Случай в прачечной Поэзис

Андрей Платонович N, философ по образованию и копирайтер по несчастью, сидел в прачечной самообслуживания и созерцал чудо бытия. Точнее, стиральную машину марки «Indesit», которая с мягким гулом выводила его рубашку из состояния «грязное» в состояние «чистое».

— Поэзис, — прошептал Андрей Платонович с благоговением. — Чистейший поэзис. Переход из небытия в бытие. Из хаоса пятен — в космос свежести.

Он как раз дописывал в голове абзац для философского эссе о том, что современная техника есть профанация античного techn;, но сейчас, глядя на вращающийся в пене барабан, чувствовал некоторую теоретическую неловкость. В конце концов, машина творила. Пусть и с помощью порошка «Ariel».

Рядом на пластиковом стуле томилась женщина лет шестидесяти с авоськой и выражением лица, выражавшим радикальный скепсис по отношению к любым формам перехода из небытия в бытие, включая собственное пребывание в этой прачечной.

— Вы философ, что ли? — спросила она, услышав бормотание Андрея Платоновича.
— Допустим, — осторожно ответил он.
— Мой покойный муж тоже был философ, — сообщила женщина без тени скорби. — Кандидатскую писал о каком-то этом… как его… Дионисе. И тоже всё про творчество, про искусство. А сам гвоздя в стену вбить не мог. Вся поэзия, знаете ли, кончалась там, где начинался перфоратор.
— Вы, сударыня, — оживился Андрей Платонович, — сейчас интуитивно затронули хайдеггеровскую критику Постава! Техника как забвение бытия, как редукция мира к «наличному составу»…
— Техника, — перебила женщина, — это когда у тебя в доме вешалка есть. А не когда ты тридцать лет носки на дверной ручке сушишь и рассуждаешь о переходе из небытия в бытие этого самого носка.

Андрей Платонович хотел возразить, что носок на дверной ручке — это, строго говоря, инсталляция, выражающая трагический разрыв между поэзисом как раскрытием истины и праксисом как целенаправленным действием повседневности, но стиральная машина издала финальный сигнал — мелодичную трель, словно возвещавшую о завершении космогонического цикла.

Он извлек рубашку. Она была безупречно чиста, но на левом рукаве обнаружилось маленькое, едва заметное желтоватое пятнышко. Непредусмотренное пятнышко.

— Ага, — злорадно сказала женщина. — Не вывелось ваше бытие из небытия. Пятно осталось.
— Это не пятно, — спокойно ответил Андрей Платонович, складывая рубашку. — Это материализовавшееся напоминание о том, что поэтический акт никогда не бывает завершен окончательно. Что всегда есть остаток, то самое Ничто, которое ускользает от формовки. Это, если угодно, автограф самого небытия на полях моего рукава.

Женщина посмотрела на него с тем неуловимым выражением, с каким, вероятно, Аристотель смотрел бы на Платона, явись тот в Ликей с неглаженой хламидой и рассказом о мире идей.

— А по-моему, — сказала она, поднимаясь с авоськой, — это просто жирное пятно. И ваша философия тут не поможет. Тут «Vanish» нужен.

Она направилась к выходу из прачечной «Поэзис», оставив Андрея Платоновича в одиночестве осмыслять диалектику идеального и материального на примере собственного гардероба.

— «Vanish», — пробормотал он задумчиво, глядя ей вслед. — Занятное имя для античного божества.

И, аккуратно повесив рубашку пятном наружу — к вечности, к небу, к непостижимому, — он покинул прачечную, унося с собой не просто предмет одежды, но сложный философский артефакт, свидетельствующий о том, что бытие, при всех усилиях поэтов и стиральных порошков, всегда сохраняет за собой право на пятно.