Помню...

Откинувшись на дощатую спинку лавочки, вкопанной у ограды палисадника, сидел старик. Сидел -  и молча смотрел на пустынную деревенскую улицу. Рядом с ним на лавочке лежал отстёгнутый ножной протез – деревяшка, выдолбленная из цельного куска аккурат под короткую, немного ниже бедра, стариковскую культю. Из нижней части деревяшки торчала металлическая труба с резиновым набалдашником на конце (хотя в детстве доводилось мне видеть и протезы, сделанные из дерева целиком – тяжёлые и, как в те времена говорили, колченогие). Такие вот были после войны у безногих ветеранов Великой Отечественной приспособления для ходьбы – не чета нынешним, на которых и бегать можно, и даже спортом заниматься. Впрочем, не о протезах речь...

А за спинкой лавочки, на которой сидел старик, виднелся костыль, прислонённый к ограде палисадника: видимо, передвигаться на таком протезе без помощи костыля было просто невозможно...

И ещё я обратил внимание на то, что на старике всегда был надет потёртый коричневый пиджачок, на котором можно было разглядеть несколько орденских планок с сильно выцветшими лентами: их, планок, было не очень много, но они были...
Я лишь несколько раз видел этого человека: сначала утром, когда, свернув со скоростной трассы, медленно проезжал по той самой пустынной и единственной в деревне улице к озеру, чтобы порыбачить, а затем вечером, возвращаясь обратно. Можно было подумать, что он, старик, в течении всего дня никуда с этой самой лавочки и вовсе не уходил.

Тем давним летом на этом озере я побывал всего-то раз пять или шесть, а потом ездить туда перестал: и от города, где я тогда был в отпуске, до озера было довольно далеко, да и рыба там клевала – так себе. А потом и отпуск мой закончился. И с тех пор бывать в тех местах мне больше не доводилось никогда.

Память – странная штука. Человек иногда начисто забывает то, что, казалось бы, у него не получится забыть даже при желании. Но – со временем – забывает: видимо, мозг всё-таки как-то оберегает нашу психику, очищая память, а заодно – и совесть, от того, что их отягощает. И наоборот: даже спустя годы и десятилетия из каких-то запылённых, заброшенных, давным-давно погружённых в беспросветную тьму закоулков нашей памяти вдруг всплывает такое, что просто диву даёшься: как это? откуда? да разве это со мной было?!

Да было, было... И – с тобой...

Не могу объяснить, почему, но того одноногого старика, сидящего на лавочке у цветущего палисадника, я за прошедшие с тех пор три десятилетия не забывал никогда. Разумеется, я не вспоминал его каждый Божий день, но он будто бы постоянно присутствовал в моей памяти, а значит – и во мне, в моём естестве. Он, этот старик, пусть и редко – может, два или три раза в год (честно сказать, я никогда этого не считал и не запоминал) - всплывал в моём воображении в самые разные моменты моей жизни. И чем больше проходило времени, чем старше я становился, тем всё чаще я вспоминал этого моего знакомого незнакомца. И всё чаще начинал пытаться представить себе, о чём часами напролёт думал тогда тот старик, изо дня в день глядя на деревенскую улицу, о чём он вспоминал. Или - что пытался забыть. Войну – будь она трижды проклята? Разрушенную родную деревню, в которую он вернулся с фронта калекой? Или как вместе с односельчанами – женщинами, стариками, детьми – восстанавливал из руин свою малую родину? А может быть, думал о своих детях и внуках, переживая о том, как сложится их жизнь в то непростое для страны время «лихих 90-х»? Или обо всём одновременно?

Я не знаю этого. И не узнаю уже никогда. Но зато твёрдо убеждён в том, что человек, чей образ навсегда прописался в моей памяти, прожил свою жизнь недаром. И ему было что вспомнить. Как и что постараться забыть, наверное, тоже...

А теперь, судя по всему, настало время, когда и мне уже пора бы присесть на лавочку, как тому старику: ведь мы с ним, тогдашним, теперь ровесники. Ну, или почти ровесники... Присесть - и посмотреть... нет, не на пустынную деревенскую улицу, а на прожитую жизнь. И подумать о том, что ещё я должен и что могу сделать – для моей семьи, для моей страны.

Тот старик имел право целыми днями, в тишине и покое, сидеть возле своего цветущего палисадника: он его, это право, заслужил.

У меня такого права пока нет.