Глава 71. Мы с Димкой снова пишем письмо

Я как раз читал только что полученное письмо от Изольды, когда появился Дима и прервал мое занятие.
– Толик, давай еще письмо моей девушке напишем, – попросил он.
– Не хочу, – с ледяным хладнокровием отказал я ему.
После моего отказа мы целую минуту, молча, рассматривали друг друга. Дима вдруг насупился и загоревал, беспомощно глядя на меня. При других обстоятельствах я бы непременно рассмеялся бы.
– Впрочем, ладно. Только я хотел тебе объяснить, что не надо перебивать людям удовольствие, – назидательным тоном объяснил я. – Имей терпение.
– На будущее учту, – покорно и чуть запоздало, заикаясь на каждом слове, согласился Дима. Ощущение такое, будто мои слова привели его в чувство.
Я дочитал письмо и как бы с неохотой, без особого желания сказал:
– Пиши уж. Я так жду твоего письма, а его все нет и нет. У меня, конечно, уйма недостатков, но я исправлюсь. Я так люблю тебя, что готов на все. Хочешь, ограблю сберкассу? Шучу я, шучу! Дима, а ты, правда, ради нее готов на все? Тогда пиши. Я люблю тебя, и ты люби меня! Ты для меня милее, роднее всех! Да ведь мы и знакомы с тобой с самого детства, я рос с мыслью, что ты моя половинка, что мы предназначены друг другу, это навсегда, а по-другому и быть не может. Вчера я был в увольнении, выехал за город и, найдя поле, улегся на траве и весь день так и пролежал, глядя в небо и думая о тебе. Я не могу без тебя, неужели ты этого не чувствуешь? Я вспоминаю твои нежные, милые руки, которыми ты ласкала меня, перебирая мои пряди.
– Ну, это ты слишком. Какие пряди? Я же с 16-ти лет почти лысый.
– Согласен. Что плохо, то плохо. Про пряди вычеркни. Я мысленно перенесся к тебе, пытаясь представить, где ты сейчас находишься, что делаешь, и что я в это время нахожусь рядом с тобой. Вчера весь день мое сердце билось рядом с твоим сердцем, как ты не почувствовала этого? Или ты и правда разлюбила меня? А мне так хочется верить, что это просто недоразумение, блажь… Ладно, про блажь тоже вычеркни! И это скоро пройдет. Ты ведь моя первая и единственная любовь. Ты моя – первая и единственная! Я сам не свой все эти дни. Скольких девушек перепробовал, а все не то!
– Ты что? – не мигая, смотрит на меня Дима расширившимися от удивления глазищами.
– Этого можешь не писать, это я проверяю, не уснул ли ты. Слушай, а вы песен вместе не пели, случайно? – спрашиваю я его.
– Пели и не раз, – задумчиво отвечает Дима.
– Вот и напиши об этих воспоминаниях. Сам можешь написать?
– … Написал. Теперь что?
– Пиши. Растаяли снега, полыхает листва, скоро лето, но в моем сердце зима. Мне плохо без тебя. Мне одиноко, неуютно и нерадостно. Я очень люблю тебя. Я очень-очень люблю тебя! Поверь мне, я сделаю тебя счастливой, я отдам тебе себя всего без остатка. Я посвящу свою жизнь тебе, и ты сама вовек не захочешь расстаться со мной. Подари мне шанс все исправить, хотя я и не понимаю, в чем моя вина. Мне так хочется превратить наш дом в уютное гнездышко для тебя и наших детей! Я буду любить тебя, верно, всегда, всегда.
Дима покосился на меня, но на этот раз ничего не сказал.
– Прошу тебя, подумай еще, ведь своим решением ты делаешь меня несчастным, а ведь это не на год, не на два. Это, может, навсегда.
В кубрик вошел Миша с квадратными от удивления глазами.
– Тьфу ты, – сплюнул он в сердцах, – Толик, я подумал, что ты с ума сошел!
– Нашел, о чем подумать, – дурачусь я, – нет бы, подумать, что я приволок в роту таксофон и подключил его прямо здесь!
– Положим, я именно про таксофон и подумал, – отвечает Миша, – меня удивило, что ты плачешься о том, какой ты несчастный. А это так не похоже на тебя!
Я улыбнулся, а сам подумал о том, что я хороший актер, раз по моему виду никто не догадался, как трудно я переживал расставанье с Новеллой. Это ведь не просто расставанье, это настоящий удар судьбы.
– Миша, ты не мог бы, – вдруг настойчиво спросил Дима.
– Мог бы, мог, еще как мог бы, – подтвердил Миша, – и по шее мог бы, и между глаз! И под зад коленом тоже мог бы! Настаиваешь?
– Миша, – улыбаюсь я, – не мешай. Дима, а ты не отвлекайся и пиши. Если так выйдет, то когда-нибудь ты обязательно придешь к выводу, что я был прав, когда утверждал, что никто тебя не будет любить, как я! Какая боль, как у меня все горит внутри, если бы ты знала. Конечно, рано или поздно я привыкну к этой непреходящей боли, но сейчас у меня просто больше нет сил. Сколько бессонных ночей уже сменились рассветами, а мне не становится легче.
– Толик, ну ты и фальсификатор, – смеется Миша, а потом, не дожидаясь моего ответа, ищет что-то в своей тумбочке.
– Не руби с плеча, подари мне надежду, и я буду ждать тебя столько, сколько потребуется, я ведь действительно люблю тебя. Как жаль, что я не могу написать песню о нашей любви, не могу нарисовать прекрасную картину, но я очень-очень люблю тебя. Сколько чудесных минут было у нас с тобой, сколько смеха, радости и нежности! Неужели этого больше уже не будет? Неужели это уже никогда не повторится? Без тебя пусто, но ты знаешь, мне сегодня приснился сон (я задремал перед самым утром), что ты рядом со мной! Постой, подожди, не торопись отказываться от меня, это ведь сделать несложно. Если не любишь.
– Она хоть объяснила тебе причины разрыва, – снова вмешивается Миша. – Нет? Поверь мне, Дима, загуляла она и все! Толик, ну хоть ты ему это скажи! Вернется она, как пить дать! Вернется, как миленькая, вот вспомнишь мое слово! Надо же, еще и цену себе набивает!
– Как ты можешь? – вскричал Дима, и в сильнейшем волнении вскочил с места. Правда, дальше этого дело не пошло. В смысле на большее решимости у Димы не
хватило. Миша только посмеялся и ушел, наконец, по своим делам.
– Подумай еще, я ведь люблю тебя столько лет! Только я не понимаю, как и почему я не смог уберечь свою любовь? Не молчи, напиши мне хоть несколько слов. Обещаю, я оставлю тебя в покое, не буду напоминать о себе, не стану мешать твоему счастью, я ведь так хочу, чтобы ты была счастлива. Пусть даже и не со мной. Только напиши мне. И я приму все и не стану клясть ни тебя, ни судьбу. Буду жить, как живется, год за годом. Но знай, я не смогу забыть тебя никогда. Мое сердце всегда настежь распахнуто для тебя, я всегда жду тебя и бесконечно рад тебе.
– Слушай, Толик, – отрывается от своей писанины Дима, – как ты можешь так хорошо это чувствовать и понимать? Я чувствую все именно так, только слов подходящих найти не могу. А слушаю тебя, и все складывается так, как если бы я сам это написал! Можно подумать, что у тебя самого несчастная любовь, но все знают, что это не так. Уж кому и везет в амурных делах, так это тебе!
Я не стал объяснять приятелю, что то, что видит он и другие, это вовсе не любовь.
– Не отвлекайся, – только и сказал я, – время идет. Прочтешь столько книг, сколько я, тоже сможешь сам подобные письма сочинять. От одной мысли, что мы можем не быть вместе, меня охватывает ужас. Я все острее ощущаю, как мне тебя не хватает! Для чего стоит жить? Я теперь знаю, только для любви! Только для любви! А моя любовь это ты, и другой уже не будет. Услышь, молю тебя, услышь тихий голос моего сердца! Оно взывает: «Я люблю тебя, имя…»
– Толик, ты бы уже мог и запомнить, ее зовут Галя, – обижено говорит Дима.
– Главное, чтобы ты это помнил и не перепутал, – смеюсь я над Димой. – Я не могу без тебя! Мое сердце скоро поседеет от невыносимой муки.
– Как это, сердце поседеет? – снова оторвал от написания письма Дима.
– Пишите, юноша, я же вас учил, женщины думают чувствами, а не умом! Эх, плохой ты ученик, не превзойти тебе своего учителя, меня, то есть. Пиши. Ты когда-то выбрала меня, и это не было ошибкой, я для тебя самый лучший на всем белом свете. А если нет, то я стану таким, непременно стану! Без тебя каждый день все трудней, а сердцу все больней. Ого! Это что, я уже стихами заговорил?
– Это не стихи, предложения заканчиваются глаголами. Но, во всяком случае, рифма.
– Каким беспечным я был. Но ведь я и в мыслях допустить не мог, что ты вот так возьмешь и бросишь меня. Как жаль, что я понял, что такое возможно, слишком поздно. У меня нет обиды на тебя. Твой образ навсегда останется для меня светлым и чистым. А ведь я был уверен, что ты – моя судьба, и что наша любовь на всю жизнь! Ну что, место еще есть? Ну, допишешь сам, слюней больше: люблю, люблю, люблю, понял? Так, чтобы растопить лед обиды, если она у твоей возлюбленной есть. Но не переусердствуй. Чрезмерно это тоже плохо, а то будешь выглядеть слишком уж жалким. Теперь так, – выпрямился я, – пора оставить притворство и честно сказать мне, почему вы расстались. Иначе вся эта писанина смысла не имеет, не по тем мишеням бьем. Впустую, мимо.
– По тем, – промямлил Дима.
– Что ж, – благостно заявил я, прикинувшись, будто верю, – тебе виднее.
Перед сном Миша повернулся в своей кровати ко мне лицом и сказал:
– Толик, хочешь добрый совет? Знаю, что ты в советах не нуждаешься, но все-таки. Оставь ты Диму в покое. Между нами говоря, подруга его нагуляется и явится безо всяких ваших писем, без этих нежностей телячьих, спорить могу!
– Миша, я больше не спорю, забыл? – устало отмахнулся я.
– Да помню я, помню, ты зарекся спорить. Но ты хоть просто запомни то, что я тебе сейчас сказал.
Это я ему тут же с легким сердцем пообещал. После этого Миша с чувством выполненного долга и с чистой совестью отвернулся от меня и мирно уснул.