Глава 14. Холи-лила

 

Ранга деви напрощанье приставила присматривать за мной свою знакомую индуску.
—  Мальчики в этой округе очень плохие, Калинди,  —  покачала головой Ранга деви тогда,  — тут  опасно. Через несколько дней уеду я, а потом уедет Айс, ты останешься одна  без наставников.
И она подвела ко мне Матхулеш.
Это была невысокая  и довольно темнокожая индуска с седеющими волосами, собранными в гульку на затылке. Она оправила на себе пестрое сари из розовых, сиреневых и фисташково-зеленых клякс. Матхулеш выслушала версию Рангиного напутствия на хинди, проквакала что-то в ответ, кивнула и широко осклабилась, щурясь пронырливыми янтарными  глазюками. Зубы у Матхулеш были веером. И она ни слова не понимала по-английски.
 
 
***
 

Основной декларируемой причиной, по которой я понадобилась Айс, были мои художественные навыки. Но распоряжалась Айс тем, что я могла предложить, весьма своеобразно. Около месяца я лишь мыла и начищала что ни попадя, а творческие задания Айс начались для меня с реставрации небольших частей барельефов Гиридхари Матха.
Сначала, например, мне нужно было сделать более драматичным гипсовое лицо Санатаны Госвамипада. Это был боковой барельеф справа над входом: пожилой Санатана Госвами в набедренной повязке стоит на коленях перед Говардхана-шилой с отпечатком стопы Кришны в центре, а напротив него  — сам Кришна,  задумчиво улыбаясь, опирается на пастушеский посох и лотосом в правой руке указыват на нее. От прикосновения Кришны даже камни забывают свою природу, умиленные, они плачут и плавятся как сливочное масло, поэтому стопа Кришны отпечатывается легко, отчего вековая каменная шила выглядит как глиняный слепок.
Санатана — святой вайшнав, спутник Чайтаньи Махапрабху, инкарнации Кришны в шестнадцатом веке. Он был настолько глубоко верующим, что каждый день совершал по три парикрамы вокруг горы Говардхан. В старости же стал немощным и уже не мог так много ходить. Поэтому ему явился сам Кришна и подарил небольшую Говардхана-шилу, чтобы тот совершал свой привычный ритуал лишь вокруг нее. На лице Санатаны одновременно умиление и скорбь. Он видит свое возлюбленное Божество, и сердце его замирает от любви. Ему мучительно стыдно и больно, что его старое и слабое тело не позволяет ему, как прежде, обходить  святую Гору Говардхан и молиться.  Ирония  в том, что даршан Кришны, как правило, и есть цель таких ритуалов, но Санатана уже наедине с Кришной все скорбит, что не может продолжать свои парикрамы.
И вот на этой  каменной картине Кришна улыбается святому лучезарной улыбкой…А тот изнемогает от любви: к нему явилось Божество! Брови Санатаны внутренними углами я приподнимаю вверх и изгибаю — Санатана тянется к своему Богу в мольбе. Вокруг глаз прокладываю густые тени – белки глаз становятся выразительнее, а выражение лица обретает больший драматизм. Четче прорисовываю густую сеть моршин на его лице, ведь Санатана очень стар. Тенями подчеркиваю худобу его тела, а белилами делаю его еще более бледным, потому что он аскет и физически немощен. Обьединяю средним тоном кожи всю площадь работ, снова высветляю, снова обьединяю, разблюривая сухой кистью границы между охрой и сиеной... Оказывается, маленькая стрелка на часах пробежала три деления… И последний штрих — продольная морщина межь бровей на лбу. Драматизм вопиющий. Все!
Манжари этот драматизм восхитил. А мне было не по себе  касаться обнаженного тела Санатаны, как если бы он был не гипсовым, а живым. Под моей кистью он выглядел хрупким и маленьким, стоя на коленях и складывая руки в молитвенной позе. Сострадание мучило меня, но я продолжала усугублять драматизм умброй и сиеной на  благодушной карамельно—бежевой равнине его лица, заострять углы, прокладывать тени. Зрители, наблюдающие барельеф внизу на большом расстоянии, должны проникнуться его историей.
Могла бы я, как Санатана, столько обходить Говардхан? По три раза каждый день —   точно нет!  Даже одна такая парикрама, начинающаяся в четыре утра и заканчивающаяся затемно, займет целый мой день. Внутри должен гореть вечный огонь разлуки с Богом, чтобы бежать вокруг горы как оглашенный  —  это пламя глотает парикрару за парикрамой и все ему мало, оно сжигает Санатану изнутри, иссушая его тело. Санатана плачет от разлуки, но и слезы не могут загасить ее. Остается лишь скорость, отвлекающая тело эт душевной боли.
И вот Кришна явился Санатане Госвами. Но сколько же надо так жить и молиться ради этого единственного даршана!  Нет, я не смогла бы так. Постоянно молиться, не зная, придет к тебе Бог или нет. А может, он вообще меня не слышит, раз не реагирует никак. Может, ему на меня наплевать? А вдруг я его достала? С чего мне считать, что Бог вообще любит меня? Он же не пришел лично и не сказал мне это. Чтобы так молиться, надо жить в твердой вере, что он любит тебя, слышит тебя, нуждается в твоей любви… Хотя бы один раз лично увидеть его, а уж потом годами  одной сидеть и горевать в убогой каморке аскета, молиться о нем и плакать. И уж никак наоборот. Как можно тосковать по тому, с кем ты лично не знакома? А тем более рыдать годами — довольно грустное занятие, если переодически тебя не веселят спхурти... Ну или хотя бы какой-то знак, подтверждающий его реальное присутствие в твоей жизни! Чтобы было на что опереться. Иначе здоровый мозг просто откажется плакать. Ну или обесточится хронической депрессией и умрет.
Мы знаем примеры святых, которые годами стенали и от этой духовной жажды  катались в пыли Вриндавана,  раздираемые изнутри муками любви к Богу. Про таких известно, что они в итоге пришли к нему. Но никто не говорит о тех  безнадежных, но беспечных и безвестно сгинувших влюбленных, которые до Бога так и не дошли. А ведь их гораздо больше! В какой-то мере основная часть человечества это и есть вот такие незадачливые путники. Где теперь эти утопившиеся в Ямуне кришнаиты-европейцы? Где  экзальтированные юноши и девушки с сумашедшим блеском глаз, ради святого Вриндавана разорвавшие и выкинувшие  свои  паспорта? Куда попали их души?.. Где блаженные русские бабки, которые безумно, точно парки, плели десятителиями храмовые гирлянды и внезапно сгинули? Куда? Какой-то индийский проповедник сказал любопытным, что русские почившие в Бозе бабушки  Бимбошти и Дамаянти возродятся в индийском теле мужкиков в Индии в следующей жизни. Сомнительное благословение, если честно. Но учитывая, что индийские проповедники большей частью это выходцы из индийской деревни, такой глухой, что она сочится сексизмом как расагула сахарным сиропом, а прихожанки кришнаитских храмов годами глотают  сексизм как должное,  видимо, они сочли такое рождение удачной ступенью эволюции для  женских душ.
Айс тоже как-то пришла к Гурудеву и сказала, что в следующей жизни хочет родиться мужиком. Понятно, почему сказала, она же проповедница-женщина. А женщине в Индии в отличие от мужчины авторитет не выдается по праву рождения, ей всю жизнь придется доказывать, что она не верблюд. Первые ученики Прабхупады изрядно чморили Айс за то, что она, существо, по утверждению Ману-самхиты, не шибко умное, они считали, что учиться и книги женщине читать ни к чему, ведь основная ее функция рожать, служить своему мужчине и всем прочим. Вот пошла бы и помыла полы. Или порезала картошку. Все польза. А то, ишь, посмела читать лециии! И кому! Мужикам! Словом, не давали ей про Кришну проповедовать. Хотя сам Свами Прабхупада наставлял и вдохновлял ее делать это. Но что есть Прабхупада против векового индийского сексизма им же самим  периодически транслируемым как незыблемая  норма?
Ну, а Гурудев сказал ей, мол, эх ты, не о том мечтаешь, мечтай сразу уже родиться в кришна-лиле  подружкой Кришны, минуя  индийских мужиков… И добавил: «Я хочу, чтобы все мои духовные дочери проповедовали. И не как котятки «миу—миу», а как грозные львицы». Допускаю, что сказал он это с подачи самой Айс. Ведь такие истории заставляют задуматься о том, нужны ли в принципе патриархальные скрепы для духовного роста женской души…
Айс стоит рядом и носом, похожим на орлиный клюв, указывает на барельеф по потолком:
—  Холи-лила. Праздник красок.
Передо мной на высоте четырех метров простиралось трехметровое гипсовое панно. На переднем плане  огромные  и совершенно белые фигуры Радхи и Кришна выступают из плоскости стены. Оба направили друг на друга какие-то предметы. Гипсовая юбка Радхи симметрично и оттого наивно взлетает. За ее спиной гипсовые гопи собрались в группу ичто-то явно замышляют. На стороне Кришны  такие же суетящиеся мальчики-пастухи зеркально отражают подруг Радхи.
Этот барельеф висит над входом в храмовое помещение. Традиционно такие опоясывающие храм барельефы в вайшнавизме воспроизводят жизнеописания и в этом плане похожи на клейма в иконах. Это такой религиозный комикс для любителей индуистского Дисней-лэнда, в котором в центре города стоит огромная статуя  раскрашенной Дурги, на берегу реки  восседает Шива размером с многоэтажку... Они не монотонны, серы и пафосны, как статуя Свободы в США или Ленин на площади в СССР. Они больше похожи на сказочных героев из страны грез. Их изображения на плоскости тоже не отличаются реализмом, а напоминают мне иллюстрации сказок.   
Во время Карттики  мы с одной бразильской певицей сидели на ступенях центральной лесницы. Своим роскошным сильным голосом она пела махамантру для Гурудева. Весь зал сначала замер в изумлении, а потом подпевал ей. Озадаченный Гурудев попросил ее спеть что-то из ее любимых бразильских песен. И она спела также чувственно.  Других просьб после этого не последовало. Она равно вкладывала душу во все, что пела, и в вайшнавские молитвы, и в бразильские романсы. Теперь она сидела рядом со мной и, разглядывая скульптурного Кришну на воротах храма, спросила: «А ты из России, да?» И когда я утвердительно кивнула, добавила: «А Москва, она, правда же, как Диссней-ленд?» От неожиданности и умиления я громко расхохоталась. Но это оттого, что мы, русские смотрим на собор Василия Блаженного культурно замыленным глазом. А для людей, не знакомых с нашей историей, это лишь забавный сказочный теремок. Падманабха Махарадж, впервые увидев восьмидесятипятиметровую "Родину-мать" на Мамаевом кургане в Волгограде, воскликнул: «Это же Дурга»! Он  американский кришнаит, что с него взять? Вот так и мы, европейские кришнаиты, снимаем лишь доступный нам информационный пласт с той реальности, которая окружает нас в Индии. Как я хотела бы видеть ее такой, какой она  открыта Гурудеву.  Но и я по-своему слепа.
 — Мы должны закончить проект росписи  барельефов на Говардхане в этом году. Гурудев ждет почти четыре года, пока мы возимся тут. Ему проще нанять художников —индусов за деньги.
Айс нервничает. Она говорит про себя «я перфекционист». Еще бы ей им не быть. Ведь чтобы быть принятой за равную мужчинами, ей надо быть на голову их всех выше.
Один раз мне довелось  наблюдать, как индусы расписывают Гопинатх-бхаван. По скорости это были маляры, которые барельефы не писали, а красили. Одна и та же охристая блеклая цветовая гамма. Одинаковые, ничего не выражающие лица святых цвета вареной сгущенки, аккуратно залакированы. Все быстро и просто, как на конвеере. Никто тут не гнался за художественными решениями, все тут гнались за длинной рупией. А мы работали долго и бесплатно, называя это «служением». Мы устремлялись за милостью и благодарностью.
—   Манжари писала эту «Аннукут—махотсаву» четыре года,  —  с вздохом указала Айс на барельеф под потолком слева от центрального входа.
—   Зато как красочно и якро и хорошо детализированно! —   вставила я, защищая Манжари.
Барельеф изображал,  крохотных враджаваси,  который везли на повозках горшки с йогуртом и гхи, разноветные овощи и фрукты, сладости, рис и дал…И каждое личико – отдельный характер. А в центре Кришна в развевающейся яркой питамбаре с улыбкой удовольствия на малиновых губах поглощал  сахарное ладду. Бесподобно!
—   Да, да, красиво… но ты не представляешь, каково мне было каждый год смотреть в глаза Гурудеву,когда он спрашивал «Ну что, готово?»! И каждый раз отвечать «Нет, еще немного»! Я  сгорала со стыда!  
И она  вновь подвела меня к огромному барельефу, изображающему Холи-лилу, метра три в длинну и примерно полтора в высоту.
—   Видишь, вон, в центре  Кришна. Ты сделаешь сегодня ему желтое дхоти. Манжари займется фоном. Когда закончишь, позови меня.

Я принялась за работу. Я  старалась  буквально насмерть и позвала ее через пару часов.
  —  И что ты тут рисовала?.. Мда, ты рисовала дхоти… Если бы ты удосужилась взглянуть на эскиз, ты бы заметила, что там оно желтое, а не оранжевое … 
  —  Но это же в тени  оно оранжевое, а на свету дхоти желтое, —   пыталась возразить я.
Все поменять!  —   отрезала Айс, —   Перекрой все краской заново, оранжевых оттенков быть не должно  —   она развернулась и почесала в свои номера.
Еще через час я позвала ее смотреть снова. Желтый  кадмий безвозвратно укатился в лимонный.
Айс вскарабкалась на леса со мной.
— Ты что ли уже все снова перекрыла краской? —   недоверчиво коснулась  она дхоти пальцем,  —  а, да, перекрыла…
Она подозрительно принялась рассматривать свой указательный палец с желтым отлипом:— Переделывай!— Но как именно?
— Не знаю как, но должно быть красиво!  —  Айс улыбнулась всеми зубами, состроив уморительную рожицу  и покарабкалась по лесам обратно  вниз.
Я застыла в ступоре, разглядывая дхоти. «Да какого ж рожна ей надо?»
— Эй, Калинди, ты еще не обедала? —   Анита стояла внизу, —   какое красивое у Кришны дхоти! Ты молодец!—   Айс третий третий раз требует, чтобы я переделала,  — нытливо поделилась я.
— Что?! —   округлила она глаза, — Пусть переделывает сама! Тут была такая девушка до тебя  из Питера, очень хорошая художница. Большая группа художников рисовала скетчи для Гурудева. Она единственная, чьи скетчи ему понравились. Айс в итоге пригласила ее расписывать барельефы. Она жила тут вместе с нами. Айс изводила ее, все ей было не то и не так. Эта девушка в итоге уехала домой. Айс потом  звала ее обратно работать вместе и даже предлагала деньги. Но та русская не вернулась. Айс еще долго использовала ее оставшиеся скетчи для своих работ. Так что не переживай!  Пусть сама переделывает, если ей не нравится! Пошли обедать!
Индийская Яшода накладывала в наши металлические тарелки рис и дал. На этот раз вместо привычных овощей нам положили пупырчатые зеленые колеса кареллы. Карелла оказалась на любителя и очень горькой. Но что-то в ней такое было. Даже не знаю что. Может,  хрустящие пупырки.
Я собрала волю в кулак и очередной раз изменила все кардинально.
 —  Айс, посмотри, я переписала дхоти еще раз.
Айс молча последовала за мной. Снова вскарабкалась на лесы. Глянула. Перевела взгляд на меня. Задумчиво помолчала и изрекла:
—  Тебе необходимо полностью изменить свой стиль!
Я не успела расстроиться, как она добавила:
—  А знаешь что… А займись-ка  еще каким-нибудь служением.
И она,   аккуратно переставляя ножки в шерстяных носочках, словно маленькая трогательная инфузория, сползла с лестницы на пол.
Айс стояла напротив солнца, и ее  хрупкий гуманоидоподобный силуэт растворялся в светящемся на солнце белом сари. На дворе было тихо, жара спала, и мошки вяло кружились в медовых закатных лучах.
— Я была в команде художников, когда Прабхупада попросил нас нарисовать иллюстрации для Шримад—Бхагаватам. Мы работали практически без отдыха. Рисуешь картину несколько часов до глубокой ночи. Просыпаешься утром и видишь, что другой художник ее уже абсолютно переделал!.. Пойми, тут важен не твой стиль, а единообразие. В конце-концов, ты  хочешь служить Гурудеву и пишешь картины для него или ты хочешь рисовать в своем стиле? 
—  Послушай!  — отчаянно воскликнула я (я именно обращалась к ней на «ты», но политкоректный английский, использующий «you» по отношению ко всем, не дал ей этого осознать) —  Ты  же хочешь  закончить все работы до весенней Навадвипа — парикрамы? Так мы точно не закончим!
—  У нас с тобой впереди целая вечность!  —  загадочно улыбнулась она и отправилась в вечность.
 

***
 
 — Самое главное, чему ты на данный момент должна научиться — это  блэндинг, плавный переход из цвета в цвет. Потому что сейчас ты рисуешь пятнами, как импрессионисты, а нужны  реалистичные  переходы, —  Манжари смотрела на меня в упор.
Айс  неделю как уехала проповедовать на Гаити, а я сидела на лесах,  тщательно выписывая золотой орнамент на дхоти Кришны.
—  Я не понимаю твой английский, ты говоришь очень быстро и мне трудно отвечать…
—  Just try, —   терпеливо растягивая слова, медленно кивнула она. И я почувствоввала, что она готова меня слушать и учить. Она повторила свою фразу еще раз членораздельно, так,  чтобы я ее поняла.
—  Это необыкновенная лила. Ты когда-нибудь видела праздник Холи в Индии?
Я замотала головой.
 — Все подряд от мала до велика швыряются друг друга краской.—  Как краской?
—  Чаще всего разноцветными порошками, розовыми, оранжевыми, красными, желтыми, лиловыми, салатовыми, фиолетовыми, синими, зелеными, ну, всякими!  На улицах и внутри храмов, и все вокруг в облаке розовой, лиловой пыли. У людей перемазаны красками лица, порошок в волосах, разноцветная одежда. Подростки краску разбавляют в воде и сидят в засаде на улицах, как только появляются прохожие —  их обливают краской из брызгалок. Вот поэтому Радха и Кришна направили друг на друга золотые шприцы с цветной водой, а друзья и подруги за их спиной набирают цветную пудру. Праздник Холи  отмечают весной. Зима закончилась, и на улицах сжигают чучело ведьмы  Холики.
«Как языческая масленица»  —  пронеслось у меня в голове.
— С приходом весны цикл жизни начинается заново, все расцветает разноцветными красками. Но в Холи самое главное —  идея  всеобщего равенства, краской можно облить  и   уважаемого брахмана, и женщину, и ребенка, и европейца —  всех подряд. Холи стирает кастовые различия и объединяет людей всеобщим весельем. 
На  панно пред нами Радхика и Кришна улыбались друг другу  гипсовыми улыбками. 
В этот день  Радха и Кришна, не скрывая своих чувств, могут смотреть друг другу в глаза, потому что так делают все вокруг. Холи заставляет  забыть, что Радхика замужем за Абхиманью и ей не велено выходить за околоток, но она веселится и играет, как все вокруг. 
В моем детстве мы  с мальчиками кидались с крыши взрывпакетами с водой и обляпывали друг друга побелкой из подьезда. Я разглядывала Радху и Кришну и вспоминала, как летом мы лазили за вишней и строили шалаши. А я была влюблена в соседа этажом выше…
Манжари  снова оставила меня наедине с холи-лилой, и в первый раз за все это время я выдохнула свою тревогу.  Писать блеск золота мне страшно нравилось. Это было физическое удовольствие —  смешивать оттенки кадмия и охры и воспроизводить эффект сияния. Я люблю украшения и драгоценные камни, я могу разглядывать их часами, забывая обо всем. А в золоте — переливы, отражения, рефлексы. Монотонно водя кистью,   я воображала, как  наш Кришна засияет.
Вдруг мои леса закачались и задрожали. Я в ужасе схватилась за бамбуковые поручни и свесила голову посмотреть, что происходит. Моя кисточка, густо измазанная масляной краской,  пролетев пару метров, шлепнулась о белый мраморный пол.
Внизу стояла Матхулеш и трясла леса.
 —  Ты что творишь? Не тряси, плиииз! —   воскликнула я.
Матхулеш поймала мой взгляд, и с радостью заквакала  на хинди голосом гортанным и грубым, почти как у мужика. Она помахала в руках каким-то кульком, и, метко прищурившись, пульнула им в меня. Кулек мягко шмякнулся на мои колени. Матхулеш поднесла щепотку ко рту, типа, пожри, пожалуйста. Я кивнула.
В целофановом кульке оказалась  натертая на крупной терке красная индийская морковь, отваренная с орехами в сахарном сиропе. Гостинец.
—   Сэнк ю, Матхулеш!  —  ответила я из-под потолка.
— Ача, — удовлетворенно вздохнула Матхулеш и отправилась дальше по своим цыганским делам.
Через час на леса ко мне  снова забралась Манжари.
— Это прекрасно, Калинди! Посмотри, эта работа все лучше и лучше! Мы почти закончили ее с тобой, осталось совсем немного!
Я обвела барельеф взглядом… После стольких часов работы, казалось, он почти не изменился и  выглядел бесконечным. Вокруг уже раскрашенных Кришны, Радхи и гопи зияла белая пустота, кое-где припудренная розовой краской. Манжари предстояло сделать фон — пудровые розовые облака от красочной пыли. Территория этого фона была огромна. А нас было всего двое.
—  Кстати, Калинди, Айс очень понравилось дхоти, она просто в восторге. Я  выслала ей фото и сегодня получила от нее эмайл.
— Правда? — изумилась я, — Я же ничего не поменяла с последнего раза!—   Ну, —  потупилась Манжари, — главное, что ей нравится…
Алое солнце катилось за горизонт. Мне хотелось, чтобы это раскаленное солнце зашипело, касаясь  туманов, которыми дышала индийская земля, и погасло, унося с собой жар и свет. Но сизый  вечер безмолвно сгущался у меня перед глазами,  он был тихим и безлюдным, а  солнце исчезло без звука, словно навсегда.
Поужинав, все монахи разошлись по своим комнатам, остались одни мы под потолком. Манжари все усиливала розовый тон неба. Я все выписывала золотой орнамент.
—  Как ты пришла в вайшнавизм, Манжари?
 — Я родилась в нем, —  улыбнулась она, —  мои родители были кришнаитами, —  О майн год! Смотри, Калинди, индусы вылепили Вишакхе две левых ноги из гипса!
Гипсовая гопи Вишакха  кокетливо улыбалась Кришне, совершенно не смущаясь своей двойной левоногости.
— И что теперь делать? —  в ужасе воскликнула я.— Ясно что, поверх одной левой нарисовать правую! —  вздохнула Манжари и потянулась с кистью к Вишакхе.Я устало  вздохнула.—  После ужина ближе к ночи один местный  приносит нам горячее молоко, — поделилась Манжари, —  очень полезно перед сном. 
Мы возвращались в гэстхаус затемно с кистями, замусоленными масляной краской. Манжари уверяла, что у нее в кухне есть растворитель.
 
—  Бритишь! — окрикнул нас кто-то в ночи. Из темноты выскользнул худощавый и мелкий мужичонка-индус,  —  Go back to your country!
Он стоял напротив нас, конфузливо ухмыляясь.
Даже я с моим кривым английским поняла, что он имеет в виду, и оторопела от такой внезапной и мерзкой наглости.
—   Go back to…
—  Послушайте,   — перебила его Манжари, во-первых, мы не бритишь, а во-вторых, мы тут расписываем ваш индуистский храм для вас же!
Индус что-то забубнил себе под нос на хинди и вновь исчез, растворившись в черноте ночи.
—  Индийский националист!?  — изумилась я.
 — Индия была британской коллонией, а до этого ее колонизировали мусульмане, это все отрыжка колониального прошлого, увы, от этого никуда не деться.


***


На лужайке перед храмом, окруженная десятком  маленьких девочек, колдовала Матхулеш. Я подошла поближе, чтобы понять, что там такое происходит.  Матхулешь сидела враскоряку, в руках ее блестела  огромная цыганская игла. Она заметила меня, прищурилась и вдруг, изумленно всплеснув руками, что-то затараторила на хинди, вскочила, подошла ко мне и принялась меня дергать за мочки ушей.
И тут до меня дошло. Матхулеш удивлена отсутствием в моих ушах сережек. «У тебя нет сережек! Как же так?  —  как будто бы восклицала она, — Это же невероятно! Ты же —  девушка! Все девушки должны носить сережки. А без сережек это же нонсенс! Но я готова помочь все тебе исправить это недоразумение,   —  она широким и гордым  жестом руки  указала на очередь маленьких деревенских девчонок,  — Иди-ка сюда, тебе я готова оказать свою услугу по блату!» Инфернально ухмыляясь, она покрутила в пальцах цыганскую лицу прямо напротив моего носа.
Мне подурнело, и я инстинктивно отпрянула.
—  Большое спасибо, но нет, не сегодня!
Матхулеш  растерянно пожала плечами.
 — Дождь, Калинди, смотри, дождь! —  услышала я голос Манжари   издалека.
Я подняла голову, и капля воды разбилась о мой нос. Едва я успела отскочить ко входу в гэстхауз, как дождь внезапно пролился на Гиридхари матх и на зеленый газон с выбритыми на английский манер кубическими кустами. Он зашлепал крупными каплями по мраморной лестнице храма, по его розовым куполам с чакрами. Индианки с визгом повскакивали с травы и разбежались кто куда. Я стояла под навесом, наблюдая, как усиливается ливень. Силуэты людей исчезли за его пеленой. Белая вуаль из дождевых капель словно отрезала меня от их мира. Дождь прибивал к земле священную вековую пыль и предрассудки, лакируя  молодую листву, превращая асфальт в зеркальные лужи,  и  хрусталем рассыпаясь по траве.