Глава 15. Абхисар

 
 
Я  привыкла вставать до восхода солнца и читать на крыше свою мантру.  В эти предрассветные часы тишина замирает в ожидании. И слышно, как  бьется  сердце.
 

***
 
Под покровом ночи, укрытая ее черной вуалью, Свамини покидает дом и отправляется в лес.  В кадамбовой роще на берегу Ямуны реки шатром сплетаются ветви деревьев. Вход в эту кунджу укрыт каскадом гирлянд из белых цветов, пышностью напоминающих хризантемы. Земля в кундже выстлана лепестками роз.
Радха и Кришна — прана моя.  Длится ли еще моя жизнь, или смерть стоит на пороге   —  я устремляюсь туда. В кадамбовом лесу на берегу Ямуны реки,  они на трон из сверкающих драгоценных камней, на трон моего сердца восходят. Золотом  тело ее сияет, сапфиром  сияет тело его  —  я умащу их  сандаловой пастой с ароматом агуру. В эту теплую,  ласковую ночь  я буду обмахивать их чамарой. 
Когда же вновь я увижу их луноподобные лица? Я надену им на шею гирлянды из цветов малати и предложу тамбулу, пропитанную камфарой. С дозволения всех сакхи во главе с Лалитой и Вишакхой, я начну свое служение…
Святой Нароттам дас, очарованный любовью к своим Божествам, молится об их благосклонности.
И сердце Нароттама мне путеводной звездою сияет.
 
  ***
 
Он возник на  крыше как-то вдруг,  словно выcкользнул  из  шафрановых лучей восходящего солнца.  Как только я стащила с веревки белое сари Айс, маленький индийский монах с пронзительным прищуром и угольно-черной шикхой  на выстреженной  ежиком макушке произнес:
 —   You are a good girl. I like you.
На секунду я замерла с этим  белым сари в руках.
Выстиранные сари мы вывешивали  морозным утром еще затемно, а к обеду одежда уже не висела, а стояла колом, иссушенная медленным белым солнцем и беззвучием. Тишина вокруг небывалая, а огненный диск, возвышаясь над головой, монотонно  палил и выжигал утренние туманы. Это солнце, беспощадное и равнодушное, изгоняло влажную жизнь из всего живого индийским летом, а зимой  оно выбеливало своим светом дневные пейзажи и вялило кожу работающих   крестьян, покрывая ее морщинами, черня ее и тем самым отмечая честных тружеников клеймом низшей касты.
 
«Ай лайк ю!» — худощавый и дробненький, ниже  на голову, этот  темнокожий индийский пацанчик стоял напротив  меня в своем шафрановом дхоти, впиваясь глазами в мое лицо.
—    Thank you,  —   ответила я на автомате, только и успев подумать: «ух!».
Сгребла в корзину свои с морозным хрустом сложенные сари, развернулась и пошла прочь.
Айс уже много дней была на Гаити, Ранга деви не наставляла меня в служении. А я все также вывешивала сушиться  свои и чужие сари, как механическая  кукла, которую как-то раз завели и она бродит  туда-сюда  по своей  кукольной инерции.
«Как забавно,  незнакомый индийский брахмачари мне сказал, что я ему нравлюсь! Надо рассказать девчонкам…» 
«Девчонки» собрались на кухне гэстхауза смотреть видос на чьем-то ноутбуке.
 —    Ой! —    удивилась я, —    а Айс не против, что мы смотрим  мирские видосы? 
—    Только попробуй ей рассказать, увидишь что будет!    —    огрызнулась Анита.Я замерла как вкопанная. Манжари, округлив глаза,  отпрянула от нее с удивленным хохотком:—   Ого!
Фильм был про индийского подростка, который сначала кочевряжился, дерзил старшим, пытался подражать американцам, а в итоге сам стал горячим защитником древних традиций и индуистской веры. Потом мы смотрели «Свадьбу Ситы» и какой-то репортаж о религиозных  пожилых индусах, которые  увлеченно пели свой бхаджан,  уморительно  дрыгая ногами и так самозабвенно наслаждаясь мелодией, что я подумала «Вот кто торчит-то! Я тоже так хочу!» А Манжари засмеялась и сказала:
 —   Они  и правда тащатся от  пения!   
Культурная программа завершилась шоколадным кексом из кероба и горячим молоком.
« Анита  реально считает просматривание кино греховной и нежелательной деятельностью. —   думала я, засыпая в кровати, —    Надо же! Ее   парит, что Айс узнает об этом…»  
 
***
 
Индийские зимние утра на Говардхане, когда на траве искрится иней, воздух свеж и пахнет морозом, а где-то вдали занимается заря — их тишина звенящая и безлюдная.  И можно выйти на длинную лоджию, опоясывающую все здание, без перилл и ограждений —  стоишь и смотришь вдаль, как просыпается день. И пять утра ни единой души! Ты повторяешь мантру и слышишь, как вдалеке простонал павлин. И смотришь, как  под солнечными  лучами иней медленно оплавляется на траве…
На завтрак к  овсяной каше будут раздавать тростниковый сахар. От его сладости весело сводит зубы. В такие утра приятнее всего вскарабкаться на леса и расписывать фигуры гопи под потолком. И ждать, когда ударят в колокол и монахи запоют для храмовых Божеств. Как прекрасна  тихая повторяемость этих утр! Какая упоительная в них благодать! В такие утра радость жизни разливается по всему телу, и хочется ни то сплясать, ни то спеть, ни то надеть красивую шмотку и пойти резвиться!   
Этим утром я заплела косоньку, накрасила губешки, надела подаренное Говиндой даси роскошное пенджаби из тонкого черного шелка с традиционной вышивкой красным и золотым, накинула на плечи капроновую дупарту с золочеными кистями, повязав пышный  бант за спиной. Села на  длинные лестничные перила и, разогнавшись,   и со свистом поехала на попе вниз, напевая «Радхарани ки джай! Махарани ки джай!»  На последнем «джай» я  чуть не врезалась в поднимавшегося по лестнице Джаганнатха.
—  Ты очень красивая девочка!  — широко улыбнулся он, едва я отскочила в бок.
Джаганнатх был высоким афроамериканцем, и белозубая улыбка эффектно засияла на его лице цвета жареных зерен кофе.
 — Спасибо, —  потупилась я. —  И тебе очень идет твое пенджаби!  — продолжил Джаганнах и преградил мне дорогу.
«А кто он  вообще такой и что делает здесь?» —  Пронеслось у меня в голове.
Явно Джаганнатх не был брахмачари, посколько носил белое дхоти. Жил он в зале  над храмом. Там он поставил  свою палатку и в ней спал отдельно от прочих монахов. В этой палатке вечерами горела свеча, и Джаганнатх читал там свои книги.
—  Мне очень приятны твои комплименты, и парень ты, я уверена, хороший, и вообще… Но понимаешь, я сюда приехала помогать Щьямарани с росписью фресок. А она меня попросила не разговаривать с мужчинами. Для меня сейчас важнее всего следовать ее наставлениям. В другом месте в другое время я бы и поболтала с тобой, но не здесь и не сейчас. Так что я лучше пойду, ага?
Джаганнатх, все также  широко улыбаясь, кивнул «я тебя понимаю» и молча отошел в сторону.