Посвящается Александру в память о бабушке Рачик

               


                Посвящается моему сыну Александру


              В память о моей армянской бабушке Рачик




1. Бабушка Рачик


Бабушка Рачик — папина мама.
 Женщина удивительного благородства и человеческой красоты.
 Её верующая душа была соткана из золотых нитей любви, переплетённых в бесконечную убеждённость в добро.
 И это не могло быть по-другому: согласно её взглядам, если Бог создал людей и всё живое так, как Он его создал, то плохим Он его сделать просто не мог. Поэтому доброта являлась неотъемлемой частью этого живого мира.


Родившаяся где-то в высоких горах Армении, моя бабушка, пройдя всего несколько классов своей горной «школы», знала основы математики лучше, чем многие ученики (и не только ученики), с которыми мне пришлось столкнуться в жизни.
Её вера в Бога отличалась удивительной верой в добро.
Эти два понятия у неё были связаны неразлучно.

Я не видел моих дедушек — отца моего отца и его брата.
 Они оба были врачами.
 
Один из них был женат на «бабушке Нине» — так мы её называли.
 Они познакомились в Крыму, в Феодосии.
Забегая вперёд, скажу: я многое узнал от неё об истории Крыма, Феодосии и множества других мест.
Я понимал, почему брат моего деда выбрал эту женщину — красивую, умную славянку.


Моя родная бабушка Рачик, имея статный рост — что довольно редкое явление среди армянок, — не уступала славянке в начитанности.
Как сейчас помню: в её комнате на самом видном месте была иконка с лампадкой, а вокруг — сплошные книги.
 Она читала на трёх языках: армянском, русском и умела читать — может быть, не книги, но вывески и рекламки — на грузинском.

Хотя бы несколько раз в году мы ходили с бабушкой в церковь.
Обычно втроём: бабушка, Эдик — мой двоюродный брат, и я.
 Когда иногда бабушка делала церкви подношения — кажется, это бывало на Пасху — и давала деньги на покупку барана (как правило, крестьяне с несколькими баранами стояли вблизи церкви), мы с братом никак не могли успокоиться:

— Бабушка, но зачем? Бабушка, но это же глупо!

Доходя до тезиса, что Бога вообще нет — боже мой, я и сейчас помню это кощунство!

Бедная моя бабуля, и как она нас терпела...

 А когда она, гордая женщина, кланялась «какому-то монаху» в чёрной рясе, мы с братом готовы были его убить вместе с бараном, которого умерщвляли тут же во дворе церкви.

 И хотя я даже смотреть не мог на это варварство, где бедный барашек лежал в луже крови, мы с братом были уверены: этого попа мы бы точно принесли в жертву!




2. Первый телевизор и водяная линза


Не помню, как и по какому поводу, но родители купили телевизор.

 Не помню точно, сколько мне тогда было лет, но этот телевизор я запомнил в мельчайших деталях.

Это был настоящий «Ящик» — по-другому и не скажешь.

Позже я проверил: это был легендарный КВН-49 — названный по первым буквам имён его разработчиков (Кенигсон, Варшавский, Николаевский), серийный выпуск которого начался в 1949 году.

Его фасад был золотистого цвета — из плетёной декоративной ткани.

 А в самом центре этого ящика находилось главное Чудо.

 Сегодня язык не поворачивается назвать это экраном:

размером он был всего с кофейное блюдечко (всего 10–14 сантиметров!).

Телевизор был куплен на бабушкины деньги.

 Это был царский подарок!

 Уж не помню, по какому случаю, но без бабушкиной помощи нашему семейному бюджету эта покупка была бы не под силу.

 Моя мама была учительницей русского языка и литературы в школе, но зарплата у учителей тогда была не очень большой — рублей 110–120.

Папа работал руководителем бюро на Радиозаводе и получал рублей 200–220.

Жили мы от зарплаты до зарплаты: на еду всегда хватало, но мы никогда не шиковали.
Папа был ужасно гостеприимным человеком и редко считал деньги, поэтому «цербером» по бюджету — разумеется, по необходимости — выступала мама.

Все деньги были у неё, и ей приходилось всё тщательно планировать: еду, одежду, какие-то крупные покупки.

Совсем не помню, что именно мы смотрели на этом крошечном экране. Зато хорошо помню, как через некоторое время папа принёс странную стеклянную вещь, которая называлась линзой.

Эта штуковина крепилась прямо перед экраном телевизора.

 Её сторона, обращённая к экрану, была плоской, а со стороны зрителя — выпуклой. И когда папа налил в неё воду — о чудо! — наш экран увеличился ровно вдвое! Теперь можно было хоть что-то разглядеть, не влезая в телевизор головой.

Я записал эту историю потому, что в разговоре со своим сыном Александром понял:

 он просто не мог поверить, что такое устройство вообще существовало в реальности.
Именно его просьбе записать мои детские воспоминания мы и обязаны появлением этих строк.



3. Дорога в школу и Овчарка


Я учился в 66-й средней школе города Тбилиси.

Это была школа, в которой преподавала моя мама.

Поначалу всем казалось, что ходить в школу с мамой — хорошая идея.

 В любом случае, это было необходимо: меня просто не с кем было оставить. Но со временем — как это понятно всем мальчикам — ходить за ручку с мамой стало «неприлично».

Мы доходили с площади Ленина до улицы Дадиани, и уже оттуда взрослым человеком, переходя на другую сторону улицы, я доходил до улицы Энгельса, где находилась наша школа.

Вскоре я стал совсем взрослым — лет двенадцати — и начал ходить и ездить в школу самостоятельно.
Трамвай шёл в нескольких сотнях метров от нашего дома до Колхозной площади, а оттуда оставалось минут десять пешком.

Дорога в школу — это всегда стресс.

 Редко, когда ты выходишь чуть раньше, и очень часто — чуть позже, чем надо.

 Бежал до трамвая, от трамвая до школы — обычное дело. Слава богу, я был такой не один.

Зато дорога обратно — настоящая прогулка по райскому саду.

И даже если вместо поющих райских птичек на тебя изрыгали своё «железное недовольство» всякого вида четырёхколёсные средства, жизнь была

                «в Раю как в Раю».

И вот, в один из таких райских дней, стоя на остановке трамвая на Колхозной площади — конечной станции, где трамвай, делая круг, шёл в обратную сторону к стадиону и вокзалу, проходя недалеко от нашего дома, — я увидел чудо.

 В чём, собственно, не было ничего удивительного: мы ведь находились в Эдеме.

Чудо было на четырёх лапах и имело вид немецкой овчарки.

Я не верил своим глазам. Она стояла неподалёку от меня, помахивая хвостиком и поглядывая на меня.

Я был уверен — именно на меня. Да и на кого она могла ещё смотреть, когда я стоял прямо напротив?

 Мы сразу понравились друг другу.

За себя я был уверен на сто процентов. Судя по вилянию хвоста и наполненным любовью глазам, мы были на одной волне — а точнее, оба парили в облаках.

Не знаю, как быстро, но я понял: это судьба.

Ни о каком трамвае, разумеется, не могло быть и речи. Мы шли домой вдвоём, вдоль трамвайных линий, но мне казалось, что это лыжня от саней, прошедших чуть раньше нас, ведёт меня с моим «Белым Клыком» к нашему биваку.

Чем ближе я подходил к дому, тем сильнее идиллия в голове сменялась картинами Бородинской битвы — с той лишь разницей, что в моём сознании смешивались не столько «кони и люди», сколько крики мамы и суровый голос отца.

Как я и предполагал, зарисовки в моём мозгу оказались почти идентичны реальности. Разница была лишь во времени. Сцена номер один — мама. И чуть позже, сцена номер два — папа.

Мама, увидав наконец мой приход из школы (но сильно запоздавший), уже открыла рот, чтобы произнести «Аве Мария», но слова застряли. Она долго смотрела на это четырёхлапое создание, размеры которого превышали мои, и я подумал, что за мной находится как минимум семейство львов.

Не помню точно, что она сумела произнести после этой поистине шекспировской паузы, но, снова обретя дар речи, сказала:

       — Только ненормальный может подумать, что овчарка — ничейная!

Это был ответ на мои доводы, что собачка была совсем одна.

После моего горького плача, звуки которого могли поспорить с грохотом проходящих недалеко от нашего дома поездов, мама сдалась со словами:

               — Разбирайся сам со своим отцом!

Накормив меня и заодно собаку (я давал ей кушать прямо из рук и до сих пор помню влажный язык моего родного «Белого Клыка»), я сразу взялся за скрипку.

 Я плохо играл на скрипке, но знал, что она отлично действовала на мамино сознание, приводя её в умиротворение от моих душераздирающих звуков, которые точно могли загнать в самый глухой угол даже самых смелых мышей !

И вдруг в этом пейзаже почти безоблачного неба, где моя собачка умиротворенна возлежала на балконе, а мама , поднятая звуками скрипки, теми звуками, от которых разбегалимь все соседи и мыши, витала в облаках ---  грянул гром.

Лай собаки пробил крик ужаса моего отца снизу, со двора:

                — Оля! Оля!

Соседи позже передали мне эту сцену апокалипсиса.

Мой бедный папа, как всегда после работы, поднимался по лестнице домой.

Наша квартира находилась на втором этаже, и вдоль неё шёл длинный балкон.

Лестница была крытая, защищённая барьерами с двух сторон, и достаточно высокая.

Когда папа уже почти дошёл до верха, собираясь открыть барьер, наш милый пёс подбежал «поздороваться».

Но, надо признать, лай у этого песика был далеко не тенор.

 Его низкие частоты находились на грани человеческого восприятия, а то, что доходило до уха, не оставляло никакого желания познакомиться с хозяином голоса поближе.

По словам соседей, мой отец кубарем скатился вниз, не понимая, что происходит.

 Оказавшись на асфальте, под хохоток соседей, он и кричал: «Ольга! Ольга!»

Мама вкратце пересказала историю отцу, пробравшемуся в квартиру вдоль балкона, пока я в закутке прижимал «пёсика» к стене.

Приговор был безапелляционный.

Отец даже не стал со мной разговаривать.

Вот тут и вмешалась моя любимая бабушка Рачик.

После долгих слёз и разговоров приговор был приведен в исполнение.

Мы с бабушкой и собакой, по той же дороге, по которой чуть раньше шли вдвоём, теперь шагали втроём.

Пёсик радостно мотал хвостом, не понимая коварной цели нашей прогулки.

Бабушка говорила мне об ответственности каждого за каждого — о том, что она понимает:

я сделал это из любви, но это чужой пёсик, и где-то кто-то тоже плачет, потому что он пропал.

Я не знаю, читала ли моя бабушка Экзюпери.
Но в каждом ее вздохе жила любовь Маленького принца.

Наверное, именно поэтому рядом с ней всегда хотелось верить, что самое главное на свете можно увидеть только сердцем.

Дойдя до Колхозной площади, когда уже смеркалось, бабушка дала мне попрощаться с собакой, и мы сели в трамвай.

Я со слезами смотрел на собаку, которая с непониманием смотрела на меня. Я и сейчас помню её взгляд. Мне казалось, она думала, что я велел ей ждать. Она стояла не двигаясь, а трамвай увозил меня всё дальше и дальше.

Сказать, что моему горю не было предела — значит не сказать ничего.

Но руки бабушки гладили мою голову, уткнувшуюся ей в подол, и её тихий голос шептал:

— Ты сделал правильный, благородный шаг.
Подумай: может быть, какой-то другой мальчик перестал плакать и сейчас смеётся, поглаживая эту свою собачку...

Бабушка верила в Бога — а Бог не мог сделать плохо!




4. Бородавки


Как я уже говорил, мои дедушки — а точнее, мой родной дедушка и его брат — были врачами.
Не знаю всех деталей их образования, но, если я правильно понял из рассказов бабушки, они параллельно занимались исследованиями в области фармакопеи.

Можно предположить, что это занятие было вынужденным — результатом постоянного нехватки или отсутствия лекарств.

 Бабушка рассказывала, что они собирали на горных лугах лекарственные травы, и это составляло базу их опытов.

Знаю, что уже после их смерти к бабушке всё равно приходовали больные, потерявшие надежду на классическую медицину, и бабушка их «лечила».
 Но об этом позже...

Вернёмся к бородавкам. К моим бородавкам.

Однажды, неизвестно почему, у меня на руках — на обеих кистях — выскочили бородавки. Они росли постепенно, и в конце концов тыльные стороны моих рук, к моему ужасу, были покрыты ими полностью — десятка по два на каждой руке!

Это был настоящий кошмар! Делали они жизнь невыносимой не только потому, что мешали физически, а потому, что я стыдился элементарно поздороваться и вечно прятал руки в карманы. На уроках физкультуры — потные руки, мяч, все вокруг боятся прикоснуться, ведь бытовало мнение, что они заразны. В школе среди друзей это превратилось в сплошную муку. Я даже перестал ходить на занятия музыкой — не мог играть с учителем, когда он постоянно поправляет постановку твоих рук, сплошь покрытых бородавками.

Для моих родителей это тоже стало огромной проблемой. И вот тут снова вмешалась моя бабушка Рачик.

После очередного моего нервного срыва, когда я наотрез отказался идти на музыку, она подошла ко мне. Крепко обняв, она взяла мои руки в свои, внимательно их осмотрела, спокойно погладила и тихим, уверенным голосом сказала:

                — Завтра мы их вылечим.

Помню взгляд моей мамы — закоренелой атеистки с дипломом института Маркса и Энгельса...

На следующий день (кажется, это были выходные) бабушка сказала мне одеваться — мы идём гулять.

Пройдя через город до Мухранского моста — а это была долгая, хорошая прогулка, — бабуля о чём-то спокойно разговаривала со мной, держа мою «бородавочную» ручонку в своей: как мне тогда казалось, большой, тёплой и слегка шероховатой руке.

Дойдя до середины Мухранского моста, мы остановились и стали смотреть, как бурные воды Куры несутся прямо под нами.

— Ты видишь, как быстро они текут? — спросила бабушка.
— Да, бабушка, конечно. Она же течёт прямо с гор!
— Вот и посмотри, — ответила она.

Достав небольшой кусочек материи, похожий на носовой платочек, и развернув его на ладони, она принялась «собирать» мои бородавки. Делала она это так, будто аккуратно берёт щепотки соли из солонки. Каждая бородавка была ею символически «взята» с моей кожи и уложена в этот лоскуток.

— Ты видишь? Я собрала их все, — сказала она мне.
— Ну как же, бабушка? — ответил я. — Они же все на месте!
— Это уже не они, — с абсолютной убеждённостью произнесла бабушка. — Это всего лишь память о них.
Вот увидишь.

Связав лоскут материи — разумеется, абсолютно пустой, но наполненный видимостью моих бородавок, — она показала его мне и отмашкой швырнула далеко в реку.

— Вот! Твои бородавки унесла Кура. Пусть себе плывут — теперь ты свободен!

Я ничего не ответил. На обратном пути у моста стоял лоток с продавцом мороженого. Мы купили эскимо — моё любимое, в хрустящем шоколаде. Прогулка однозначно стоила того!

Не буду врать: я не помню точно, сколько именно дней прошло с той памятной прогулки. Но однажды утром, проснувшись и взглянув на свои руки, я не обнаружил на них ни единой бородавки! Они просто исчезли.

Эта история — не байка и не пересказ, я прожил её на собственной «бородавочной» шкуре. Хочу заметить: с тех пор и по сей день у меня абсолютно чистая кожа — ни одной бородавки за всю жизнь!


                Томас Джерак










                Ma grand-m;re Ratchik



J'ai eu deux grands-m;res.

L'une m'a donn; la vie.

L'autre m'a appris ; aimer la vie.

La premi;re me tenait par la main lorsque j';tais enfant.

La seconde me tient encore aujourd'hui, alors qu'elle a quitt; ce monde depuis longtemps.

Je l'appelais simplement Mamie Ratchik.

Je ne me souviens pas qu'elle m'ait jamais fait de longs discours.

Elle n'en avait pas besoin.

Elle parlait avec ses mains.

Avec son regard.

Avec la fa;on dont elle coupait le pain.

Dont elle pr;parait le caf;.

Dont elle posait doucement sa main sur mon ;paule lorsque les mots devenaient inutiles.

C'est peut-;tre aupr;s d'elle que j'ai compris, sans encore le savoir, que les plus grandes v;rit;s ne se disent pas toujours.

Elles se vivent.

Elle ne m'a jamais appris ; ;crire.

Mais elle m'a appris ; ;couter.

; regarder les gens.

; reconna;tre une douleur cach;e derri;re un sourire.

; comprendre que chaque ;tre humain porte en lui une histoire que personne ne conna;t vraiment.

Bien plus tard, lorsque je me suis mis ; ;crire, j'ai souvent eu l'impression que ce n';taient pas seulement mes personnages qui parlaient.

C';tait aussi un peu sa voix.

Cette voix douce qui ne jugeait personne.

Qui cherchait toujours ; comprendre avant de condamner.

Je crois aujourd'hui que tous les livres que j'essaie d';crire portent, quelque part, une trace de cette femme simple.

Elle ne connaissait ni les universit;s, ni les grandes th;ories.

Mais elle poss;dait une sagesse que beaucoup d';rudits passent leur vie ; chercher sans jamais la trouver.

Parfois, lorsque j';cris tard dans la nuit, j'ai l'impression qu'elle est encore l;.

Silencieuse.

Comme autrefois.

Elle ne me souffle aucune phrase.

Elle attend seulement que je trouve les miennes.

Et lorsque, enfin, une page devient vraie, il me semble toujours entendre son sourire.