Сынок

Ирка не знала своих родителей – отец под поезд незадолго до войны попал, а мать, как от бремени разрешилась, сразу дочку в детдом сдала. Не захотела ребенка без кормильца в бедности растить и вскоре уехала из деревни куда глаза глядят.
Как только Ирка семилетку закончила, сразу из Белоряки приехала в Ольхово, где когда-то и родилась. Там ее и еще несколько детдомовок направили в ФЗУ при валенковаляльной фабрике. Девушки должны были получить рабочую профессию, а с ней и аттестат о среднем образовании. Им дали общежитие и с собой немного денег.
Двухэтажный барак, в котором поселилась Ирка с подругами, был сколочен из неотесанных досок: в щели и окна дуло, немного спасала лишь небольшая грубо сложенная печь, находившаяся в общем коридоре. Даже кухни не было. Ирка с подругами сразу электрическую плитку купили на выданные им деньги, на ней кипятили старый эмалированный чайник да картошку варили в подгоревшей эмалированной кастрюле. Стирали в тазике, который тоже грели на печи, за водой бегали под гору – там река текла Ольховка. Красивые были места: берег, заросший высокими камышами, в мягком грунте береговых склонов гнездились ласточки и далеко за лесом, обнимаемым серебристой рекой, вставало солнце… Рядом шумела плотина. Вода текла по специальным каналам к водяным колесам, которые приводили в движение механизмы старой фабрики. Еще в девятнадцатом веке промышленник Ушков запустил ее строительство для производства сукна, а с приходом советской власти там стали делать валенки. В Великую Отечественную войну многочисленные партии теплой обуви отправляли на фронт – рабочие трудились без сна и отдыха, за кусок хлеба, который пекли из картофеля, отрубей, крапивы и лебеды…
Ирка была неприметной белокурой веснушчатой девчонкой, небольшого роста с крепкими ногами, шустрая, легко управлялась с любой работой. К вечеру страшно уставала, конечно, хватало сил лишь картошку сварить да бельишко постирать. Когда глаза уже слипались, Ирка с соседками по комнате заваривали в старом чайнике чай и вели задушевные беседы. О чем могли болтать семнадцатилетние девушки? Ну конечно же, о парнях. Каждая из них хотела выйти замуж, родить ребенка и устроиться получше, уехать наконец из опостылевшего барака к будущему мужу.
– Юрку-то Черноусова вчерась в клубе видели? – отпила из жестяной кружки Зинка Перевалова.
– Какого такого Юрку? – прищурилась, припоминая, Валька Златогорова.
– Как ты могла такого не заметить! – хитро усмехнулась Зинка и добавила: – Такой парень красивый, отец у него на фронте погиб, председателем колхоза здеся был. Теперь Юрка за отца, знашь, какие деньжищи получает! И в училище его в любое возьмут!
– Прям в любое? – недоверчиво переспросила Ирка.
– Только так возьмут. Вот ты где бы хотела поучиться? – спросила Валька.
– В медицинском, на медсестру хочу, – тихо ответила Ирка.
– Вот, а тебя не возьмут, потому что твой отец не на фронте погиб. Да и вообще… – Валька тяжко вздохнула.
Ирка, конечно же, видела Юрку – давно его заприметила: светло-русый, с большими серыми глазами, дерзкий, высокий, широкоплечий. Ирке вообще любой богатырем казался с ее-то маленьким ростом. А уж Юрка… В общем, влюбилась она в него с первого взгляда, чего греха таить, просто скрывала от всех свои чувства, весь вечер в клубе у стенки простояла, все мечтала, чтоб на танец пригласил…
А Юрка все с другими танцевал, одним словом, нарасхват был. Да и товарищ его тоже времени зря не терял – Володька Балухин, небольшой, коренастый с рыжеватой кудрявой шевелюрой – приглашал девушек. Но он Ирке не нравился. Она продолжала мечтать о Юрке.
И конечно же, обомлела, когда на одном из клубных вечеров Черноусов подошел к ней – развязно, почти не глядя в ее сторону. Крепко взял за локоть и сильно притянул к себе – от него пахнуло алкоголем. Но Ирка замерла в долгожданных объятьях Юрки, прибилась к широкой груди, как бабочка.
Не сказав ни слова, пошла с Юркой ночью на берег, таяла в его объятьях, целиком доверившись его сильному телу, и лишь тихонько дрожала, повторяя про себя: «Пусть я лучше пропаду! Пусть пропаду»…
– Чего ты там бормочешь? – спросил, выдохнув, Юрка и наклонился, внимательно рассматривая девушку.
– Ничего! – робко проговорила Ирка.
– Как зовут-то тебя? – спросил Черноусов, откидывая со лба вспотевшую прядь.
– Ирка, – ответила та, глядя, как просыпается солнце, окрашивая облака теплыми оранжевыми бликами.
– На Мира, что ль, живешь? – наобум спросил, поднимаясь с травы и отряхивая брюки, Юрка.
– На Мира, – как эхо, повторила за ним Ирка.
– Ну так я к тебе вечером приду, – произнес на прощанье Черноусов.
Но наступил вечер, а Юрка так и не пришел. И на следующий день тоже. Заявился только через неделю, в выходной, после танцев, на которые Ирка больше решила не ходить.
– Где тут Ирка живет? – спросил он у попавшихся ему навстречу двух женщин.
– Это фэзэушница, что ль? – спросила одна.
– Ну да, – неуверенно кивнул Юрка.
– Да вот туточки, Мира, 10, комната восемь, все они тут живут – потаскушки этакие! – отрапортовала другая.
– Потаскушки? – переспросил Юрка.
– Да шушкаются с кем ни попадя! Детдомовские, – проговорила первая, хитро добавив: – Ох, гляди, парень, доиграешься!
Ирка так и обмерла, когда Юрку увидела. А тот взял ее в охапку и опять на берег потащил. Пока шли, все обнимал и шептал что-то горячо и тревожно…
– Люблю тебя, Ирка! – в порыве страсти проговорил Юрка.
«Любит, – подумала она тут же. – Значит, женится». И сладко прикрыла глаза.
В августе Ирка забеременела и долго скрывала от всех свое положение, даже от Юрки – а вдруг не женится, вон у него сколько воздыхательниц. «Кому ты нужна – маленькая да кривоногая», – прошептала как-то про себя Ирка и, уткнувшись в подушку, проплакала до утра.
А утром, когда шла на фабрику, то все смотрела на тот берег реки, где гнездились ласточки, где целовал ее Юрка, где река Ольховка красиво и равнодушно уходила в сторону далеких гор. Там и остались ее мечты.
На Иркину беременность Черноусов отреагировал спокойно – как будто так и надо. Видимо, не первую и не последнюю девушку он «забрюхатил», предположила Валька. Лишь поглядел на Ирку с благодарностью и перестал к ней ходить. Может, боится, что навредит мне в моем положении, с тоской и надеждой думала Ирка.
И потекли в ожидании одинокие дни. Вскоре Ирка узнала, что Юрка женится и берет в жены красавицу Аську. А на что же я надеялась, страдая, думала Ирка. Стесняясь своего живота, она прокралась на свадьбу к Юрке и, скрываясь за забором, стала разглядывать невесту: тяжелые черные косы, уложенные на голове корзиночкой, белоснежная вуаль, украшенная самодельными восковыми цветочками, такая же белая, слегка оттененная румянцем кожа и зеленые, обрамленные густыми черными ресницами глаза – цвета леса.
В тот момент Иркой овладело отчаяние, и ей уже было все равно: забыв про живот, она, улучив момент, когда Юрка отошел с друзьями выпить, подошла к невесте.
– Ты Аська? – спросила она.
– Да, – девушка перевела на нее свои чУдные глаза, они были полны грусти, а веки слегка красные – возможно, она плакала.
– А я… – Ирка замялась, потом резко развернулась и убежала.
С тех пор она все думала: почему Юркина невеста плакала. Может, не хотела за него выходить? Видимо, и такое бывает, не всем же любить Черноусова.
– Другого она любит, – сплетничала Валька. – Только тот другой женился, а Аську бросил.
– Вот так да… Почему люди всегда не с теми, кого любят, – произнесла Ирка и, не слушая Вальку, отправилась спать.
Ночью она обнимала свою подушку и думала: «Вот почему Юрка на мне не женился? Я же его больше жизни люблю! Взял себе Аську. А я бы его по-настоящему любила. Уж я-то знаю, что такое любовь».
Погоревала Ирка и смирилась со своей участью. В мае родила сыночка и назвала Валеркой. Хотела Юркой назвать, да подруги отговорили: мол, у сына должно быть свое имя, не должен ребеночек судьбу отца повторять.
Валерка был беспокойным. Всю ночь напролет орал, есть просил, все из Ирки молоко высосал – богатырем оказался, весь в отца. Ирка побледнела, похудела, а вокруг рта образовались две скорбные морщинки.
А Юрка ни разу так и не пришел на сына посмотреть. Видать некогда ему – дела семейные, размышляла Ирка. Аська тоже вскоре родила сына – Виктора, в той же больнице, что и Ирка. Очень уж он на Валерку походил – сероглазый, крупный мальчик с русыми волосами.
Отправила как-то Ирка сына к Юркиной матери – Августе Павловне. А зачем, и сама не знала – может, лишний раз хотела о себе напомнить, обидно было сына одной растить, да и зарплата на фабрике невелика была. Августа Павловна, простая деревенская женщина, работала в продуктовом магазине, первый ее муж пропал без вести на войне, а второй был директором сельской школы – как она смогла себе такого хорошего мужика отхватить, недоумевала Ирка.
Валерка пришел к бабушке, ему тогда лет шесть было, маленький такой, глаза большие, испуганные, а на тонкой детской шее светлые кудряшки, но курносом носу – веснушки, как у Ирки. Пробрался в садчик, залез на приступок и постучал кулачонком в окно.
– Кто же это екой?! – вынырнула, прищурившись, из-за кружевных шторок Августа Павловна.
– Это я, Валерка, – ответил мальчонка.
– Чей будешь? – Августа Павловна растворила окошко и высунулась меж крынок с геранями.
– Нефедов. Ты бабка моя. Мне мамка Ирка сказала, что, если попрошу, ты конфетку дашь, – тоненько пролепетал Валерка.
– Валерка… – смекнула Августа Павловна и сразу все поняла – ведь прекрасно знала, к кому бегал ее сын Юрка до женитьбы. – Ты с пОстройки, что ль? – добавила она, «постройкой» называли улицу Мира, где жили фабричные в наскоро сколоченных бараках.
– Ага, – кивнул Валерка, смущенно размазывая ладошкой грязь по щеке, его босые ноги в потрепанных сандалиях были черные от пыли.
– Проходи, – ласково сказала Августа Павловна и поспешила открывать внучку ворота. – Проходи, малинку пособирай. Конфеток вот на тебе.
Пятидесятилетняя бабушка, еще молодая, с гладко зачесанными под косынку начинающими седеть волосами и взглядом в морщинках, загорелая и крепкая, натрясла полный бумажный кулек желтых сахарных конфеток, круглых и ярких как солнышко.
Валерка насобирал малины с куста, поел кисло-сладких конфет, остальные взял с собой и ушел.
На следующий день довольная визитом Ирка снова отправила сына к бабушке.
– Сходи, сынок, скажи, что кушать хочешь. Может, она тебя молочком парным напоит. Корова все-таки у них есть, куры, утки. Поросенок, – наставляла сына Ирка. – Все-таки не чужой ты им!
Валерка снова пришел к бабушке, попросил показать поросенка, которого Борькой звали – забавный такой, грязный весь в летнем загоне, хрюкал и подставлял серую щетинистую спину – любил, когда его чесали.
– Папку-то не видал? – оценивающе, подперев рукой подбородок, смотрела на внука Августа Павловна.
– Не-а, папку не видал, – щекотал вицей Борьку Валерка. – Я его никогда не видал. Сказывают, сильный у меня папка, большой.
– Ох, грехи наши тяжкие… – крестясь, отошла Августа Павловна.
Валерка мечтал увидеть папку, обнять его, на рыбалку сходить. У всех пацанов на постройке были папки, а у него нет. Очень тосковал Валерка, чувствовал себя одиноким. У него даже велосипеда не было. У Володьки соседского был, а у него нет. Как хотелось Валерке покататься, а то и вовсе на отцовский сесть, обнять сзади отца и поехать вместе в лес за грибами.
Валерка шел домой на постройку, глядел на свои пыльные в сандалиях ноги и грустил, тоскуя об отце. Поросенок Борька ему очень понравился, а бабка сказала: приходи, мол, в следующий раз с поросенком играться.
А однажды Валерка пришел и не достучался в ворота – никто ему у бабки не открыл. Дед только натужно кашлял в комнате – астма у него была бронхиальная.
Тогда Валерка загрустил пуще прежнего, добежал до дома, взял жестяной садок и отправился на речку пескарей ловить. Детская грусть недолгая, и Валерка, скинув сандалеты, побежал босиком по холодной мягкой траве к реке – это было неописуемое наслаждение!
Закинул садок и стал ждать. Солнце уже близилось к закату, река текла спокойно и плавно, на ровной глади то и дело расходились круги от подплывавшей рыбы. В воздухе после жаркого дня разливалась приятная прохлада, вдалеке, в домах переругивались собаки.
Вдруг подошел и сел на берег рядом какой-то мужчина – такой же босой, как Валерка, со светлыми волосами и закинутой ото лба назад челкой. В руках у мужчины была крынка, из которой он то и дело отхлебывал.
– Сыно-ок! – неожиданно позвал незнакомец.
Валерка обернулся – мужчина смотрел на него хмельным взглядом, и не было в этом взгляде ничего папкиного. Не таким должен быть папка, подумал Валерка и поспешно встал, вынул из воды садок с тремя пескаришками для кошки Маринки и пошел, не оглядываясь, потом побежал...
По дороге Валерка понял, что совсем не любил своего отца. Никаких чувств эта встреча у него не вызвала. Да и пьяный еще – с крынкой, а в крынке вишневка, какую сосед дядя Слава обычно по вечерам на крыльце своего барака пил.
Валерка не пошел на следующий день к Борьке. И Августа Павловна, потеряв внука, даже на постройку сама наведывалась, а потом перестала. Забыли все про Валерку, кроме тетки Аси – «папкиной» жены. Ася злилась, вспоминая про Юркины связи на стороне, он и до сих пор продолжал «по бабам» бегать да вишневку по вечерам пить. Работал Юрка в Белоярке слесарем, на неделю уезжал. Не хотел на фабрику устраиваться, да и вообще оставаться Ольховке.
Витька, сын Юрки и почти ровесник Валеркин, привык отца все время навеселе видеть. Можно сказать, и не было у него отца. Зря Валерка завидовал тем, у кого отец есть. Бывает так, что есть отец и нет его. Так уж лучше, чтоб совсем не было. Именно так и решил Валерка, когда подрос и в восемнадцать лет в армию собрался. Отслужил в танковых войсках – в родную деревню вернулся, пришел на речку, закинул удочку и вспомнил ту случайную встречу. Поди ни одной слезинки обо мне не проронил, подумал Валерка и пошел матери по хозяйству помогать, ведь один он у нее остался, дал слово – никогда мать свою не обижать. А если и жена будет, то любить ее, жену-то свою, больше жизни и детей счастливых нарожать. Что было с Валеркой дальше – никому неизвестно. И смог ли он простить отца – тоже никто не знает.
Витька, когда вырос, в город уехал, а когда про брата прознал, хотел найти его, взглянуть хотя бы ради любопытства. Но Валерки к тому времени в деревне и след простыл. Оставалось только догадываться, как судьба его сложилась…