое драгоценное место, потом угрожал, потом просил его простить и просто впустить его в роту.
Через сорок минут прапорщик Забелин сжалился, и дверь открыли. Правда, перед этим специально выстроили роту, чтобы они посмотрели на своего товарища. Товарищ прижался к батарее, втянул голову в плечи и дрожал всем телом.
– В следующий раз, – назидательно изрек прапорщик, – тот, кто из вас решит привести себя в нетрезвое состояние, так легко не отделается! Дежурный по роте!
– Я! Ефрейтор Калитвинцев, – отозвался дежурный.
– Как согреется этот пьянчужка, пусть наденет мундир и явится пред мои светлые очи в канцелярию роты. Я ему сделаю вливание, чтобы он не посмел больше пьянствовать на службе. Поприсутствуешь? – спросил у меня прапорщик.
– Нет. У меня свидание, – улыбнулся я.
– Тогда не смею задерживать. К тому же, если честно, то мне привычней и сподручней беседовать без посторонних глаз и ушей. А тебе приятного отдыха! Ох, молодость, молодость! Где мои 22 года?
Прапорщик сокрушенно покачал головой и направился в канцелярию, а я, надев верхнюю одежду, поспешил на свидание с Изольдой. Проходя мимо канцелярии, я увидел прапорщика, который углубился в чтение передовицы газеты «Правда».
Вернулся я очень поздно и застал неугомонного прапорщика, отчитывавшего дневального, который спал, стоя на тумбочке.
– Ночью на тумбочке спится, понятно, хорошо, это я понимаю. Но вы учтите, кто попадется еще раз, разбужу раз и навсегда. Так и зарубите себе насовсем, понятно?    
Солдат виновато молчит, а я улыбнулся и проследовал в свою каморку, чтобы лечь спать.