Орден и оладушки

В прифронтовом госпитале пахло хлоркой, казённым мылом и – совершенно нелегально – жареным луком. Старший сержант Марат Голиков сидел на койке, прямой, как шомпол, несмотря на перебинтованное плечо. Перед ним стоял отец Димитрий, полковой священник, чья борода за годы службы приобрела оттенок дорожной пыли и порохового дыма.
Батюшка пришёл не с пустыми руками. В одной руке он держал походный требник, а в другой – видавший виды термос.
– Ну что, герой, – добродушно загудел отец Димитрий, присаживаясь на край табуретки. – Вся Россия про твой манёвр говорит. Как ты ту «коробочку» из-под огня вывел, да ещё и ребят прикрыл… Чудо же, Марат. Чистое Георгиевское чудо!
Марат повёл здоровым плечом, поморщился и посмотрел в окно, где на ветке облезлого тополя отчаянно чирикал воробей.
– Ощущаю ли я себя героем, отче? – Марат вздохнул так, будто его заставляли чистить тонну картошки. – Да нет, конечно. Глупости это. Я просто работу свою выполнял, задачу. Нас же учили: видишь цель – работай, видишь своих в беде – вытаскивай. Защищать Родину – это ведь как… как хлеб печь. Ты же не ждёшь аплодисментов за то, что буханка не подгорела?
Отец Димитрий усмехнулся в бороду, откручивая крышку термоса. По палате поплыл аромат крепкого чая с чабрецом.
– Работа, говоришь? Оно, конечно, верно. Но ведь и работа разная бывает. Один кирпичи кладёт, а другой из них храм строит. Ты вот сейчас про «задачу» толкуешь, а ребята твои говорят, что ты, когда по полю летел над минами, что-то кричал. И не матом, что примечательно, а вроде как молитвенно.
Марат слегка покраснел – загар не мог скрыть смущения.
– Так это… Я же по-простому. Мама всегда говорила: «Маратка, если страшно – проси Того, Кто выше». Вот я и просил. Говорил: «Господи, Ты же видишь – у меня работа не доделана! Мне ещё пацанов довезти надо, а потом – маме забор поправить». Это же технический момент, батюшка. Координация действий с Высшим командованием.
Священник рассмеялся, подавая сержанту кружку.
– Координация, значит? Ну-ну. Знаешь, Марат, у нас в Писании сказано: «Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих». Там не написано про «функциональные обязанности» или «должностную инструкцию». Там про любовь. А любовь – она всегда немножко «вне плана».
– Да какой там план, отче… – Марат отхлебнул чаю и зажмурился. – Когда там всё загрохотало, я об одном думал: если сейчас не выскочим, то Родина без меня как-нибудь обойдётся, а вот мама без оладушек моих фирменных – вряд ли. Она же их только по воскресеньям ест, когда я приезжаю.
– Вот видишь! – отец Димитрий назидательно поднял палец. – Ты думал об оладушках, а спас взвод. Это и есть высшее смирение – совершать великое, думая о малом. А геройство… геройство, Марат, это когда человек делает свою работу так, будто за его спиной стоит сам Архангел Михаил и проверяет отчётность.
Марат посмотрел на свою забинтованную руку, потом на спокойное, лучащееся тихим светом лицо священника.
– Значит, не взыщут за отсутствие пафоса? – тихо спросил он.
– Не взыщут, – подмигнул батюшка. – Там, наверху, канцелярия серьёзная, но чувство юмора у Начальства отменное. Главное – забор маме поправь. Это, считай, боевое распоряжение.
Сержант улыбнулся – впервые за неделю. Он не чувствовал себя героем. Он чувствовал себя человеком, который просто очень хорошо знает, где его место. А место его было там, где нужно защищать, чинить и просто быть рядом.
Марат прикрыл глаза, наслаждаясь тишиной, но она длилась недолго. Дверь палаты с грохотом отворилась, и внутрь, припадая на левую ногу, ввалился ефрейтор Колька Антонов по прозвищу Антоныч – личность суетливая и крайне впечатлительная.
– Марат! Сержант! Ну ты даёшь! – Антоныч плюхнулся на соседнюю койку, едва не сбив чашку священника. – Слышал? Нас в штабе уже «бессмертными» прозвали. Сказали, Голиков на своём БТРе законы физики отменил. Как ты вообще сквозь ту лесополосу проскочил? Там же мина на мине!
Марат нехотя открыл один глаз.
– Физику я не отменял, Коль. Просто у меня тормоза барахлят, ты же знаешь. Решил лишний раз не нажимать, чтобы не расстраиваться.
– Да ладно тебе скромничать! – Антоныч замахал руками на отца Димитрия. – Батюшка, вы представьте: над головой свистит, воет, земля дыбом, а этот сидит за рычагами, зубами вцепился в руль и… насвистывает! Я сзади в десанте молюсь всеми словами, какие вспомнил, даже «Отче наш» с «Бородино» перепутал от страху, а он – свистит! Это же стальные нервы, чистый героизм!
Марат тяжело вздохнул и посмотрел на священника, ища поддержки. Но отец Димитрий лишь хитро прищурился, явно наслаждаясь моментом.
– Не свистел я, – буркнул Марат. – У меня просто зуб коренной разболелся на кочке, я воздух сквозь него втягивал. А ты – «героизм»…
– Ага, так я и поверил! – не унимался Антоныч. – Ты когда нас из оврага вытягивал, на тебя же три дрона заходили. Я думал – всё, приехали.
А ты вылез, кувалдой по борту врезал, что-то буркнул под нос, и машина завелась. Чудо? Чудо!
– Антоныч, – Марат приподнялся на локте, и в его голосе прорезались командные нотки, перемешанные с усталостью. – Какое чудо? Там реле стартера залипло, я его просто «в чувство» привёл. Метод народной медицины. А насчёт дронов… так они, поди, сами испугались, что я по ним этой кувалдой добавлю.
Отец Димитрий тихо засмеялся.
– Видишь, Коля, – сказал священник, – у Марата всё по полочкам. Кувалда – это инструмент Промысла, а больные зубы – средство для поддержания боевого духа.
– Да какой там Промысел, отче! – Марат снова откинулся на подушку. – Колька, ты лучше скажи: ребята целы? Сапоги у тебя, я вижу, новые, а рожа – всё такая же недовольная. Значит, жить будешь.
– Целы все, Марат, – вдруг серьёзно ответил Антоныч, и его суетливость куда-то исчезла. – Благодаря тебе и твоей «работе». Мы же понимаем…
Марат помолчал, глядя в потолок.
– Работа, Коля, – это когда ты делаешь то, что должно, даже если очень хочется спрятаться в подпол к мамке. Героями пускай в кино любуются. А нам ещё БТР чинить. И забор… Забор сам себя не поставит.
Он покосился на отца Димитрия и добавил:
– Батюшка, а в раю, интересно, кувалды есть? Или там всё как-то по-другому заводится?
– Там, Марат, – улыбнулся священник, – всё заводится от Любви. Но, думаю, твою кувалду в музей ангелы заберут. Как экспонат особого назначения.
Марат хмыкнул в ответ на слова батюшки Димитрия, пряча улыбку в кружке с чаем. Но слова про «экспонат особого назначения» почему-то засели в голове прочнее, чем осколок в плече.
Дни в госпитале потянулись однообразной вереницей: перевязки, специфические шутки Антоныча и чтение старых газет. Но по ночам Марату снился не грохот разрывов и не гарь горящей резины. Ему снился скрип старой калитки – настойчивый такой, противный, будто забор из последних сил взывал к его совести.
Когда приказ о выписке наконец лёг на стол главврача, Марат собрал свой скудный скарб в вещмешок быстрее, чем по тревоге. Прощаясь с отцом Димитрием у госпитальных ворот, он крепко пожал ему руку – здоровой, правой.
– Ну, отче, пойду я. Пора инвентаризацию проводить на вверенном участке.
– С Богом, Марат, – перекрестил его священник. – Смотри, забор ставь на совесть, как БТР водил. Чтобы ангелы радовались.
Дорога домой казалась бесконечной. Сначала гремящий эшелон, потом душный вагон поезда, где попутчики пытались разговорить «героя с перевязкой», но натыкались на вежливое: «Да какая там доблесть, работа просто…» Марат смотрел в окно на проплывающие берёзы и подсознательно прикидывал объём пиломатериалов. В его мире подвиг заканчивался там, где начиналась мирная жизнь, требующая своих, не менее важных усилий.
Наконец, старый ПАЗик, кашляя сизым дымом, затормозил у просёлка.
Автобус высадил Марата у знакомого поворота, где пыльная дорога, петляя между лопухами, вела прямиком к родному крыльцу. Рука ещё сидела в фиксирующей повязке, но шлагбаум на въезде в село Марат миновал с таким видом, будто заходил в тыл противника – сосредоточенно и с хозяйским прищуром.
Первое, что он увидел, был тот самый забор. Вернее, то, что от него осталось: три секции штакетника уныло кланялись прохожим, удерживаемые на добром слове и паре ржавых гвоздей.
– Ну, задача ясна, – пробормотал Марат, сбрасывая вещмешок у калитки.
Из дома вышла мама. Она замерла на крыльце, вытирая руки о передник, и мгновение смотрела на него так, словно не верила, что «объект» доставлен в целости и сохранности. А потом был вихрь из объятий, слёз и того самого запаха – дома, ванили и старых книг.
– Живой… Маратка, сыночек… – причитала она, ощупывая его плечо. – Раненый же! Куда ты сразу за молоток хватаешься? Иди в дом, я оладушки затеяла, как чувствовала!
– Погоди, мам, – Марат аккуратно отстранился, кивнув на покосившиеся доски. – Работа не ждёт. Я там, в госпитале, батюшке обещал, что первым делом «координацию действий» проведу. Негоже слово нарушать.
Через час во дворе развернулся настоящий штаб. Марат, зажав молоток в здоровой руке и придерживая доску коленом, методично вколачивал гвозди. Сосед, дед Савельич, привалился к своей калитке и с интересом наблюдал за процессом.
– Слышь, Голиков! – крикнул дед. – Тебя ж по телевизору показывали! Сказали – герой, орден дали! А ты тут в пыли ковыряешься, заборы латаешь. Несолидно как-то для медалиста.
Марат сплюнул на траву лишний гвоздь и, не оборачиваясь, ответил:
– Савельич, орден – это чтобы Родина знала, что я был на месте. А забор – это чтобы мама знала, что я вернулся. Родина – она большая, она и без забора проживёт, а у мамы тут граница ответственности. Понимать надо.
В этот момент из окна высунулась мама с тарелкой, над которой поднимался пар.
– Марат! Остынут же! Брось ты эти палки!
Сержант выпрямился, вытер лоб тыльной стороной ладони и посмотрел на ровный, как по струнке выстроенный ряд свежего штакетника. Задача была выполнена. Объект сдан.
– Иду, мам! – крикнул он и вдруг добавил тише, обращаясь к небу: – Видишь, Господи? Успел.
Он зашёл в дом, и по тому, как он садился за стол – прямо, чётко, со спокойным достоинством человека, который закрыл важный наряд, – было ясно: для него нет разницы между спасением взвода и починкой калитки. И то, и другое было просто его работой. Очень важной работой.
А в это время, за сотни километров от этой тихой калитки, отец Димитрий сидел в своей палатке, разбирая почту и попивая тот самый чай с чабрецом. К нему заглянул молодой лейтенант, только что прибывший из штаба, весь в новенькой форме и жажде великих свершений.
– Батюшка, – с придыханием спросил лейтенант, – вот вы с Голиковым долго общались. Скажите, в чём секрет его духа? Как он, простой сержант, без лишних слов в такое пекло полез? Это же какая-то особая философия, внутренняя аскеза?
Отец Димитрий отложил письмо, снял очки и посмотрел на лейтенанта с той доброй грустинкой, которая бывает только у людей, видевших и смерть, и воскресение.
– Философия, говоришь? – священник погладил бороду. – Да нет там философии, сынок. Там кое-что покрепче будет. Знаешь, в чём беда нашего времени? Мы всё хотим подвиги совершать, а вот забор починить или оладушки с матерью поесть – нам это кажется мелким, неважным.
Он поднялся и подошёл к иконам в углу палатки.
– Марат Голиков – он ведь не потому герой, что пуль не боится. Он герой, потому что для него Родина – это не абстрактное понятие с плаката, а конкретная мама, конкретный забор и конкретные пацаны в его БТРе. Он просто не делит мир на «великое» и «бытовое». Для него Господь – это Главный Командир, который выдал ему участок земли и сказал: «Сбереги». И Марат бережёт, – батюшка обернулся к лейтенанту и лукаво подмигнул: – Ты, лейтенант, не ищи в нём супермена. Ищи в нём верного раба Божьего, который даже в раю, я уверен, первым делом спросит: «Где тут у вас что подкрутить надо, а то петли на Вратах Послушания поскрипывают?», – отец Димитрий снова сел за стол и добавил уже тише, словно самому себе: – Вот это и есть наше, православное... Когда святость пахнет не фимиамом, а соляркой, честным потом и домашним тестом. Когда работа – это молитва, а молитва – это просто хорошо сделанная работа.
В далёком селе Марат Голиков в это время уплетал третий оладушек, щурился от солнца и думал, что мир, в сущности, устроен очень правильно. Если, конечно, вовремя менять реле стартера и не забывать заходить к маме на воскресный завтрак.