Громкая весна

Ещё один холодный весенний день всё никак не хотел заканчиваться, хотя солнце уже погрузилось в пену голых ветвей лесополосы на западе, и ветер, дувший который день с юга, вроде даже начал утихать. И хоть в воздухе немного ощущалась весна, всё же, стоять на фишке, вот так вот, на улице, среди кустов и деревьев, было нудно-скучно, и холодно.
  Ещё чуть-чуть, ещё только десять минут, и начнётся перекличка по «погоде». А там уже и час закончится, и наконец меня сменит Громыха, как обычно думал я, под конец двухчасового дежурства на «фишке» около нашей артиллерийской позиции. Мы сами охраняли нашу пушку, и наблюдали за всем происходящим вокруг, и сообщали на узел связи по рации обо всём подозрительном, но сами при этом себя не выдавали.
  Так часто бывало в частный военной компании, особенно в этом укрепрайоне под Луганском. И хотя позиции наши были далеко от переднего края, в этом районе изредка наблюдались диверсионно-разведывательные группы противника. И потому, надо было следить в «оба», чтобы такую группу не подпустить к себе близко.
  Правда, наш наводчик утверждал, что для диверсантов наша позиция не представляет особого интереса, им нужны цели покрупнее. Но я всё же считал, что лучше в данном случае «перебдеть».
  Чёрт, как же холодно, подумал я тогда снова. Может конечно и повезло, что зима 23-го года выдалась не особо морозной и снежной, но как будто бы ветр; и влага надоедали не меньше, чем холод;.
  Хотя, это было всего лишь сиюминутным неприятным ощущением, ведь, в общем, на тот момент я уже был не первый месяц на войне, уже успел хлебнуть там горя и смертей, свинца, ужаса и ненависти. Так что, можно было считать это временное пристанище курортом, или некой зоной отдыха, ведь всё познаётся в сравнении. И, по большому счёту, сколько здесь необходимо было стоять нашему артиллерийскому расчёту, я не мог тогда знать, и, по сути, надо было радоваться каждому дню отдыха от «боевых».
  Да, здесь было много работы по обустройству позиции, и дежурства… Но. Как же медленно текут минуты, снова подумал я. Как часто бывало в те моменты, счёт времени по ощущениям изменился, и казалось, что оно тянется, как что-то резиновое, некое чёрное гуттаперчевое нечто. Каждая секунда как будто щёлкает с задержкой, вытягивая свой переход секундной стрелки с одной цифры на другую.
  Столько всего обдуманно, а прошла только всего минута. Да как же так? Интересно, можно так сойти с ума? Думалось тогда. Ещё и петухи-куропатки эти, кудахчут и кукарекают по посадкам, а стрелять в них нельзя, чёрт.
  Так, а это что за звук? Подумал я, услышав тихий шорох, который, правда, довольно быстро перерос в звук шагов по тропинке, доносившийся со стороны нашего блиндажа. Я немного насторожился, понимая, конечно, что скорее всего это Громыха идёт меня сменять чуть раньше, чтобы поговорить, и покурить вместе.
  Да, и скорее всего, наши снарядные, там, в блиндаже, опять затеяли глупый спор, и Громыха, не желая больше слушать, просто ушёл на своё дежурство пораньше.
  Живя так, с одними и теми же людьми, дни, недели, месяцами, соединяешься с ними, и в тоже время, они жуть как надоедают. Но чаще всего, ты не выбираешь, с кем воевать бок о бок, и к тому прибавляется ещё эмоциональная усталость, некое «выгорание». Остаётся только держаться на силе русского воинского духа, да на кодексе частной военной компании.
  Звуки шагов приближались, и уже в сгустившихся сырых серых сумерках, я разглядел здоровую, чуть округлую, приближающуюся фигуру Громыхи. Свой бронежилет, как обычно, он накинул не застёгивая, что бы было теплее, кроме шапки под шлемом, сверху натянул капюшон, автомат висел поперёк его широкой груди, а из густой бороды уже светилась искренняя улыбка, и по его игриво светящимся глазам, стало понятно, что перед уходом он снова колко обругал снарядных, что те, возможно даже, обиделись, ему на радость.
  Здороваться не было смысла, пару часов назад виделись, когда я уходил из блиндажа на «фишку». Вообще, мы очень много времени находились вместе, живя в одном помещении, и выполняя работу неподалёку, но говорить всё равно как будто надо было. Поэтому я спросил его:
  - Ну что там? Как дела дома? - в другой ситуации, вопрос о доме смысл имел бы другой. Как дома? Как жена? Как дети? Как семья? Но здесь, под «домом», обычно подразумевался блиндаж под землёй, или подвал дома, а порой просто листья на сырой земле под кустом, где лежит твой рюкзак.
  - Да нормально. Дураки они, я давно говорил, - проговорил своим низким басом Громыха, и махнул рукой.
  - Опять спор затеяли на ночь глядя? Ещё денег всех не получили, домой не вернулись, контракт не выполнили, а уже небось опять спорят о тачках, которые купят, так ведь? - предположил я.
  - Да, опять. Что им дуракам ещё нужно? BMW или Mercedes лучше? Поржал с них. Вы хоть подумали бы об образовании, говорю им. Я вот всё время думаю. У меня старшая среднюю школу заканчивает, надо думать, куда ей дальше поступать. А младший как раз в среднюю и пойдёт, к школе, значит, надо готовить. И дом починить надо. Да что там говорить, много забот. Ну да ладно, - он начал было снова перечислять свои заботы, но вспомнил на полпути, что уже не раз рассказывал про свои домашние дела, и что толку от этого мало. Связи с  домом здесь почти не было, в компании это не приветствовалась, своих телефонов у сотрудников не было. Домой просто так, взять и вернуться, нельзя. Надо ждать окончания контракта, и ждать себе замену.
  - Да, это понятно, как обычно, в общем. Холодно что-то сегодня. А так, всё как обычно, охраняем кукурузу, - ответил я с неким сарказмом.
  - Это точно, кукурузу, - повторил он опостылившую шутку, и закурил.
  За нашим наблюдательным постом была артиллерийская позиция, а вперёд постиралось огромное поле, некогда скошенное, но так вновь и не перепаханное, и не засеянное, как многие поля в этом краю. Прореженные войной лесополосы, обрамляли это поле ровным квадратом, каким оно и выглядело в объективе фотоаппарата спутника. И таких лесополос и полей было много вокруг, на сколько только хватало глаз.
  Здесь почти никто не ездил, это в общем-то запрещено. Местных жителей было очень мало, и они зная «кто» здесь располагается, предпочитали этими дорогами не ездить. Могли проехать только свои, по задаче, либо заблудившийся, что случалось крайне редко.
  Темнота быстро обволакивала нас обоих, но я знал, что его зелёные глаза посматривают вверх, на звёзды, и он о чём-то мечтает, о чём-то, что не говорил.
  Я хоть и высокого роста, но рядом с ним чувствовал себя карликом, настолько он был большим. И стоя так рядом, мы молчали, ощущая спокойствие и тишину, которой никогда не было там, на переднем крае. Ещё ощущали товарища рядом. Как ни странно, это даже немного согревало.
  Скоро начнётся перекличка по «погоде». Надо будет ответить, что у нас «погода тёплая», значит всё в порядке у нас, нас не обстреливают, противник не атакует, мы бодрствуем, и наблюдаем вокруг, подумал я.
  С наступлением темноты, параллельно наступал «комендантский час», и уже никто никуда не ездил, даже свои. По рации, на общем канале, сообщений проходила мало, так что иногда приходилось проверять, работает ли рация, вызывая соседнюю позицию, с запросом «как они слышат и разбирают нас». Если те отвечали, то значит просто случилась временная некая тишина в радиоэфире.
  В момент тихого ожидания выхода на связь «по погоде», и такого же тихого внимания засыпающей ночной природы, издалека прилетел резкий громоподобный раскат взрыва прилёта. Причём звук этот прилетел со стороны, как будто бы, штаба, что сразу нас обоих насторожило.
  Да, взрывы и стрельба изредка здесь бывали, в паре километров, за рекой, был полигон «миньонов». Но стреляли они обычно днём. Наш полигон был очень далеко, за штабом. Но, опять же, на полигон сотрудники ходили только днём.
  Мы переглянулись, молча соглашаясь в том, что взрыв этот вряд ли санкционирован местными. И пока мы так думали, в радиоэфире прошёл запрос с узла связи: «Всем постам, доложить о взрыве. У кого что взорвалось? Циркулярно, доложить о взрыве, что взорвалось? Удаление, азимут».
  Секунд через пять отозвались с поста на реке, который был метрах в пятиста от штаба:
  - Это. Азимут я не знаю, но со стороны штаба был взрыв, метров четыреста от нас. Что взорвалось, мы не знаем.
  - Принял, - ответили с узла связи.
  Ещё секунды через три, ответил следующий. Как будто бы старческий, немного «шамкающий» голос, произнёс:
  - Это КПП. У нас тут рядом что-то бахнуло. Я не знаю что.
  - Какое КПП? - раздражённый низкий голос проговорил с узла.
  - Ну, это, который у штаба, - снова ответил тот же престарелый с КПП.
  - Это Алтай, я сейчас сам подойду, узнаю что у вас там «бахнуло», - раздражённый голос принадлежал командиру, он был где-то в рядом, в штабе. И не желая больше «засорять» радиоэфир, он, видимо, решил сам посмотреть, что там взорвалось на КПП.
  Алтай был сильный и энергичный командир, и очень ответственный. Всё на его территории должно было быть идеально. Скорее всего, за такой не по правилам данный ответ по рации, ещё одна голова сотрудника КПП будет разбита, подумалось мне.
  Но вот что там увидел Алтай, и что было дальше, в тот момент уже было не узнать. Можно было только «прикинуть», где этот КПП у штаба, и что если что-то «бахнуло» серьёзное, то, когда я в следующий раз буду там, я и увижу, что взорвалась.
  Штаб находился в четырёх километрах от нас, а показалось, что взорвалась, как будто бы, на соседнем поле. Так ещё, через некоторое время после взрыва, по земле прошла вибрацией ударная волна, дрожью земли ощущаемая под ботинками.
  И вот, наконец-то, спустя ещё пару минут, началась перекличка «по погоде». И с КПП у штаба ответил уже другой голос за «погоду». Видимо, стоявший до этого «фишкарь», был занят «разговором» с командиром.
  Мы с Громыхой поменялись, и я ушёл в блиндаж, рассказать незадачливым снарядным, «что» мы слышали по рации про взрыв, который они тоже почувствовали, сидя тут, под землёй.
  Несколькими днями позже, я оказался по делу у штаба, и смог воочию узреть, что же это был за взрыв, и его результаты.
  Основные здания отряда: склад оружия, помещения для личного состава, помещения для занятий, находились в старом заброшенном лагере отдыха, заросшего запущенным парком, с разбитыми дорожками, и остатками «советского наследия».
  Узел связи и штаб находились практически на въезде в лагерь, в трёхэтажном, белого кирпича, здании, некогда опустошённом, и только в некоторых комнатах приведённом хоть в какое-то приличное состояние, чтобы там можно было жить и работать. Но с виду здание сильно не изменилось, следуя правилам безопасности, конспирации, и маскировки.
  Дальше, вглубь санатория, вдоль старой дороги с покосившимися ржавыми фонарными столбами, на которую наступали дряхлые парковые ели, в ряд стояли трёхэтажные заброшенные здания. В самом дальнем, третьем по счёту, иногда располагались сотрудники. Обычно те, кто бывал здесь проездом. В зданиях, в принципе, предпочитали не жить, потому что это было опасно.
  Чуть ближе, было старое здание столовой. Это можно было понять, только по расположению комнат, и по плиткам, которыми была выложена обширная кухня на первом этаже. Мебели, отделки, стёкол, дверей, давно уже не было. И использовалась это помещение больше для теоретическо-практических занятий, и для обучения некоторых специальностей. Укрываться здесь можно было лишь от дождя, холод проникал сюда беспощадно.
  И третье здание, между столовой и штабом, было пустующим зданием бывшей администрации, тоже трёхэтажное, в котором, иногда, некоторые инструктора отрабатывали с учебными группами штурм зданий, работу внутри зданий, и прочее.
  Как раз это здание и привлекло моё внимание. Оно сильно изменилось с последнего раза, как его видел, как раз таки из-за воздействия того большого взрыва, услышанного в тот вечер. Так вот, от этого здания остались только боковые торцевые стены, а посередине, между ними, зияла огромная воронка. Этажи, перекрытия, стены, крыша, весь материал, из которого они состояли, мелким крошевом кучами валялся в округе. И только по частям стен, остаткам крыши, заваленным внутрь воронки, можно было догадаться, что взрыв, скорее всего, произошёл извне, а не изнутри.
  Трудно представить, какой чудовищной мощи должен был быть взрыв, чтобы, вот так вот, от здания остались одни «рожки да ножки». Взрыв был один. Не два, не три. Один. А уничтожен целый дом. И чтобы было, если бы этот взрыв произошёл в доме, где располагался штаб, или где жили сотрудники. Выжить под завалами после такого «прилёта» было невозможно.
  Я всё пытался представить, что же могло так взорваться. Но из разговора с подошедшим старшиной, который работал рядом, на первом этаже штаба, я выяснил, что это был прилёт американской ракеты, пущенной с установки «HIMARS», что в те времена случалось. И такие ракеты прилетали по позициям ЧВК. Враг этими ударами пытался уничтожить склады боеприпасов, узлы связи, штабы, и руководство компании.
  А разведкой целей, иногда, кроме разведчиков-диверсантов, занимались «недалёкие» местные жители, по сути, предатели, которых потом «вычисляли» и находили.
  Но в тот раз, видимо, разведчики-наводчики просчитались, и дали координаты единственного пустующего здания, не имеющего значения для отряда.
  Выяснив это, и подивившись таким обстоятельствам, я переключился на ещё одну интересную мысль. КПП, с которой вечером сообщили о том, что рядом что-то громко «бахнуло», находилось от уничтоженного здания в считанных десятках метров. Только то, что здание этого КПП было сложно из бетонных блоков, спасло его от разрушения ударной волной.
  Я просто не мог себе представить, каким человеком должен был быть сотрудник, «фишкарь», который воспринял взрыв такой силы, как «что-то бахнуло». И главное, так спокойно об этом было им сказано. Хотел бы я тогда посмотреть на этого «условного героя».
  Но на «фишке» на КПП уже были другие сотрудники. И почему-то я надолго запомнил этот диссонанс в восприятии человека, на глазах которого было разрушено целое здание, и что, как спокойно, практически равнодушно, он об этом передал по рации.
  Я только подумал, что, да уж, удивительные встречаются люди, может быть от такой вот реакции на опасность и побаиваются русского солдата.
  Весна тогда выдалась там громкая.