Глава 29. Роса на траве

 

За четыре года до смерти Гурудев сообщил дату своего ухода ученикам. Он хотел подготовить  нас всех к этому неминуемому событию. Но как можно быть к такому готовым?
Калачанд к тому времени уже много лет жил во Вриндаване. Утром одного дня он неожиданно для себя проснулся без всякой внешней на то причины. Перед ним среди ночи стоял Гурудев, а рядом с Гурудевом  Вамана Госвами Махарадж.
— Возьми Ашта-калия-лилу и открой в ней Нишанта-лилу, — попросил Гурудев.
Шокированный Калачанд молча выполнил его поручение и открыл книгу, описывающую сутки из жизни Шри Кришны. Кришна, в соответствии с гаудиа-вайшнавской доктриной,  всегда пребывает в этой изначальной Ашта-калия-лиле, повторяющейся вечно изо дня в день. Нишанта-лила это одна из частей Аштакалия-лилы,  время на исходе ночи с 3.36 до 6 утра.
— Ты найдешь меня в Нишанта-лиле, — сказал Гурудев.
Как только Калачанд услышал его слова, Гурудев и Вамана Махарадж растаяли в воздухе. В это же мгновенье раздался телефонный звонок. Калачанд взял трубку. Звонили из Джаганнатха-Пури: «Твой Гурудев только что оставил этот мир» .
Я всегда с нежностью  и уважением относилась к Калачанду, может, потому, что он почти годился мне в отцы и при этом отличался добрым нравом. Внешне он был такой невысокий, но крепкий и лысый русско-еврейский дядька, в юности он занимался боксом даже. А теперь плюнул на все и навсегда переехал во Вриндаван. Была в нем какая-то теплота и душевность. И мне нравилось, если он рассказывал про вайшнавов и Кришну. Но когда он поделился со мной этой историей, я долго плакала. Ведь Гурудев пришел к нему проститься как к другу и близкому ученику. А у меня не было такой близости и теперь уже никогда не будет.
 
 
***
 
 
Я так и не нашла, как выразить свою любовь к Гурудеву. Однажды я нарисовала гуашью его портрет. Срисовала с фото, которое очень люблю. На этом фото Гурудев молитвенно сложил пальцы ладоней, а его небесный взгляд словно смотрит сквозь меня вдаль и видит что-то неведомое мне.
Я вручила свою работу  Айс и попросила передать  Гурудеву, но не говорить, кто это нарисовал. Я стеснялась, что вдруг этот портрет недостаточно хорош. А Гурудев к тому же не раз стебался над художниками. Один профессиональный портретист из средней Азии как-то раз подарил очень реалистичный двойной портрет Гурудева с Бхактиведантой Свами. Гурудев спросил «Кто это?», указывая на Прабхупаду пальцем. «Это Бхактиведанта Свами Прабхупада», — ответил художник. «О, я знаю, Бхактиведанту Свами, это не он!» —  непосредственно отреагировал Гурудев.  Художник был раздавлен. На его месте и я бы сгорела со стыда.
Пушпанжали как-то раз изобразила вастра-харана-лилу, где Кришна в стиле Альфонса Мухи, по ее замыслу, сидит на ветке дерева, с которого свисают сари гопи. «Кришна некрасивый», — капризно заметил Гурудев, ткнув пальцем в Кришну. Пушпанжали в итоге утратила всякое желание с ним общаться.
Даже Айс влетело. Она в начале их общения принесла ему свои иллюстрации Бхагаватам. К тому моменту Айс была уже прославленной художницей  ИСККОНа. Гурудев полистал репродукции и отложил их с досадой. «Хочешь, я научу тебя рисовать раса-лилу»? – спросил он ее. Так началось его наставничество. «Нарисуй мое сердце»  — сказал он ей. Так возникла картина «Сева-кундж». Он в его преклонном возрасте позировал Айс в позе Радхарани. Айс, глядя на него, должна была изобразить возлюбленную Кришны. Она перерисовывала лицо Радхики раз двадцать, если не больше. Ибо все было не то. Но в один день лицо Радхи само проступило на холсте.
Я не то, что не была известной искконовской художницей, я даже не была уверена, что умею толком рисовать. Я боялась почувствовать себя ничтожеством в очередной раз.
Но было еще кое-что. Мне было любопытно, а узнает ли он, что это нарисовала я,  если ему никто не скажет? И как он отреагирует?
Сначала я ждала реакции, а ее не было. Поэтому по прошествию времени про его портрет я совсем забыла.
А лет через десять  наткнулась на фейсбуке на это свой рисунок в посте бывшего индийского брахмачари Кришна-Канты. Он выставил фото портрета на всеобщее обозрение и искал его автора. Он написал нечто вроде «Это самый лучший портрет Гурудева, который я только видел. Но я не знаю, кто его автор, помогите мне его разыскать!».
Меня улыбнуло. Сердце закололо. И я ответила, что автор я. Так мы познакомились с Кришна-Кантой. Я спросила его, откуда у него портрет. И Кришна-Канта рассказал, что в последние дни Гурудева он служил ему в Джаганнатха-Пури. Слуги ежедневно сменяли друг друга. Гурудев уже не мог ходить сам, и брахмачари носили его на руках.
— Однажды я увидел, как брахмачари несет на руках его ослабшее тело, а Гурудев обнимает этого пацана за шею, словно маленький ребенок. И в этот момент я так захотел, чтобы Гурудев был моим бэби, чтобы он также обнимал меня. На следующий день была моя очередь подменять этого брахмачари, и Гурудев, словно прочтя мои мысли, в последний раз исполнил мое желание.
«Надо же, — подумала я, — он хотел заботиться о Гурудеве, как мама заботится о ребенке! Какое же у него большое и чистое сердце! А во мне все несовершенно, я один сплошной косяк, ведь я мечтала, что это Гурудев будет мне как папа, что это он позаботится обо мне, это он будет тетешкаться со мной. Ну вот тебе и ответ, Калинди. Пчелы слетаются на запах меда, а Гурудев, как пчела, летит на запах бескорыстной любви».
— А твою картину, — спохватился Кришна-Канта, наблюдая через скайп, как слезы  растекаются по моим щекам, — я нашел ее у него в комнате.
«Трогательно, — подумала я, — но я не верю.» Хотя все выглядит правдоподобно.  И что же это выходит, Гурудев возил ее с собой? Да ладно! А может, не знал, куда деть…

 
 
***
 
 
Едва я вновь оказалась там, я поняла, что это Рамана опять рядом со мной. Я не видела своего отражения в реке и не знала, как я выгляжу. Зато Рамана стояла рядом и вновь собирала белый жасмин с куста,  тонкими пальцами дергая ветки. Ветки пружинили, и куст вздрагивал, поддаваясь — ее корзинка была полна цветов.
Утреннее поле простиралось перед нами в дымке плывущего сизого тумана. Восходящее солнце,   сияя золотом,  отражалось бриллиантовым блеском в каждой капле росы на траве. И поле мерцало сквозь  эти влажные туманы как драгоценная кладовая солнца.
— Это моя жизнь, и она подобна капле росы, дрожащей на лепестке цветка. Каждую секунду она может сорваться вниз… Возьми меня с собой, Рамана!
— Хорошо, — спокойно кивнула Рамана, — следуй за  мной.
Она юркнула в кусты, а я следом за ней. Ветки спружинили и пропустили меня, обдав росой,  ароматом  травы и влажного дерева. Мне открылся тоннель, похожий на длинную нору, стенки его были сплетены из золотистых ветвей деревьев. Кое-где сквозь лесную листву пробивался лимонно-золотой утренний свет, а юные клейкие листочки переливалась изумрудным сиянием. Я вприпрыжку бежала за Раманой, едва успевая. Мы бежали долго по этому лесному лабиринту и, наконец, Рамана вывела меня на маленькую поляну с шатром, свитым из ветвей деревьев.  Вместо дверей сверху свисали тяжелые и пышные цветочные гирдянды, сделанные из белых душистых хризантем или пионов, а может,  и других неизвестных мне цветов. Но эти цветы, нанизанные на нити, были прохладны, ароматны и плотной занавесью скрывали от меня кунджу.
Мне захотелось войти, но Рамана покачала головой:— Нет, тебе пока  туда нельзя. Посмотри, ты так запыхалась, твои волосы выбиваются из-под твоего голубого чадара, твои ступни перемазаны черноземом, и еще… ты должна научиться манерам…  А пока я буду твоими глазами.
Лилейной своею рукой она отодвинула цветочную штору и  ловко шмыгнула внутрь.
— Слушай мой голос и моим голосом смотри.
В центре кунджи спиной ко мне, сгрудившись и скрывая свое сокровище от меня, стояли юные девушки в нежных и полупрозрачных  светлых одеждах.  И я поняла, что в центре этой девичьей смеющейся и перешептывающейся  толпы спиною ко мне находится Свамини. Ее распущенные черные волосы были так густы, что почти полностью скрывали собой ее тело. Лепестки цветов жасмина,  вплетенного раннее в ее косы, опадали на пол. Тонкая женская кисть плавно скользила по волнистым ее волосам, и гребень расчесывал кудри. Этот гребень шел плавно и мягко, он то входил глубоко, то всплывал на поверхность, и шелковистые ее волосы блестели под ним, распрямляясь.

Губы мои дрогнули и сердце мое содрогнулось, когда я услышала собственный голос:

Волосы моей Свамини — словно Ямуна река.
И точно челн гребень в ее волосах.
Он плывет по черным ее волнам,
Собирая белые лотосы.