Обманутые Крымом. Глава 80. Снова сочиняю письмо

Дима уже второй день ходит за мной тенью. Он все надоедает мне с просьбой написать его ненаглядной третье письмо.
– Не жалоби меня. Я человек черствый.
К вечеру второго дня я сдаюсь.
– Ладно, – согласился я, – садись и пиши, только, чтобы больше не приставал. Так, приветствие сам напиши. Написал? Неужели все прошло? Я был уверен, что жизнь осчастливила нас навсегда, что это судьба. Сердце не может смириться с тем, что это солнце светит не для нас, что птицы поют песни не для нас, что этот свежий ветер не для нас. Пишу и ловлю себя на том, что не могу скрыть свои чувства и печально вздыхаю вслух. Скоро выпускные экзамены, а я каждый день думаю только о тебе.
– Толик, – смеется Столб, – новый рассказ? Ты себе уже и личного секретаря завел? Дима, ты, где стенографии обучался?
– Это поклонник творчества Симоны, – шутит «замок». – И это правильно, так как Симона свой почерк сам не всегда понимает! Так что бесценные перлы могут так и остаться не расшифрованными ни современниками, ни потомками, ни даже самим автором!
– Толик, пойдем в бытовку, – просит Дима.
В бытовке никого нет, и мы спокойно продолжаем свое занятие. Усевшись на подоконник, я диктую.
– Впрочем, я понимаю, ты решила, что я оказался недостойным твоей любви. Что ж, пусть так все и будет. Прощай, любимая. Может, я любил тебя не так, но пусть это все остается в прошлом. Ты погубила меня, но ты не думай об этом. Наверное, я еще раньше должен был догадаться, что удача от меня отвернулась. Но не нужно больше никаких слов. Прошу прощения за то, что вторгаюсь в твою жизнь, но я твердо обещаю, что это последнее мое письмо тебе. Забудь меня. И знаешь, что еще? Еще вчера мне казалось, что я тебя никогда не забуду, а сейчас вдруг появилась мысль, что я смогу без тебя, и возможно, что эта боль когда-то утихнет совсем.
– По-моему, как-то не вяжется у тебя одно с другим, – ворчливо говорит Дима, – то погубила, то забуду. Сумбур какой-то.
– Есть выход, пиши сам, – предложил я.
– Ну, уж, – примирительно говорит Дима, – уже и слова сказать нельзя. Диктуй, давай.
Я все еще сержусь, но стараюсь не подавать вида. На приветливом Димкином лице читается беспокойство.
– Не отвлекайся. Сейчас я вдруг ясно представил, как на черном пепелище моей души однажды пробьются первые ростки зелени, а потом разовьются в чудесный райский сад, зацветут цветы, вернутся запахи, прилетят птицы и станут петь.
– Стихи б тебе писать, – снова не выдержал и хмыкнул Дима.
– Я пошел.
Спрыгнув с подоконника, я демонстративно направился я к выходу. Дима в смятении замахал руками, не зная, что предпринять. Внешне он страшно раздосадован. Он впился глазами в текст и стал писать дальше под мою диктовку.
– Сделай мне, пожалуйста, последний подарок. После прочтения этого письма, порви его и мои фотографии, хорошо? Я уверен, что никакого труда тебе это не составит, а мне будет приятно. Заранее благодарю тебя. Мы расстаемся с тобой. Странно, но я могу выговорить это, мы с тобой расстаемся навсегда. Жаль, конечно, что это просто письмо, и я не могу в последний раз взглянуть тебе в глаза. Ну да ладно, пусть все будет, как есть. Если встретимся когда-нибудь случайно, я смогу пройти мимо и не взглянуть на тебя. Даже забавно, правда? Так что, будь спокойна, я не подойду, не стану смотреть просительно и не скажу тебе: «Здравствуй и прощай».
Я вижу, что Дима не успевает записывать, делаю паузу, а потом диктую уже медленнее.
– Это письмо – последнее, что связывает тебя. После того, как я опущу конверт с этим письмом в почтовый ящик, я вернусь в роту и порву все твои фотографии в мелкий винегрет. Твои письма я уже порвал и выбросил. Конечно, я мог бы те фотографии, которые ты присылала мне, отослать тебе обратно. Но они все с подписями, посвященными мне. Вдруг твой муж окажется ревнивым, так зачем ему видеть эти посвящения? Так что не беспокойся, считай, что твоих фоток больше нет, никто их больше не увидит, и они не доставят тебе никогда никаких неприятных моментов даже случайно. На прощание хочу пожелать тебе, будь счастлива! Мне, конечно, еще долго будет не хватать твоего тепла, но я не стану больше просить тебя остаться хотя бы друзьями. Нашего прошлого для меня больше нет. Прощай, любимая, и будь счастлива!
– Пацаны, – заглянул в бытовку Миша Гринчук, – дайте переписать!
Он смотрит с искренним восхищением, и как ни странно, но Дима пообещал. После того, как довольный Гринчук ушел, я продолжил свой диктант.
– Что и говорить, не ждал я такого удара, но ничего, я выдержу, я смогу и не стану больше напоминать о себе. Дима, может, хватит? Нет? Тогда пиши дальше. Так что легко вычеркивай меня из своей жизни. Может, и правда, кто-то другой будет любить тебя даже больше меня? Разлука… Вернее прощанье, какая же это разлука? Значит так и должно быть. Зато я теперь точно стану хорошим офицером, так как все время буду отдавать только службе, солдатам, поскольку дома-то меня никто ждать не будет. Пока. Во всяком случае, я постараюсь, научиться не жалеть о том, что произошло.
Я сам заметил, что говорю все быстрее и быстрее, и замедлил темп.
– Потому что, моей вины в этом нет. Может, даже я тоже когда-нибудь женюсь, пусть и без любви. Я не хочу прожить зря, хочу, чтобы после меня остались дети. Что-то я все о себе, да о себе, похоже, становлюсь эгоистом. После выпуска из училища я приеду в отпуск домой, к родителям. Если увидишь меня, пожалуйста, не подходи ко мне, чтобы не вызывать у меня лишнюю грусть, мне ее теперь и так хватает. И не нужно мне ничего объяснять. Я принимаю твое решение, хотя и не понимаю его. Угасает звезда нашей любви, да и пусть. Врать не стану, меня по-прежнему тянет к тебе, но со временем я справлюсь с этим чувством. И зачем только я поверил тебе, и бросился в это море любви с головой? Чтобы сейчас потерять тебя? Тебя! А рассудок подсказывает: что было, то прошло.
Смотрю я вроде на Диму, а перед глазами Новелла.
– Мне казалось, что мы любили друг друга, а оказалось, что любил только я.
Я тряхнул головой, отогнав это видение, как наваждение и стал думать только о товарище и его девушке.
– И даже, если бы вдруг ты захотела вернуть все назад, я не знаю, поверил ли бы я тебе снова. А ты не грусти и будь счастлива. Поверь, я тебе желаю этого искренне, от всего любящего сердца, от всей души. Я верю, что у тебя все будет хорошо! Восклицательный знак поставить не забудь. И не обижайся на меня, если что не так.
– Это тоже писать? – как-то засомневался Дима. – Или это ты мне?
– Писать, писать. Забудь обо мне поскорей. Тебя это, кстати, тоже касается! Будь счастлива! И прощай. Подпись, дата. Все.
– И что, вот этот бред я должен отправить? – немедленно выразил вслух свои сомнения Дима.
– Тебе не угодишь. И почему это сразу бред? – у меня от обиды даже дыхание перехватило.
– Так он ведь даже Мишке Гринчуку понравился, – недовольно сказал Дима.
– Не хочешь, не отправляй, – после этих Диминых слов меня охватило почти полное безразличие. – Пиши сам, а это отдай мне.
Я протянул руку за Диминой рукописью письма, но он спрятал его за спину.
Тут нашу болтовню нарушил Лео. Он так взволнован, что все невольно замолчали в ожидании объяснений.
– Значит так, мужики, – сразу начал вводить нас в курс дела Лео, – вы же знаете, что плакатные перья – дефицит?
– Нет, ты это серьезно? – смеюсь я. – Ты еще спроси, знаем ли мы, что после выпуска из училища мы будем замполитами!
Дима пробормотал себе что-то под нос и отошел в сторону.
– Короче, – только отмахнулся от меня Лео, – в городе сегодня выбросили в продажу плакатные перья!
– Кто? – не понял Вася, приведя своим вопрос в умиление всех присутствующих, особенно Лео. – Где?
– Понятно, – одобряюще кивнул «замок». – Надо кого-то снарядить в самоход, чтобы он купил перьев на всех.
– Иванова только не посылайте, – счел своим долгом посоветовать КорС.
От этих его слов мне в голову стали настойчиво лезть самые разные мысли.
– Это еще почему? – морщит лоб, сбитый с толку «замок». Видно, что он собирался предложить для самохода именно мою кандидатуру.
– Он же увяжется за первой симпатичной юбкой, и бесценное время будет безвозвратно упущено. Останемся тогда без перьев! Будет тот самый вариант, когда ни себе, ни людям. Разве нет?
– Что ж, резонно, – со смешинками в глазах говорит «замок», – такое действительно имеет место быть! Что ж, считай, что уговорил. А раз так, в самоход посылаем тебя!
КорС крякнул, но отпираться не стал. Записав, сколько кому нужно наборов этих самых плакатных перьев, и собрав деньги, он ушел в самоволку. Через пять минут после его ухода «замок» вдруг сказал:
– А у меня остался большой вопрос: что-то я ни разу не видел, чтобы Иванов в этом семестре хоть с какой-то девушкой встречался?
– Это он у нас теперь блюдет верность своей северянке, – хитро улыбаясь, объяснил ему Веня.
– Что, – рассмеялся «замок», – так-таки на узел и завязал?
Королев справился с поручением просто блестяще: все заказы он выполнил точно и очень быстро, что говорит о том, что сам он ни за какой юбкой не волочился.
– Молодец, Королев, – похвалил его «замок» и пожал ему руку. – Получишь зарплату, купи себе пряников! 
– Да ладно, – кривится КорС, (эта его ухмылка обозначает довольную улыбку), – я Симоне самоход обломал, вот это настоящее удовольствие и награда!
Если бы он это сказал где-то за моей спиной, можно было бы ему и между глаз двинуть, а так вроде, как и не за что, может это он так шутит? Что ни говори, а он свое дело сделал хорошо.