Глава 69. Мы с Димкой пишем письмо

Дима выглядит так, словно его с креста сняли. Он даже похудел (и это при его-то худобе), посерел и весь сник.
– Командир, – шутит по этому поводу КорС, – ты не замечаешь, что твой подчиненный Снигур выглядит потрясенным? А тебе до него и дела нет? Или это ты его так потряс за неуспеваемость?
Дима действительно в последнее время как-то заметно сдал в учебе. И вот, когда мы с Димой остались в спальном помещении вдвоем, я его прямо спросил, что это с ним происходит?
Оказалось, что его любимая девушка (с которой он вместе, между прочим, с самого детсада), написала, что их отношения умерли. Причин, правда, не объяснила.
Миша Кальницкий в подобной ситуации сказал бы: «Ну и здорово! С чем я тебя и поздравляю!», но я ведь не Миша.
– Слушай, Дима, а ты напиши ей еще раз, расскажи ей о своих чувствах, раз уж не можешь ее забыть. Попытка не пытка.
– Я бы написал, но в голове пусто, ничего не держится, – тяжело вздохнул Дима, дрожащим голосом. – Я уже две недели думаю, думаю, уже голова от этого болит. Может, поможешь?
– Ладно, – легко согласился я. – Садись и записывай.
– Что, правда? – обрадовано спросил Дима, тронутый моим участием, и мгновенно оживился. – А то я уже ничего не соображаю.
– Правда. Приступаем. Как ты там ее называешь? Вот, пиши далее. Света тебе и радости, мира и благоденствия. Верных друзей хороших, солнечных дней в судьбе. Написал? Ну, ладно, ладно, это я пошутил, чтобы тебя развеселить, – невозмутимо продолжил я. – Все последние годы я жил надеждой, мечтами и тревогой. Больше всего на свете я хочу быть с тобой, потому что люблю только тебя.
– Не гони, – не очень вежливо перебил меня приятель.
– Помалкивай. Я люблю тебя всем сердцем, всей своей кровью.
– И всеми внутренними органами, – запротестовал и перебил меня Дима, но вдруг успокоился.
– О! У тебя уже и чувство юмора проснулось, – с жестокой иронией заметил я. –  Если так и дальше пойдет, то может, допишем письмо, да и выбросим его к лешему? Нет? Сейчас у меня внутри все кипит. Ни днем, ни ночью не могу забыть тебя. Все время я думаю только о тебе, потому что ты – главное в моей жизни. Передо мной все время твои серые глаза.
– Зеленые, – мягко поправил меня Дима, с нежностью вспоминая свою девушку.
Серые глаза у Новеллы, поэтому я так и сказал.
– Уверен? Пиши зеленые, спорить не стану! Мне лично никакой разницы, – кивнул я с равнодушным лицом. – Как жаль, что мы не рядом. Если бы ты могла заглянуть в мои глаза, ты бы поняла, что и тебе нужен только я! Больше никто тебя не будет любить так, как я. А ведь еще не поздно все изменить. Как гулко бьется сердце в моей груди, неужели ты не слышишь, не чувствуешь этого? Я люблю тебя! Не могу свыкнуться с мыслью, что нам не быть вместе.
Из-за колонны появилось вытянутое и непривычно бледное лицо ротного. Вид у него слегка опешивший.
– А, так это вы письмо сочиняете, умники? – с облегчением бросил он и ушел. Вопросов больше задавать он не стал.
– На чем мы остановились? Ах, да! Я не замечаю солнца, для меня умолкли птицы, нет ни восходов, ни закатов, нет звезд на небе. Потому что нет тебя. Как я смогу жить без тебя? Столько лет мы были вместе, я и подумать не мог, что мы можем расстаться. Неужели ты сможешь без меня? Я без тебя точно не смогу. Люблю тебя, единственная, родная, ненаглядная, милая моя. Слушай, Димыч, ты хоть какое-нибудь совместное воспоминание расскажи, чтобы вставить его в письмо.
– Мы с ней любили рассветы встречать у железнодорожного моста. Я набрасывал ей пиджак на плечи, а ей нравилось на цыпочках ходить по рельсам, – вздохнул Дима.
– Вот и напиши об этом. Прислушайся к собственным чувствам.
– Как это прислушаться? – непонимающе смотрит на меня Дима.
– Слушай, кто из нас влюблен, я или ты? Сердцем, сердцем! Ну, ладно, пиши далее. Я так мечтал, что мы всю жизнь, нет лучше просто, я так мечтал, что мы снова будем встречать рассветы, как раньше, помнишь? Будем жить, любить и верить, растить наших детей, а потом встречать внуков. Мне было так спокойно, потому что и мысли не допускал, что мы с тобой можем расстаться. Мне так страшно теперь. Знаешь, я ведь считал себя крепким, сильным человеком, но теперь я, если честно, выплакал все слезы, отпущенные мне на всю жизнь. Я так хочу быть вместе с тобой!
– Может, не надо про слезы? – с сомнением смотрит на меня Дима.
– Пиши, лишними не будут. Женщины эмоциональны. Она будет читать это не умом, а сердцем, понял? Чего расселся? Пиши, давай. Так: я пытаюсь успокоить сам себя, но не могу найти никаких утешительных слов. Я и раньше знал, что люблю тебя, и буду всегда любить только тебя одну, – я, прикрывшись, зевнул, на что Дима обижено сказал:
– Как ты можешь в такой момент?
– Пиши, Ромео. Но только теперь я понял, как сильно я тебя люблю. А память не дает уснуть, все время везде я думаю только о тебе. Каждую свободную минуту я смотрю на твою фотографию, хотя и так прекрасно помню твои любимые черты, перечитываю по сто раз твои письма. Я убит тоской, даже голос стал какой-то дребезжащий, неуверенный.
– Что, правда, что ли? Я произвожу такое впечатление?
– А то! Как я радовался, что мы нашли друг друга, что у меня есть ты! Как же я теперь буду без тебя? Если бы ты только знала, как мне плохо без тебя, и сколько в моей душе нерастраченного тепла, которое предназначено тебе одной. Смотрю на твое фото, на то, где ты улыбаешься (у тебя есть такое?), и мне не верится, что ты больше не будешь мне дарить свои улыбки и свет. Вот пишу, а на глаза наворачиваются слезы. Стыдно в этом признаваться, но это правда. Я жил как мальчишка, а теперь вдруг сразу повзрослел. Я сберегу твои фотографии и письма, и даже если нам не суждено быть вместе, я пронесу их через свою жизнь. И на них ты будешь улыбаться мне прежняя, и для меня ты не постареешь никогда. Ну, а я отдам себя всецело службе, солдатам, потому что я однолюб, и не смогу полюбить никого другого, кроме тебя. Я гляжу на звезды, стоя в карауле, а вижу не их, а твои глаза. Я видел вишни в белом цвету, а вижу тебя в свадебном платье.
– Подвенечном, – машинально поправил меня приятель.
– Что? – удивился я.
– У нас говорят не в свадебном, а в подвенечном платье, – объяснил Дима.
– Пиши в подвенечном, – разрешил я. – Как я теперь жалею о том, что провел с тобой меньше времени, чем мог; что написал тебе меньше писем, чем мог; что звонил тебе не так часто, как мог. Но знай, что у тебя на Земле есть преданный, верный, любящий друг, который никогда не забудет ничего из того, что было между нами и всегда готов прийти к тебе на помощь. Пойми, имя ее напиши, так как люблю тебя я, тебя никто любить не будет. Ты, имя напиши, моя незаживающая рана. Чего не пишешь?
– Лист закончился, – поднял голову Дима. –  Только одна строчка осталась, что написать?
Листы для писем у Димы специальные – размер меньше тетрадного, одинарные, цветные, а сверху изображен фасад симферопольского главпочтамта.
– Что-нибудь такое же банальное: жду привета, как соловей лета! Не подходит? Ну и ладно. Тогда пиши так: люблю, люблю, люблю, вечно твой, – я фыркнул, так как вспомнил письма отца Федора, – Дима. Подпись, дата. Хоть бы спасибо сказал, что ли? Услуга почти неоценимая!
– Пока не за что, – не очень вежливо отказался мой приятель.
– Ладно, утремся, – сказал я, понимая, что совесть Димы пока молчит. – Герои не ищут наград!
– Ладно, так и быть, давай, поцелую тебя в уста медовые, – на этот раз долго раздумывать Дима не стал. – Симона, где они у тебя?
– Они у него чуть пониже спины! – веселится КорС. – Симона, подставляй! Да не торопитесь, я сейчас фотоаппарат возьму!
– Да ну вас обоих, – пожалел я о том, что потребовал благодарности, – куда подальше!