Обманутые Крымом. Глава 78. 22 апреля

Подполковник Хван после рапорта замкомвзвода Уварова хитро улыбнулся и спросил:
– Товарищи курсанты, сегодня у нас на календаре 22 апреля, кто из вас может рассказать что-либо интересное, связанное с этой датой?
Первым поднял руку Вася, удивив этим многих, если не всех.
– Разрешите, товарищ подполковник? Курсант Россошенко, – солидно начал Вася. – 22 апреля 1870 года в Симбирске, сейчас это Ульяновск, родился Владимир Ильич (Ульянов) Ленин.
Преподаватель собирался присесть, но после Васиных слов передумал, сразу подобрался, стал серьезным и ответил:
– Хорошо, товарищ курсант. Присаживайтесь. Если вы не возражаете, то оценку вашу я озвучу позже.
Вася ни капельки не сомневается, что это будет отличная оценка (это написано на его лице), и охотно соглашается. Преподаватель ждет, и тогда руку поднимаю я.
– Слушаю вас, товарищ сержант, – кивает Хван.
– В этот день в 1330 году по приказу французского короля Карла V было начато строительство крепости Бастилия, которая должна была защитить Париж от нападения англичан. Однако это строительство было завершено только через два столетия.
Преподаватель молчит, я воспринимаю его молчание, как разрешение продолжать и говорю.
– У Бастилии было восемь башен высотой 30 метров, а крепостные стены окружал ров с водой шириной до 25 метров. Уже в ХVII веке, во времена кардинала Ришелье, Бастилия стала государственной тюрьмой. Таковой она оставалась до Французской революции, когда ее захватили штурмом, а узников освободили. День взятия Бастилии стал во Франции национальным праздником.
– Хорошо, товарищ сержант, – улыбается подполковник Хван, – а вы можете назвать точную дату взятия Бастилии?
– Так точно, товарищ подполковник. Это 14 июля 1789 года, то есть в этом году будет отмечаться 200 лет взятия Бастилии.
– Очень хорошо, садитесь. Курсант Королев, вы хотите что-то добавить?
– Никак нет, я хочу сказать совсем о другом событии, которое связано с 22 апреля. Во время Первой Мировой войны возле Бельгийского города Ипр на 6-километровом участке фронта немцы впервые применили ядовитый газ. За 5 минут на французов было выпущено 180 тонн хлора. Из 15 тысяч отравленных солдат и офицеров треть погибла. Через два года в этом же месте немецкая армия использовала другой газ – горчичный. По названию города он получил название иприт. Вообще же за время той войны было применено более 100 тысяч тонн ядовитых веществ. Пострадало более полумиллиона человек, погибло более 30 тысяч.
– Блестяще, товарищ Королев, просто блестяще, – просиял преподаватель. – Сегодня мы с вами будем повторять боевые отравляющие вещества. Товарищ Королев словно угадал тему нашего занятия. Королев, вам пять. Сержанту Иванову тоже пять, а курсанту Россошенко четыре.
– Как четыре? – в недоумении спрашивает Вася.
– За что Иванову пять? – возмущается КорС и надменно смотрит на меня.
Привычка и натура Королева берут свое. Глядя на него, я подумал, что вечно он стремится доказать свое превосходство. Преподаватель немного подумал и сказал:
– Товарищ Иванов очень точно рассказал о Бастилии, ее строительстве, назвал даты. Впрочем, пусть всем троим, будет по пять. Согласны?
Королев хоть и недоволен, но молчит. Вася тоже успокоился, и подполковник Хван перешел к теме занятия. Миша довольно громко говорит о том, что в войсках с КорСа его спесь, как рукой снимет. А, может, и ногой тоже.
– Что в сердце, то и на языке, – вторит ему Дима.
В этот же день, находясь в увольнении, у самого главпочтамта я глянул на часы и столкнулся с каким-то парнем. Он тоже отвлекся на секунду, но этого хватило, чтобы мы столкнулись. Из его рук на землю упали какие-то книги. Когда он повернулся ко мне, оказалось, что это Батя!
– Симона, ты? – обрадовался он. – Привет, дружище!
– Здорово, Батя, – поприветствовал я его крепким рукопожатием и, наклонившись, поднял две из упавших книг. – «Букварь для городских школ», – с удивлением прочел я вслух. Букварь был 1933 года издания, вторая книга тоже оказалась тоже букварем, только 1931 года.
– Удивлен? – смеется Батя. – Видишь ли, в 1920-30-е годы в нашей стране боролись с неграмотностью взрослых, поэтому издавали отдельные буквари для колхозников, железнодорожников, лесорубов, красноармейцев. По этим букварям учили читать и писать не только их самих, но и их детей. А еще эти буквари учили бороться с «врагами трудового народа». В частности, колхозники должны были стеречь кулаков.
Я раскрыл наугад страничку букваря 1931 года и прочел: «Колхозники – гоните кулаков. Они рады промахам нашим. Они наши враги. Кулаки – наши враги. Их надо гнать из колхоза». Дальше шло стихотворение «Как кулак поджег колхоз», но я его читать не стал, а, захлопнув этот, раскрыл второй букварь и прочел следующее: «… завод имени Ленина объявил борьбу пьянству… Пьяница вредит производству. Среди пьяниц больше всего прогульщиков, лодырей. Среди детей алкоголиков много идиотов и больных». Забавно.
– Знаешь, Толик, а я ведь собирался при случае тебе показать один из этих букварей, – и Батя вынул из-под мышки еще один букварь и развернул его на первой странице, – прочти внимательно. Найдешь разницу с тем букварем, по которому учился ты сам?
Я внимательно стал рассматривать страницу. Даже, если бы Батя и не предупредил меня об отличие, я бы и сам заметил это несоответствие с моим первым букварем. Крупными буквами написано: «Мы не рабы, рабы – немы». Но ведь я прекрасно помню, что меня учили по букварю, в котором было написано: «Мы не рабы, рабы – не мы». Там «не мы» было написано раздельно! И означало оно, что рабы не мы, а кто-то другой! А здесь…
– Достал по случаю, – похвалился Батя. – Уже сейчас их найти не просто, а скоро это вообще будет дефицит.
– Думаешь? – усомнился я. – А это у тебя что?
Батя развернул бумажный пакет и показал мне школьную фуражку 1950-х годов. Похоже, он собирает уже и старую одежду.
– Точно, – кивнул он. – Вот, что это, по-твоему?
– Школьная фуражка 50-х годов.
– Ошибаешься! – восторженно говорит Батя. – Это фуражка гимназиста Первой киевской гимназии! Видишь на кокарде римскую цифру «I»? Из-за этой цифры гимназистов этой гимназии называли «карандашами».
– Среди них, в частности, были: Михаил Булгаков, Николай Зеров, Константин Паустовский, авиаконструктор Игорь Сикорский, – перебил я Батю.
– Мечтаю найти самую первую школьную форму, образца 1834 года. В том году Николай I подписал закон, по которому преподаватели и ученики средних учебных заведений должны были носить цивильные мундиры. Форма гимназиста состояла из длинного суконного пиджака с серебряными пуговицами, брюк, кожаного ремня с металлической пряжкой и фуражки с номером гимназии на кокарде.
– Очень похоже на советскую школьную форму 50-х годов.
– Так и есть. Наша форма отличалась от гимназической только пионерским галстуком или комсомольским значком. Хотя нет, на кокардах уже не писали номера школ. Кстати, ты упрямо датируешь эту форму пятидесятыми годами, но на самом деле это одежда образца 1948 года. Тогда же возобновили раздельное обучение мальчиков и девочек.
– Слушай, – заинтересовался я, – а какую форму носили гимназистки?
– Ну, ты, Толик, даешь! – во все горло рассмеялся Батя. – Все твои одноклассницы, как одна, носили форму гимназисток образца 1896 года!
– Как? То есть, классическое платье коричневого цвета с длинными рукавами, черный повседневный и белый фартуки это все родом еще с дореволюционных времен?
– Именно, друг мой, именно! Банты тоже оттуда. Кстати, эта форма не нравилась девочкам и тогда. Например, она очень раздражала ученицу киевской Фундуклеевской гимназии Анну Горенко. Высшее образование предполагает овладение новыми знаниями. Так о ком я говорю?
– О будущей поэтессе Анне Ахматовой.
– Ага. Смотрю на тебя и вижу подтверждение этого неказистого тезиса! Почему-то изменения школьной формы никак не отражались на одежде девочек. Во время хрущевской «оттепели», точнее в 1962 году для мальчиков ввели серые шерстяные костюмы с четырьмя пуговицами, без фуражек с кокардами, без гимнастерок и поясов с металлическими пряжками, на которых была изображена раскрытая книга. Но шерстяная форма оказалась жаркой, непрактичной, поэтому ее в 1973 году заменили на полушерстяную. Ну, а в прошлом году ученикам некоторых школ в порядке эксперимента разрешили отказаться от обязательного ношения школьной формы. Таких школ стает все больше и больше. Я уверен, что скоро от школьной формы останутся одни воспоминания. Не веришь? Тогда запомни то, что я тебе только сказал! Вспомнишь еще меня! Слушай, это что, ваш училищный особист?
– Он самый, – посмотрел я на невысокого подполковника, который как раз переходит дорогу от главпочтамта к парку Победы.
– А чего он в военной форме, сегодня же воскресенье? А, я понял! Он и по выходным борется со шпионами! Причем в одиночку!
– Так ты теперь коллекционируешь школьную форму? – спросил я, чтобы отвлечь Батю от этого разговора. – И где ты достаешь такие старые, даже старинные вещи?
– Ты же знаешь, что на «зеленке» есть ретро-дискотека? – не стал уклоняться от ответа Батя. – Там бабушки, дедушки собираются и танцуют под гармонь? Вот я там иногда тоже играю, а заодно завожу полезные знакомства!
– Полезные знакомства? Это среди бабушек и дедушек? – не сдержался и улыбнулся я.
– А ты думал! Они, чтобы ты знал, это настоящая кладезь раритетов! Нужно только суметь найти к ним подход. Ну, и успеть, конечно, а то они все там старенькие. Кроме того, у меня ведь есть конкуренты, так что нужно везде успевать быть первым. Запомни, дружище, сильнее тот, кто первый! Запомнил? Кстати, позволь мне в этот знаменательный для всех нас с тобой день, поздравить тебя с днем рождения Ильича!
Я остро почувствовал, что мой приятель готов излить накопившуюся желчь. Меня уже не первый раз поражает, произошедшая с ним после отчисления из училища, перемена.
– Бать, – попросил я, – брось паясничать.
– Как скажешь, – легко согласился он, хотя в глазах его читается скрытая насмешка.
– Бать, тебе трудно поверить, что есть люди, которые верят в идеалы социализма? – спрашиваю я. Батя молчит, не то, чтобы думает, а просто не хочет отвечать. – Скажи, ты не жалеешь, что отчислился из училища?
– Нисколько! Ни единого раза не пожалел. В своем нынешнем состоянии я люблю и одобряю себя! Никто не имеет надо мной власти, я свободен! Понимаешь ли ты, о чем я говорю? На гражданке меня все устраивает. У меня вполне хватает своих сил и способностей, чтобы хорошо жить в этом стремительно меняющемся мире. А вот вам, военным, с вашими устаревшими взглядами, скоро придется несладко. У вас у всех сильное нежелание перемен, страх перед будущим.
– Ты ошибаешься, нет у нас никакого страха перед будущим.
– Не путай себя с остальными. Ты не такой как все. Ты нетипичный военный, ты даже еще большее недоразумение в погонах, чем был я! Только ты боишься дать себе свободу.
Разговор наш прекратился совершенно неожиданно. Возле тротуара резко затормозила «девятка», раскрылись дверцы, и к нам подошли трое рослых, крепких парней с короткими стрижками. Одеты они все в спортивные костюмы.
Краем глаза я отметил, что Батя в ужасе обернулся в их сторону и осекся на полуслове. 
– Слышишь, Молодов, – процедил сквозь зубы один из них, – ты откусываешь больше, чем можешь проглотить. Расценивай это как последнее предупреждение. Больше «базаров» не будет.
После этих слов спортсмены развернулись, сели в автомобиль и укатили. Скрывая крайнее напряжение, Батя торопливо сказал:
– Извини, Толик, но мне нужно идти. Рад был встрече.
И он, тут же остановив такси, уехал, даже не попрощавшись. Я совсем не обиделся, так как ясно, что у Игоря какие-то проблемы. Он так сразу осунулся и стал выглядеть неважно. Я еще раз с тревогой посмотрел ему вслед и вошел в здание главпочтамта.