Глава 28. Допрос

 
Когда парикрама в честь Гоура-пурнимы переместилась из Навадвипы на Говардхан, и розовый Гиридхари матх снова наполнился женщинами в разноцветных сари и скачущими детьми с тилаками во лбу,  я будто бы вернулась в первые дни моей жизни в Индии, когда я встретила Айс в прозрачном белом одеянии на этих широких храмовых ступенях.
Жаркий март стоял на дворе, и каменные дорожки накалялись от лучей солнца. Это индийское солнце к лету выжигает все, поэтому рискнувшие дожить до сезона дождей белые индуисты днем не покидают своих комнат и, обернувшись во влажные тряпицы, сидят под массивными вентиляторами.  Только ночь освобождает от мучений, дает глоток свежего воздуха и  силы пережить лето.
 Я присела на бордюр, обрамляющий центральный фонтан.
 — Калинди?  —   услышала я знакомый голос прямо у себя над головой.
Айс в белом сари возвышалась надо мной хрупким прозрачным  айсбергом, и по правую руку от нее стоял Враджанатх. 
 — Это она, — кивнула Айс Враджанатху и, cверля меня стальным взглядом, спросила, — Ты общалась  с молодым брахмачари, когда мы жили тут все вместе на Говардхане?— С которым из них? — переспросила я, — Парой фраз я, конечно, могла перекинуться с некоторыми из них.— В тебя был влюблен брахмачари, он написал тебе любовное письмо, —  уточнила Айс.— Письмо? — удивилась я, — но я не получала никакого письма!— Ты не получила письма, потому что это письмо перехватил Джаганнатх.— А причем тут Джаганнатх? — я округлила глаза.— Потому что Джаганнатх следил за девочками по моему поручению. Для вашей же пользы. Этот брахмачари разоткровенничался с Джаганнатхом, что влюблен в тебя и попросил того передать тебе любовное письмо.

Я впала в ступор. Перед глазами возник чернокожий и высокий Джаганнатх, проживавший над храмовой комнатой в палатке. Тот Джаганнатх, который сам меня клеил…
— Значит, вы в курсе, что мне написали любовное письмо, а я даже его не читала! Как обидно! Интересно, что же он мне там написал? Почему от таких интригующих вещах я узнаю самой последней?— Он позвал тебя замуж, — вступил в разговор Враджанатх.— Замуж!  — я расхохоталась, — Какой может быть замуж, если я даже не могу вспомнить, о ком речь! Как он в принципе мог позвать меня замуж, если он меня толком не знает, и я не знаю его?— Он позвал тебя замуж, потому что решил, что ты богата и можешь увезти его в твою страну. Там он планировал основать свою секту вайшнавизма с твоей помощью.
Меня затрясло в истерическом хохоте.
— Я же русская!  У большинства русских нет денег!  Ха-ха-ха!! Вот он балда!!! С чего он  вообще решил, что я богата?!— Калинди диди, — продолжил Враджанатх, — нам нужно, чтобы вы вспомнили, общались ли вы с этим брахмачари.— Но почему это так важно?— Потому что в этом году Гурудев  среди прочих планировал дать ему саньясу, а ввиду того, что он за спиной Гурудева собирался жениться, это решение не может быть принято.— Но я не помню никакого брахмачари! Один толстый, правда, когда я рисовала  пятна цветной пудры на коже Кришны, спросил, что это за кляксы. Я ответила, что это пятна от цветной пудры, которой Кришну обкидали гопи на холи-лилу… Это он? Как он выглядит хоть?— Его зовут Гири.— Да я же не знаю никого из них по именам!— Завтра ты идешь на личный даршан к Гурудеву и все то же самое объяснишь ему лично.
Айс и Враджанатх переглянулись, обменялись какими-то быстрыми короткими фразами на английском и оставили меня наедине с моим ступором.
Внутри меня колобродило веселое возбуждение. Мне было жутко смешно и весело от самого факта, что какой-то индус пытался меня сосватать, а я даже не в курсе. Что он решил, будто я богата! Приключение и интрига!
«Значит, дареные пенджаби точно мне к лицу! Ох, и роскошная же я красотка! Сразила его наповал! Нет, ну все же каким надо быть долбодятлом, чтобы сватать меня ради моего предполагаемого бабла и даже не проверить информацию! Нет, ну точно я красотка, только этим можно  наверняка  объяснить его идиотизм!»
Блуждая с этими мыслями по двору матха, я заметила, что у его ступений собралась толпа. Группы паломников что-то оживленно обсуждали. «Даршан Гурудева!» — услышала я чью-то реплику. Это означало, что Гурудев выйдет на вечернюю прогулку и во время этой прогулки можно будет подойти к нему, задать вопрос,  а возможно, и пообщаться.
«Да уж, Гурудев, — подумала я, вот, значит, ты какой! Тебе, значит, брахмачари  важны и саньяси! Ну конечно, они же проповедники твоей религии! А такая простая девчулька вроде меня тебе не важна! Если бы у меня только было, что тебе отдать, я отдала бы тебе все! Все! Но у меня не осталось даже денег на гигиенические прокладки! На последней встрече с тобой я отдала тебе последнюю мятую десятку рупий, словно я нищая бенгалка. К твоей чести, ты молча принял ее из моих рук. Не нужна я тебе, вот что! Вот эти долбанашки-брахмачари тебе нужны, а я не нужна!»
 «Малыш, но я ведь лучше собаки!» — некстати всплыло в памяти.
Я подошла к кусту розовой бугенвилии и в сердцах дернула пару веточек цветов. Эти бугенвилии хоть и украшали изгороди по всему Вриндавану, но все же было в них нечто сорняковое, совсем неблагородное. Бугенвилии цвели круглый год, осыпаясь розовым дождем, но их красота для местных была чем-то обыденным. Я сжала мои веточки в руке и почувствовала, как их шипы впились в мою кожу.
Гурудев в сопровождении Враджанатха прабху и Мадхавы махараджа  вышел навстречу толпе. И как всегда ему падали в ноги, как всегда со всех сторон ему протягивали деньги. Он медленно приближался  ко мне, и я с вызывающим упорством смотрела в его глаза.
«Я ждала, что ты будешь общаться со мной, и я не дождалась. Ты мой Гуру, но я даже не могу говорить с тобой. А знаешь, что? А я зато ходила к Ананта Баба джи!»
Гурудев приблизился ко мне.
«Да, я ходила на Радха-кунду к Ананта бабе!», — со злостью подумала я и протянула ему свой букетик с шипами.
Гурудев посмотрел мне в глаза, нахмурился, молча взял из моих рук букетик и пошел дальше.
— О Боже, Калинди, — Индулекха широко улыбалась, тараща на меня круглые глаза, — я думала, ну нет, он не возьмет эту твою хрень, а он взял! Взял!
Я глубоко вздохнула, и сердце мое упало. Как будто все разом кануло в реку из слез, и этой рекой слез смыло паломников, Индулекху и солнечный закат. Все потонуло в моей соленой тоске, и сама я захлебывалась и задыхалась от накатившего горя. 
— Калинди, почему у тебя такое грустное лицо? —  услышала я участливый голос голландской Яшоды.
Я сфокусировалась. Лик Гурудева, который в моем воображении все стоял напротив, исчез как развеявшийся туман, и сквозь этот туман проступила вполне  материальная реальность: розовая от солнечных лучей лестница и колонна, о которую я облокотилась.  Вдалеке  алое солнце тонет  в сизом вечернем смоге. Центральные ворота матха против солнечных лучей выглядят ярко-голубыми. А вокруг на разных языках гудит толпа…
—  Что ты сказала?— переспросила ее я.—  Что-то случилось?  Ты выглядишь очень  грустной…—  Понимаешь, Яшода, — я глубоко вздохнула, —  я очень хотела, чтобы  Гурудев общался со мной. Я прожила в Индии полгола, но этого так и не произошло. Я  за это готова была ему отдать все, что у меня есть, но проблема в том, что у меня… и нет ничего… — Тогда отдай ему свою молодость, — улыбнулась Яшода морщинистым лицом, а я еще больше погрузилась в тоску.
 Теперь Яшода звучала где-то далеко.
 «Ну это же так глупо! Меня подозревают в том, что я крутила роман с каким-то индусом! Что за чушь! А может, все это не беспредметно? Но почему я тогда не помню? Джаганнатха-засранца помню…а этого долбодятла…Стоп!! На крыше!!!»
Я выцепила Айс взглядом в толпе. Ее белое сари как всегда выделялось на фоне цветных нарядов.
— Айс, я вспомнила!
Я  ждала ее реакции, сияя от радости:
— Я вспомнила этого мудака! Айс, ура! Когда ты поехала проповедовать на Таити, я так и  продолжала  вывешивать сушиться твои сари. Однажды я пришла на крышу как обычно, вывесила все сари и глядь! — стоит рядом пацан такой мелкий. И он мне говорит «ай лайк ю», а я ему говорю «сэнк ю!» И пошла дальше. Поэтому я и не помню его! Кроме этого эпизода, мы никогда с ним и  не общались.
Айс внимательно разглядывала меня.
— Когда он к тебе подошел, ты стояла на женской половине крыши?— Ну да. Мы же там сушим твои сари!
Айс молча сверлила меня взглядом!
— Эх ты, Айс! Ну, ты подумай! Ну как я могла влюбиться в индуса, когда я весь этот год любила Гурудева!.. Ну и тебя… вообще-то!— Ну, вообще-то да, — усмехнулась Айс.— Я завтра пойду и расскажу все как есть Гурудеву, — прытко призналась я.— Нет, не стоит, —  задумавшись, ответила Айс.— А если я расскажу, что будет с этим долбанавтом? —  перебила я.— Его лишат саньясы. И если Гурудев узнает, его могут выгнать  и из брахмачари. — А у него хоть образование какое-то есть? Чем он будет заниматься-то, если он перестанет быть монахом?
Айс криво усмехнулась.
— Вот ибанько! — хмыкнула я.
Улыбка застыла на ее тонких губах, и морщины тоже застыли,  лицо Айс стало ироничным и равнодушным.
— А еще этот Джаганнатх, тоже мне! Заложил этого беднягу! Да если хочешь знать, он сам пытался меня склеить! А я ему сказала, что мне важно оставаться с тобой! Он сам довольно скользкий тип!— Ох да!— хмыкнула Айс, — он даже сказал, что Манжари с ним флиртовала. Манжари!   — она закатила глаза и выжидательно уставилась на меня.— Да блин!  —  не унималась я, — Да еще этот  брахмачари, да он же даже ростом мне хорошо если по подбородок! Вот что у него в башке было?... Но надо все равно же рассказать Гурудеву! А то получается, что я ему навру…— Нет, не говори, — ответила Айс и уставилась вникуда.— Почему?— изумилась я.— Потому что  мы не хотим терять это место. У женщин в нашей санге до сих пор нет своего храма. И еще…Никому не рассказывай эту историю.
Она сказала это и, оставив меня  в моем замешательстве, беззвучно отправилась по своим делам.
 
 
  
***
 
 
 
Ну другой день был даршан. Я надела все чистое. Заплела косоньку. Накрасила ресницы.
Гурудев сидел на своей асане. Я подошла к нему в упор и встала на колени перед ним так, чтобы мое лицо оказалось вровень с его лицом.
— Это та самая девочка, Гурудев, — сказал Враджанатх.— Ты разговаривала с Гири?— спросил Гурудев.
Гурудев глядел на меня изподлобья и улыбался с таким странным видом, с каким можно было сказать «Ну, колись давай, коза моя, теперь-то я тебя спалил!»
От его  уморительно улыбающегося лица я пришла в замешательство. Меня буквально что-то сковало по рукам и ногам, и рот мой словно застыл в наркозе.
— Гурудев, да она даже не помнит, как он выглядит, — услышала я над собой голос Враджанатха.
Не помню, как, но очнулась от своего наркоза я уже за пределами его комнаты.
“И это все? И больше ничего?”— отчаяние нахлынуло на меня, и все вокруг залила ночь.
Ночь и правда давно наступила, и ее звезды мерцали над храмовой крышей. А перевернутая блестящая луна молча взирала на меня.
— Ты же ничего ему не сказала? Ведь не сказала же?— Из ночи на меня выпрыгнул какой-то черный индийский пацан.
 — Нет, — покачала я головой, — и в расстроенных чувствах пошла куда-то.
 
«Что это вообще такое! Никому до меня нет дела! Все носятся вокруг какого-то брахмачари, общался ли он с белой бабой или нет. А я вообще-то была у сахаджинского бабаджи, куда Гурудев запретил ходить!»
Я пнула ногой дверь комнаты Айс.
 — Айс, я ничего не сказала, но мне срочно нужен еще даршан! Я же была у бабаджи! Мне вот надо услышать, что Гурудев думает про бабаджи! Я хочу на даршан.
— Я завтра организую тебе еще даршан, — неожиданно отозвалась Айс, — но при условии, что я пойду с тобой. Да и тебе же нужен переводчик, ведь у тебя фиговый английский.
— Ну вообще, да, —  пораздумав, согласилась я, внутренне радуясь, что Айс так печется обо мне.
 

***
 
 
Второй мой даршан был на другой день. К нему я уже не принарядилась. Поскольку, судя по всему, Гурудеву на это было пофиг.
— Ты ждешь даршана с Гурудевом? —  cпросила рядом Радха-Канти, заметив, как я околачиваюсь на леснице, которая вела в его комнату.
— Ага. Айс со мной пойдет, обещает мне переводить.
— Нафига тебе Айс?  — возмутилась Радха-канти, — у тебя нормальный английский, ты вполне справишься сама. Кстати, можно я с вами зайду?
— Да можно, че…
 Дверь отворилась, и нас позвали в комнату. Айс ловко сиганула вперед, как будто ей и не было шестидесяти. Гурудев нетерпеливо кивнул мне, мол, говори.
— Гурудев, — начала я,  была на даршане Ананда-бабы!— Ты никогда больше не должна туда ходить, — ответил он стальным голосом и отвел разочарованный взгляд от меня.
— Я лишь хочу знать, кто он, — ответила я.— Лучше этого не знать, — ответил Гурудев, —  и сделал рукой жест, чтобы я ушла, даршан наш закончен. На  лице его выразились разочарование и легкое раздражение.
«Наверное, он все еще ждал, что я, наконец, пришла слить этого долбанного брахмачари»
Мы молча покинули комнату.
Как только мы вышли за дверь, Айс, радостно вытащила маленький черный диктофон из складок своего белого сари и торжествующе потрясла им в воздухе:
— Теперь у меня все записано!!! Теперь все преданные узнают, что Гурудев запрещает им ходить на Радха-кунд получать даршан у бабаджи!
 Я не поверила своим ушам.
—Так ты со мной напросилась на даршан, чтобы это записать на диктофон?  — я смотрела на нее с изумлением в ожидании ответа, но Айс была погружена в свои восторги и, даже не ответив мне, не взглянув на меня,  на радостях поскакала куда-то.
Отчаяние вновь  поглотило меня как черная пучина.
«Я не могу приблизиться к нему. Я ему не интересна. Я нужна ему как источник информации о каком-то долбанашке в шафране. А Айс я нужна как инструмент, чтобы получить от Гурудева пруф, что вот, она права, на Радхакунд низзя… Мое бхакти, мои усилия, моя любовь —  все это никому не важно. Зачем я приняла у него дикшу? Зачем вообще это все, что мне казалось таким ценным?»
Я метнулась к комнате Гурудева и  наткнулась на Враджанатха.
— Мне нужен даршан.— Нет, Калинди, — ответил он.— Он мой Гуру, а я даже не могу поговорить с ним толком! Это же ненормально! Ведь он же называет нас «мои дочери», значит, я его дочь! Дочь всегда может всегда обратиться к отцу!
Враджанатх выслушал меня с лицом, лишенным всякого выражение. За это лицо Абхинанда прозвал его «корабль пустыни». Но только много лет спустя Враджанатх признался мне, что сидит на антидепрессантах. Тогда я этого, конечно, не знала.
— Ах так! —  разозлилась я, — Тогда вот, возьми мои четки, мою джапа-малу, которую он дал мне во время инициации и верни ему! И вот! Мою туласи!...
Меня буквально трясло от ярости. Я схватилась за деревянные бусы, плотно обмотавшие мою шею, — Вот! — я пыталась их расстегнуть.
Враджанатх молча смотрел на мои усилия.
— Вот! — выкрикнула я, но застежка не поддавалась.
Мала обвивала мою шею и не хотела расстегиваться, словно она была живой, обладала своим сознанием, вцепилась в меня и не хотела отпускать.
Враджанатх спокойно наблюдал, как я сражаюсь с замком и вдруг рассмеялся. 
В слезах злости я выбежала из коридора.
Вечером двор опустел. Мое тело налилось такой тяжестью, что у меня хватило сил  лишь добраться до своего спальника на полу над храмовой комнатой матха. Зал был наполнен такими же спальниками и палатками для паломников. Чем-то он напоминал приют для бездомных. Я не помню, сколько прошло часов или дней. Я лежала так, практически не вставая. Ночью спала, днем рыдала ничком. Люди приходили и уходили на парикрамы. Рядом лежала и болела русская Мохини, у нее была температура, и она пила антибиотики.
— Ну что ты плачешь, сладенькая? —  cпрашивала она.— Да так, ничего особенного — отвечала я.
Подходили еще какие-то женщины и спрашивали по-английски. Я отвечала, что все в порядке. Но день на третий я собралась с силами и спустилась к комнате Гурудева.
— Мне нужен даршан, — заявила я Враджанатху.— Он не может вас принять, Калинди диди, — все также равнодушно ответил Враджанатх.— Отдайте мне мою джапа-малу.— А вот это правильно, диди, — кивнул Враджанатх и равнодушно вернул мне мои четки.
 
  
***
 
До моего отъезда из Индии оставался день. У меня давно закончилась косметика. Я разглядывала себя в зеркало, как загорело мое дицо и как отросли мои нещипанные брови. Бровушки мои колосились, и с лица я стала знатная хачиха. Огромная черная дорожная сумка была почти собрана и, я догружала в нее купленные мною в Индии книги.  Новые пенджаби, благовония и ароматные масла, четки из туласи и малы на шею…Я взяла в руки маленький разговорник  хинди и открыла первую страницу.
— На-ма-сте…Ме-ра наам…
Через несколько часов  я, Деваки, Бхавани и Идулекха сядем в поезд до делийского аэропорта, и все закончится навсегда.
Я вышла во двор матха.
«Какой смысл в инициациях, чтении мантры на четках, если шастры твердят, что самое главное для нашего пути это садху-санга? А этой садху-санги у меня и нет. Да и у большинства нет тоже, судя по тому, как Радха-канти и Айс правдами и неправдами пытались дорваться до даршана…» 
На встречу мне косолапила Мадхулеш, переваливаясь с ноги на ногу как мама-утка. Я приблизилась  к ней и  бодренько сказала:
— Намасте! Мера нам Калинди хе. Мера гхар Расья ме хе.— О баба! —  засмеялась восхищенная Матхулеш и отвесила мне смачную пощечину.
Схватившись за щеку, я уставилась на нее, недоумевающее хлопая глазами.
Матхулеш поманила к себе пальцем индийского брахмачари и что-то затараторила ему на хинди.
— Матаджи в восторге от твоих познаний в хинди! — перевел он.— Но она меня ударила! —  воскликнула я, держась за свою горящую щеку.— Это она от радости и любви.— Нифига себе.
 Матхулеш затараторила снова.
 Брахмачари улыбнулся и перевел:
— Она говорит: «Забери меня я собой в Россию!»
На секунду у меня мелькнула перед глазами Матхулеш с ее зубами веером и в сари кляксами. Вот она сидит на диване в родительской трешке с пультом от телевизора, ни слова не понимающая по-русски, вот она в шоке от снега на улице, вот ее восхищает горячая вода из крана и центральное отопление…
 Матхулеш кокетливо заулыбалась.
 — У тебя хотя бы есть паспорт? — cпросила я ее. 
Это был трюк. Большая часть населения Индии —  это сельские жители, которые не заканчивают школы и не умеют писать. Они не празднуют свои днюхи, потому что не знают точной даты своего рождения. И, разумеется, эта дата не зафиксирована в их паспортах, потому что у них нет паспортов.
— Матхулеш встревожено выслушала перевод брахмачари, покорно кивнула и сникла.— Без паспорта нельзя купить билет в Россию, — ответила я, покачав головой.
Матхулеш нахмурилась и, скорее всего, задумалась о том, как сложен  и противоречив этот мир с его социальными системами и неконгруэнтностью менталитетов.  
Мы еще какое-то время сидели рядом, и  она чирикала на  хинди, а я кивала головой и глубокомысленно повторяла «ача, ача»…