Эпилог. Совесть и покаяние

Богословское содержание светской литературы.

Религиозно-философская школа Е.А.Авдеенко                конспект лекций


В наказании убийцы Раскольникова доминирующей была тема каиновой печати. Его наказывает не государственная власть, не муки совести, а эта самая двузначная печать, т. е. Раскольников охранен от преследования и отлучён от общества людей. Существенные различия между самим Каином и Раскольниковым состоят в том, что Каин подвергся проклятию, и печать была дана ему как защита от преследования. Но Раскольникову эта печать дана именно в наказание. Это не знак для покаяния, ибо оно невозможно для Каина, но Раскольникову предстоит к нему прийти. Вот об этом и написан данный роман. И ещё, печать для него это определенный наказ нечто понять, пережить, через нечто пройти. Когда Раскольников сознался в убийстве, то он принял наказание. Однако это произошло вопреки его совести и сознанию. Его совесть была совершено спокойна. Свою теорию он считал верной и преступные мысли оставались при нём. Со всем этим, вопреки своему сознанию, он признался в преступлении и принял наказание. Абсурдность этого состояния очевидна и требует разрешения и разъяснения. Здесь открывается самостоятельная часть романа, которая называется - Эпилог. Для чего он нужен?.. Преступление уже получило своё наказание, и по смыслу действия роман закончен в основной части. А эпилог нужен для того, чтобы сказать о совести и о покаянии. Только в конце романа начинают раскрываться эти темы. Получается стройная картина, ибо основная часть романа это преступление и наказание, а эпилог - совесть и покаяние.

Мы воспринимаем слово «совесть» как исконно русское. Ни в каком общественном отношении и в целом как народ мы не можем без него обойтись, однако, само это слово принадлежит к числу переводных слов. Да, оно состоит из русских приставки и корня, но заимствовано из иного языка. Такую тонкость этого словообразования мог заметить только филолог классик. Имя этого человека Фаддей Францевич Зелинский. По поводу слова "совесть" он писал:
 
«Весть соотносится с глаголом "ведать". Совесть с глаголом - со-ведать. У нас такого слова нет. Мы говорим: «я не знаю греха ЗА собой», а не – «С собой». Как у нас появилось это слово? Чисто книжным путём, посредством перевода греческого слова  «сюнэйдесис», которое не раз встречается в Новом завете. Это слово и понятие чисто греческое. Они говорят: «Я знаю вместе с собой какой-то грех», а не ЗА собой. Это значит, что ты совершил дурное деяние со всеми предосторожностями, тайно от людей и, может быть, от богов, тем не менее, есть некто, знающий это деяние вместе с тобой. И этот некто, и ты сам, как божественное начало твоей души, и кто-то ещё. Т.е. душа человека двоится. Одна часть её оскверняет себя грехом, а другая божественное часть души становится свидетельницей и судьёй первой. Это вторая часть, которая ведает вместе с нами, ведает нами, и есть наша совесть».

Всё это говорит о том, что мало принять наказание для героя романа, это только залог чего-то и нужно идти дальше по пути. Когда Раскольников сознался,то он в этот момент не знал за собой никакого преступления. Наоборот, он сознавал, что прав. Тем более, что в его душе нет никого, нет свидетеля, который осознавал, чувствовал и ведал его преступление. Это и значит, что сознание лжёт, совесть молчит, а жизнь, по-славянски - живот, в греческом варианте - утроба, побеждает. В Раскольникове его сознание было пересилено, в античных понятиях - безличным началом жизни. Принятие наказания для него не было его выбором. Это было действием на уровне утробы, но перед лицом и страхом самоубийства, как инстинкт утробного самосохранения, что и заставило его идти по пути наказания. Таким образом, движущее, мудрое и личное начало - жизнь, имеет личный источник, и это есть - совесть. Но там, где совесть молчит, жизнь ощущается началом безличным, внешним, как бессмысленная и страшная необходимость. Так поначалу ощущал её Раскольников, но эта жизнь пересилила его сознание. Однако, для покаяния этого было недостаточно. Он принял страдание - полтора года на каторге, что особенно хорошо знал сам Достоевский, где героя продолжала мучить бессмыслица его жизни, при отсутствии совести. В нём действовала сила жизни, но лишь как безличная, бессмысленная и внешняя необходимость:

«Он стыдился именно того, что он, Раскольников, погиб так слепо безнадежно, глухо и глупо, по какому-то приговору слепой судьбы, и должен смириться и покориться перед бессмыслицей какого-то приговора, если хочет сколько-нибудь успокоить себя».

Ту силу, которая его спасает, Раскольников чувствует как враждебную себе необходимость, ибо каторгу он принял, а почему не знал. Это состояние у Достоевского в другом его произведении называется - загадка чёрта. Эту загадку чёрт загадал Ивану Карамазову, когда он в ночь перед судом решал, пойти ему сознаться в том, что он соучастник преступления в убийстве отца, или не ходить. Чёрт ему сказал, и это стилистика чёрта в изложении Достоевского:

«Ты сам не знаешь, для чего ты идёшь, и будто ты решился. Ты ещё не решился. Ты всю ночь будешь сидеть и решать. Или нет? Но ты всё-таки пойдешь, и знаешь, что пойдешь, сам знаешь. Но как бы ты не решался, решение уж от тебя не зависит. Пойдешь, потому, что не смеешь не пойти. Почему не смеешь, ты уж сам угадай. Вот тебе загадка».

Вот это называется загадка чёрта. Чёрт - это больное сознание Ивана. Чёрт всячески скрывает от него совестное начало, а именно, что в Иване есть некто, кто вместе с ним как раз знает для чего идти сознаваться, ибо  сможет на суде изречь правду. Т.е. движущее начало - жизнь, двигает Иваном на суд так же, как и Раскольниковым, и Иван дойдет до суда своими ногами, но не умом. Движущее начало останется для него непонятным и безличным. Иван не может найти источник жизни, т.е. того, кто говорит с человеком вместе в совести. Загадку чёрта он так и не разгадал и умом двинулся, сошёл с ума.

Жизнь, которая привела Раскольникова к признанию имеет личностный источник. Жизнь, это чисто христианская идея, как личность, как Бог. Раскольников оказался с наказанием, но вне общения с источником жизни. Таким образом, совесть человека представляет собой личное начало Того, Кто является человеку как Жизнь всего сущего - Бог. Однако Раскольникову чёрт такую загадку, какую задал Ивану, не задаёт, хотя оба эти героя смелые теоретики захваченные сознанием, несмотря на то, что они разные по характеру и темпераменту. У них есть и ещё одно важное различие по отношению к жизни, а именно, у Раскольникова было детство, был любящий отец и мать, которая жива, которая являет собой любящее сердце. А у Ивана всего этого не было, семейка была очень сложная по внутренним взаимоотношениям. Итак, Раскольников над загадкой не бьётся и, как ни странно, на каторге он почувствовал себя на свободе. Он освободился от своих вопросов, понял, что теория его истинная, но не его личная, ибо он этой теорией жить более не может. Он оказался в состоянии беспредметной тревоги. Он не знал к чему стремиться и зачем жить. А до того, по натуре он готов был «отдать своё существование за идею, за надежду, за фантазию». А когда Раскольников потерял эту идею, он оказался в беспредметной тревоге и чувствовал себя потерянным. «О, как бы счастлив он был, если бы мог сам обвинить себя». И в его душе появляется ещё нечто новое, он начинает всматриваться в людей и удивляться им. У него была его каинова печать, а они, люди, были иные:

«Он смотрел на каторжных товарищей своих и удивлялся как все они любили жизнь, как все они дорожили ею. Удивлялся тому, как какой-нибудь бродяга принимал такие муки, чтобы порадоваться лучу солнца, роднику, траве. Чем живут эти люди? Он перестал ненавидеть людей, а его самого ненавидели каторжные, и он не понимал почему».

Так он продолжает чувствовать каинову печать уже в другом окружении, среди других преступников, которые этой печатью не отмечены. В «Бесах» есть персонаж Федька разбойник. Он убийца, душегуб. И как же он со своей нравственной высоты разбойника презирает того революционера, который оказывается рядом с ним, и который в действительности гораздо хуже Федьки убийцы.

«Они презирали его, смеялись над ним, смеялись над его преступлением те, которые были гораздо его преступнее. Откуда же та страшная, непроходимая пропасть, которая лежала между ним и всем этим людом?»