Яков Полонский - поэт грез

Мое сердце – родник, моя песня – волна,
Пропадая вдали, - разливается...
Под грозой – моя песня, как туча, темна,
На заре – в ней заря отражается.
Если ж вдруг вспыхнут искры нежданной любви
Или на сердце горе накопится –
В лоно песни моей льются слезы мои,
И волна уносить их торопится.
Я.П. Полонский

Талант Полонского представляет особенную, ему лишь одному свойственную смесь простодушной грации, свободной образности языка, на котором еще лежит отблеск пушкинского изящества, и какой-то иногда неловкой, но всегда любезной честности и правдивости впечатлений. Временами, и как бы бессознательно для него самого, он изумляет прозорливостью поэтического взгляда…
И.С. Тургенев

                На долю Якова Петровича Полонского выпала славная судьба «литературного долгожителя» и «поэта четырех поколений», ставшего связующим мостом между двумя веками русской поэзии и литературы – Золотым и Серебряным. Жизнь Якова Полонского, словно зеркало, отразило историю русской поэзии XIX века, а его творчество охватило всю классическую русскую поэзию – от времени, когда в России жили и творили величайшие гении нашей словесности – Пушкин и Лермонтов – до возникновения декадентства и вступления на литературное поприще Александра Блока – величайшего поэта Серебряного века. Если первые поэтические опыты Полонского гимназических времен его ранней юности получили одобрение из уст самого Жуковского, то закат его жизни и творчества озарил своим сиянием конец XIX века, став «одним из основных литературных влияний» для Блока. Александр Блок называл Полонского одним из своих великих учителей и ставил его в один ряд с Жуковским, Тютчевым и Фетом, связывая с его стихами лирическое волнение, набегающее на его душу. В своей «Автобиографии» поэт вспоминал, как с раннего детства на его душу набегали «лирические волны», признаваясь, что его первым вдохновителем был Жуковский, затем – Полонский и Фет, а в университетские годы – всем существом его овладела поэзия Владимира Соловьева. Имя Якова Полонского запомнилось Блоку с юношеских лет, а в его «память сердца» глубоко врезались мелодичные строки «поэта грез»: «Снится мне: я свеж и молод, я влюблен. Мечты кипят. От зари роскошный холод проникает в сад». Имя и стихи Полонского были не раз упомянуты в записках, статьях и письмах Блока. В поэзии Якова Полонского есть черты, сближающие его с романтизмом  и предвосхищающие русский символизм – литературное направление начала XX века. Неслучайно Александр Блок в своей автобиографической заметке об источнике своего вдохновения поставил имя Полонского в один ряд с именами Шекспира, Гете, Достоевского, Фета и Владимира Соловьева. Критикуя своих литературных оппонентов – Николая Гумилева и Максима Горького, Блок отметит их общую черту – отрицательное отношение к Фету и Полонскому с их мелодичной поэзией – высоким образцом «чистого искусства». Полонский – мастер передачи самых тончайших душевных настроений – взять хотя бы его стихотворение «Пришли и стали тени ночи…», по свидетельству Некрасова, найденное в бумагах Гоголя, «имевшего обыкновение выписывать для себя каждое стихотворение, которое ему нравилось»:

Пришли и стали тени ночи
На страже у моих дверей!
Смелей глядит мне прямо в очи
Глубокий мрак ее очей;
Над ухом шепчет голос нежный,
И змейкой бьется мне в лицо
Ее волос, моей небрежной
Рукой измятое, кольцо.

Помедли, ночь! густою тьмою
Покрой волшебный мир любви!
Ты, время, дряхлою рукою
Свои часы останови!

Но покачнулись тени ночи,
Бегут, шатаяся, назад.
Ее потупленные очи
Уже глядят и не глядят;
В моих руках рука застыла,
Стыдливо на моей груди
Она лицо свое сокрыла...
О солнце, солнце! Погоди!

                Жизненный путь Якова Полонского был сложен и драматичен – всю жизнь он испытывал нужду, был вынужден зарабатывать на хлеб насущный неблагодарным трудом гувернера, пережил горестные утраты и мучительные сомнения в собственном литературном призвании, но выстоял в борьбе с судьбой, проявив себя как неутомимый труженик пера. Яков Петрович Полонский родился в 1819 году в Рязани – российском провинциальном городе, отцом его был небогатый  дворянин Петр Григорьевич Полонский, а матерью – Наталья Яковлевна Полонская. В своих воспоминаниях «Старина и мое детство» поэт в мельчайших деталях – «словно в кадрах замедленной киносъемки» – воспроизвел картину первых лет своей жизни, описав провинциальный быт России и ее неспешную жизнь. Будучи проницательным мыслителем и тонким психологом, Полонский понимал, что детские годы и первые «впечатления бытия» влияют на склад характера человека и всю его последующую жизнь, и рассказал как формировалось его самосознание. Как верно заметила И.В. Мушина, воспоминания Полонского помогают нам приблизиться к пониманию личности поэта и глубже почувствовать своеобразие его личности. Воспоминаниям о детстве и юношестве Полонский посвятил и свои рассказы – «Статуя весны», «Груня» и «Дом в деревне» – образующих своего рода маленькую трилогию об одном лирическом герое – в первом рассказе ему шесть лет, во втором – четырнадцать лет, а в третьем – шестнадцать лет. В рассказе «Статуя весны»  – самом художественно совершенном из этой трилогии – Полонский изобразил Илюшу – мальчика с необычайно развитым воображением, привыкшего жить в мире фантастических грез и «по целым часам, не своды глаз, задумчиво смотреть на гипсовую статую, изображающую богиню весны с цветочным венком на голове и в фантастической одежде». Однажды мальчик захотел поцеловать статую весны, но ножка стула, на котором она стояла, оказалась сломанной, а статуя упала и разбилась. Это печальное событие Илюша пережил как настоящее душевное потрясение – он понял хрупкость прекрасного в нашем мире и ощутил пронзительную грусть от исчезновения «с незапамятных ранних, младенческих дней ему знакомого, милого, постоянно улыбающегося и безмятежно прекрасного». В рассказе Полонского Илюша рано лишился матери и жил в Петербурге с отцом – сухим и немногословным человеком, а потому – статуя весны возмещала мальчику отсутствие материнской любви и душевного тепла. После того, как статуя разбилась, Илюшу стали мучить ночные кошмары, в сценах которых стирается зыбкая грань между реальностью и болезненной фантазией. Охарактеризовав героя своего рассказа как маленького петербуржского мечтателя, Полонский задается вопросами о его дальнейшей судьбе: «Где-то теперь гуляет его фантазия? И что из него выйдет, когда он вырастет? Случайно ли остался он жив или судьба к чему-нибудь порядочному сберегла его? Бедный мальчик! Что, если когда-нибудь жизнь отмстит тебе за разбитую статую...». В исследовательской литературе не раз отмечалось, что рассказ «Статуя весны» – автобиографичен, хоть и написан от третьего лица, а в образе мечтательного Илюши просматривается сам Яков Полонский, который с детских лет обладал чрезвычайно развитым воображением. В своей книге «Дары жизни» Н. Сухова писала о яркой и богатой творческой фантазии Полонского, отмечая, что с детских лет «он быстро увлекался сюжетом, а когда отрывался от чтения, знакомые предметы казались ему страшными чудовищам или, наоборот, светлыми воздушными видениями Одной из причудливых фантазий Полонского было бегство в пустыню: он мечтал вырыть там пещеру и стать знаменитым отшельником. А то представлял себе, как летит верхом на черте…». В детстве Полонскому часто снились загадочные и тревожные сны, обычные вещи казались ему чем-то фантастическим – когда в соседнем доме по вечерам горел свет в окне, а на занавеске колыхались тени, то будущему поэту казалось, что там происходят какие-то таинственные события. Сильное впечатление на его впечатлительную и мечтательную душу оказали рассказы обучавших мальчика грамоте семинаристов о святых праведниках и нечистой силе. В память Полонского  навсегда запала  встреча со странствующими циркачами. Однажды во время обеда мальчик неожиданно услышал топот лошадей и звуки труб – он живо бросился к окну и его изумленным глазам предстали цирковые артисты в образе рыцарей, клоунов в колпаках со звенящими бубенцами и красавиц в роскошных одеяниях, гарцующих на лошадях. Появление в тихой и провинциальной Рязани такого незабываемого зрелища стало событием в жизни мальчика, тянувшегося ко всему необыкновенному и фантастическому. В детские годы в душе Полонского не только пробудилась тихая мечтательность и склонность к фантазированию, но и любовь к чтению и к поэзии – к стихам, песням и романсам. Все самые яркие впечатления детских лет настраивали душу Полонского на поэтический лад и уготовляли ему жизненный путь поэта грез с задушевными, таинственными и певучими стихами, отличающимися какой-то грустной, но светлой тональностью, запоминающимися образами и строками, легко ложащимися на музыку – взять хотя бы его стихотворение «Затворница», столь изумившее Ивана Бунина своим задушевным тоном:

В одной знакомой улице –
Я помню старый дом,
С высокой, темной лестницей,
С завешенным окном.
Там огонек, как звездочка,
До полночи светил,
И ветер занавескою
Тихонько шевелил.
Никто не знал, какая там
Затворница жила,
Какая сила тайная
Меня туда влекла,
И что за чудо-девушка
В заветный час ночной
Меня встречала, бледная,
С распущенной косой.
Какие речи детские
Она твердила мне:
О жизни неизведанной,
О дальней стороне.
Как не по-детски пламенно,
Прильнув к устам моим,
Она дрожа шептала мне:
«Послушай, убежим!
Мы будем птицы вольные -
Забудем гордый свет...
Где нет людей прощающих,
Туда возврата нет...»
И тихо слезы капали –
И поцелуй звучал –
И ветер занавескою
Тревожно колыхал.

                Счастливые детские годы Якова Полонского оборвались, как порванная струна на скрипке, с внезапной смертью его горячо любимой матери. Однажды Якову приснилось, как в их дом явилась смерть, чтобы забрать его мать. Сон мальчика оказался пророческим – все настоящие поэты и в самом деле провидцы. Смерть матери потрясла Полонского и он ощутил как тонка грань, разделяющая жизнь и смерть. Разве можно смириться с тем, что самый родной и близкий человек становится жертвой смерти и тления? Разрывающейся от скорби душе ребенка было невыносимо прощаться с матерью и невозможно примириться с ее кончиной. Рыдая, мальчик упал на колени перед иконами и молил всемогущего Бога о том, чтобы Вседержитель воскресил ее. Всю ночь продолжался молитвенный плач, святые лики икон озарялись светом свечей, но чудо не свершилось – усопшая не воскресла, что не могло не пошатнуть веру в юной душе и не посеять в ней горькие семена мучительных сомнений. Отец Полонского вскоре уехал по служебным делам на Кавказ, а перед своим отъездом отдал сына в рязанскую гимназию. К дням обучения в рязанской гимназии относятся первые поэтические опыты Полонского, а также его обращение к литературному творчеству Пушкина и Бенедиктова. Если увлечение поэзией В.Г. Бенедиктова с ее красивыми выражениями, пышными оборотами речи и резкими созвучьями имело для Полонского временный характер, то в лице А.С. Пушкина он нашел величайшего русского поэта и высочайший образец для подражания. Поэзия Пушкина всегда была для Полонского путеводной звездой, а сам он стремился быть верен пушкинским заветам. Нет ничего удивительного в том, что литературный критик А.В. Дружинин назвал Полонского «скромны, но честным деятелем пушкинского направления», отметив, что его лирика «отличается теплотой чувств», а задушевные страницы его стихов не только являют превосходные описания природы, но и раскрывают поэтическую натуру автора – сочувственную и благородную, его постоянное и усердное служение на поприще литературы. Не только литературный критик Дружинин, но и великий русский писатель Иван Сергеевич Тургенев увидел в лирике Полонского пушкинские черты и писал, что «талант Полонского представляет особенную, ему лишь одному свойственную смесь простодушной грации, свободной образности языка, на котором еще лежит отблеск пушкинского изящества, и какой-то иногда неловкой, но всегда любезной честности и правдивости впечатлений. Временами, и как бы бессознательно для него самого, он изумляет прозорливостью поэтического взгляда…». Русский религиозный философ, поэт и публицист Владимир Соловьев назвал Полонского одним из «главных поэтов послепушкинской эпохи», наряду с Фетом и Тютчевым, и высоко оценил его лирику, отмечая, что творчество поэта «проникнуто вечно-юною силой вдохновения», и хоть в поэзии Полонского и встречаются неудачные поэтические опыты – прозаичные стихи, написанные не по вдохновению, а «от разума», но его лучшие лирические шедевры – образец чистой поэзии. Целый ряд исследователей жизни и творчества Полонского находят в его поэзии отголоски пушкинской лиры – Т.В. Федосеева видела в его стихах «пушкинскую гармоничность, ясность поэтической мысли и достоверность чувства, обращение к идеальным началам действительной жизни», а Л.И. Соболев считал, что ключевые черты лирики Полонского – пушкинские «широта воззрений, светлый взгляд на мир, гармония как высшая ценность». В представлении Полонского, Пушкин – наш «поэтический Мессия» и величайший гений России, обладающий «всемирной отзывчивостью», о которой говорил Ф.М. Достоевский в своей знаменитой пушкинской речи. В своих стихах Полонский великолепно выразил русский национальный характер и русское миропонимание, открыл новую страницу в истории русской поэзии и прозы, стоял на страже правды и свободы, сохранил русские корни своей поэзии, ее связь с народными преданьями и православной верой:

Пушкин – это возрожденье
Русской Музы, - воплощенье
Наших трезвых дум и чувств,
Это – незапечатленный
Ключ поэзии, священный
В светлой области искусств.
Это – эллинов стремленье
К красоте и лицезренье
Их божеств без покрывал,
Это – голос Немезиды,
Это девы Эвмениды
Окровавленный кинжал...
Это – вещего баяна
Струнный гонор... свист Руслана...
И русалок голоса...
Это – арфа Серафима,
В час, когда душа жалима
Жаждой веры в небеса,
Это старой няни сказка,
Это молодости ласка, -
Огонек в степной глуши...
Это – слезы умиленья...
Это – смутное влеченье
Вечно жаждущей души...

                Это стихотворение было написано Яковом Полонским на закате своей жизни – 6 июня 1880 года в честь А.С. Пушкина, но поэтический талант «поэта грез» пробудился еще в гимназические годы. Когда в 1837 году Рязань посетил будущий российский император – Александр II, то в честь его приезда Полонский сочинил приветственные стихи, которые высоко оценил Жуковский, пригласивший к себе трепетавшего от волнения и смутных надежд гимназиста и вручивший ему царский подарок – золотые часы, на крышке которых красовались эмалевые незабудки. Это – одно из поворотных событий в жизни Полонского, который сделался известной личностью в своем провинциальном городе. Благословленного на литературные труды самим Жуковским гимназиста стали наперебой приглашать на званые обеды. После окончания обучения в гимназии Полонский выехал из Рязани на ямской телеге в Москву, чтобы сдать экзамены на поступление в университет. Спустя много лет поэт напишет стихотворение «В телеге жизни», навеянном как созвучным стихотворением Пушкина «Телега жизни» – философской притчей в стихах, так и самой жизнью – и возможно, воспоминаниями о пути из Рязани в Москву на ямской телеге:

К моей телеге я привык,
Мне и ухабы нипочем...
Я только дрогну, как старик,
В холодном воздухе ночном...
Порой задумчиво молчу,
Порой отчаянно кричу:
- Пошел!.. Валяй по всем по трем.

Но хоть кричи, бранись иль плачь –
Молчит, упрям ямщик седой:
Слегка подстегивая кляч,
Он ровной гонит их рысцой;
И шлепает под ними грязь,
И, незаметно шевелясь,
Они бегут во тьме ночной.

                Это стихотворение, проникнутое какой-то невыразимой, но щемящей сердце тоской, – поэтическая зарисовка в духе русской «натуральной школы», демонстрирующая насколько широк диапазон поэтического дарования Якова Полонского – от поэзии мистических грез, тихим дум и лирических вздохов до реалистических сцен и сюжетов. В 1838 году Полонский поступил на юридический факультет Московского университета, где слушал лекции таких профессоров как П.Г. Редкин (энциклопедия права), Д.Л. Крюков (древняя история) и Т.Н. Грановский (история Средних веков), с головой окунувшись в культурную жизнь Москвы – читая статьи Белинского, увидев воочию на сцене актера Мочалова, игравшего Гамлета, подружившись с начинающим поэтом-студентом Афанасием Фетом и Аполлоном Григорьевым – «весьма благообразным юношей с  профилем, напоминающим профиль Шиллера, с голубыми глазами и с какой-то разлитой по всему лицу его восторженностью и меланхолией». У будущего литературного критика, поэта и мыслителя Аполлона Григорьева собирался философский кружок, занимавшийся изучением философии Гегеля, спорами о разумности бытия и смысле жизни, о религии и искусстве. Вспоминая о днях своей студенческой юности, Аполлон Григорьев писал, что голова его работала как паровая машина, мысль скакала по безднам, а сердце жило мечтательной и книжной жизнью. По определению Полонского, философские воззрения Аполлона Григорьева – это «какая-то смесь метафизики и мистицизма», но душа его вся была в колебаниях – он, то ходил в храм на всенощное бдение и истово молился, то погружался в мрачные раздумья и начинал все отрицать и сомневаться во всем, во что верил. В отличие от метавшегося между верой и отчаянными сомнениями Аполлона Григорьева, Полонский был больше расположен не к занятиям философией, а к искусству.  Первые поэтические опыты Полонского не всегда находили понимание и сочувствие в студенческой среде. В своих воспоминаниях о студенческих буднях поэт писал: «Раз профессор словесности И. И. Давыдов, которому отдал я на просмотр одно из моих стихотворений под заглавием «Душа», совершенно для меня неожиданно, во всеуслышание, прочел его на своей лекции перед большим сборищем студентов, наполнявших не аудиторию, а зал, который превращался в аудиторию, когда студенты не одного факультета, а двух или трех собирались слушать одну и ту же лекцию. Я был и озадачен, и сконфужен публичным похвальным отзывом этого, далеко не всеми любимого, профессора. Какие же были последствия? После лекции окружила меня толпа студентов, и некто Малиновский, недоучившийся проповедник новых философских идей Гегеля, а потому и влиятельный, стал стыдить и уличать меня в подражании Кольцову. Кроме размера, как мне помнится, тут не было никакого подражания; но для меня и этого уже было достаточно, чтобы истребить и навсегда забыть эту небольшую лирическую пьесу, и она канула в Лету». Одним из первых ощутив несомненный и оригинальный талант Полонского, Фет был в восторге, услышав в первый раз завораживающие строки своего друга-поэта: «Мой костер в тумане светит, искры гаснут на лету…». Как писала Н. Сухова в книге «Дары жизни»: «Фет почувствовал в таланте Полонского что-то родственное: его подкупали простота и задушевность наиболее удачных стихов приятеля. Он с удовольствием повторял строки Полонского, мгновенно западавшие в память». В свою очередь, Полонский восхищался фетовскими стихами не менее Аполлона Григорьева и прислушивался к советам своего друга. Размышляя о своеобразии лирической поэзии и ее задачах, Афанасий Фет считал, что нужно перестать воспевать тоску, отчаяние и туманные мечты, а научиться выражать в стихах свое видение мира – уникальное и неповторимое, писать о самых обычных вещах и впечатлениях, которые они оставляют в душе, запечатлевая мимолетные переживания в словах и мелодиях. Слова Фета находили отклик в душе Полонского и оказали благотворное влияние на его поэзию – искреннюю, задушевную и мелодичную. Дружба с А.А. Фетом – один из самых счастливых даров жизни в судьбе Полонского. Не случайно на закате своей жизни он посвятит своем другу-поэту проникновенные и задушевные строки, за которыми таится целая жизнь:

Нет, не забуду я тот ранний огонек,
Который мы зажгли на первом перевале,
В лесу, где соловьи и пели и рыдали,
Но миновал наш май - и миновал их срок.
О, эти соловьи!.. Благословенный рок
Умчал их из страны калинника и елей
В тот теплый край, где нет простора для метелей.
И там, где жарче юг и где светлей восток,
Где с резвой пеною и с сладостным журчаньем
По камушкам ручьи текут, а ветерок
Разносит вздохи роз, дыша благоуханьем,
Пока у нас в снегах весны простыл и след,
Там – те же соловьи и с ними тот же Фет...
Постиг он как мудрец, что если нас с годами
Влечет к зиме, то – нам к весне возврата нет,
И – улетел за соловьями.
И вот, мне чудится, наш соловей-поэт,
Любимец роз, пахучими листами
Прикрыт, и – вечной той весне поет привет.
Он славит красоту и чары, как влюбленный
И в звезды и в грозу, что будит воздух сонный,
И в тучки сизые, и в ту немую даль,
Куда уносятся и грезы, и печаль,
И стаи призраков причудливых и странных,
И вздохи роз благоуханных.
Волшебные мечты не знают наших бед:
Ни злобы дня, ни думы омраченной,
Ни ропота, ни лжи, на все ожесточенной,
Ни поражений, ни побед.
Все тот же огонек, что мы зажгли когда-то,
Не гаснет для него и в сумерках заката,
Он видит призраки ночные, что ведут
Свой шепотливый спор в лесу у перевала.
Там мириады звезд плывут без покрывала,
И те же соловьи рыдают и поют.

                По воспоминаниям Якова Полонского, в студенческое время Фет восхищался не только Языковым и Пушкиным, но и стихотворениями Бенедиктова, читал Гейне и Гете в оригинале, так как в совершенстве знал немецкий язык. Товарищи по философскому кружку упрекали Полонского в равнодушии к волнующим их метафизическим и религиозным вопросам, к борьбе веры и неверия в душе человека, на что поэт как сын своего времени, откликнулся стихами «Священный благовест торжественно звучит…» и «К демону», где поведал о том, что демон сомнения поколебал храм прежней веры, но на месте рухнувшего «молитвенного храма» в душе его воздвигнут новый храм, где есть место всем гениям земного мира – от Гомера, Данте и Шекспира до Пушкина и Лермонтова. В то время могучий поэтический гений Лермонтова покорил лучших представителей мыслящей молодежи: «Меня развлекали новые встречи, занимали задачи искусства, восхищал Лермонтов, который сразу овладел всеми умами.  Я мало встречал людей, которые не преклонялись бы перед силою его поэтического гения. Тургенев, прочитав «Героя нашего времени», при мне называл книгу эту новым откровением. К. Д. Кавелин – наш известный юрист и будущий профессор, наизусть заучивал стихи его. «Вот человек, - говорил он о Лермонтове с восторгом,- вот человек, который на всю Россию тоску нагнал». Юрий Самарин говорил о Лермонтове: «Неужели он до сих пор еще не сознает своего великого призвания?». О смерти Лермонтова узнал я в Лотошине – у князей Мещерских; я был и поражен, и огорчен этой великой потерей, не для меня только, но и для всей России. Но если Лермонтов был глубоко искренен, когда писал: «И скучно, и грустно, и некому руку подать» – я бы лгал на самого себя и на других, если бы вздумал написать что-нибудь подобное». Мечтательная и задумчивая, впечатлительная и тихая душа Полонского была настроена несколько на иной лад, чем лермонтовская лира – в его поэзии нет такой титанической мощи, такой язвительности, неисцелимой печали и роковой борьбы серафического и демонического, как у Лермонтова, но явные отзвуки лермонтовских дум и настроений, его неугасимая жажда свободы и сила духа – все отпечатлелись на его лирических стихах «Священный благовест торжественно звучит…», «К демону» и «Узник»:

Меня тяжелый давит свод,
Большая цепь на мне гремит.
Меня то ветром опахнет,
То все вокруг меня горит!
И, головой припав к стене,
Я слышу, как больной во сне,
Когда он спит, раскрыв глаза, -
Что по земле идет гроза.

Налетный ветер за окном,
Листы крапивы шевеля,
Густое облако с дождем
Несет на сонные поля.
И божьи звезды не хотят
В мою темницу бросить взгляд;
Одна, играя по стене,
Сверкает молния в окне.

И мне отраден этот луч,
Когда стремительным огнем
Он вырывается из туч...
Я так и жду, что божий гром
Мои оковы разобьет,
Все двери настежь распахнет
И опрокинет сторожей
Тюрьмы безвыходной моей.

И я пойду, пойду опять,
Пойду бродить в густых лесах,
Степной дорогою блуждать,
Толкаться в шумных городах...
Пойду, среди живых людей,
Вновь полный жизни и страстей,
Забыть позор моих цепей.

                По замечанию Б. Эйхенбаума, важную роль в становлении миросозерцания Полонского сыграл дом М.Ф. Орлова – декабриста, избежавшего ссылки в Сибирь, – дом, где собиралась вся московская интеллигенция того времени, о чем свидетельствует сам поэт: «Вся тогдашняя московская знать, вся московская интеллигенция как бы льнула к изгнаннику Орлову; его обаятельная личность всех к себе привлекала; когда-то, будучи военным, он старался в полку своем уничтожить наказание палками. Недаром же и Пушкин почтил его своим посланием. Можете вообразить сами, как это расширило круг моего знакомства. Там, в этом доме, впервые встретил я и Хомякова, и профессора Грановского, только что приехавшего из Германии, и Чаадаева, и даже молодого Ивана Сергеевича Тургенева, который, прочитав в записной книжке моего приятеля Николая Михайловича Орлова какое-то мое стихотворение, назвал его маленьким поэтическим перлом. Кого не подкупят такие отзывы, особливо в такие молодые годы! Я стал навещать Тургенева, не как писателя, а как молодого ученого, который (по слухам) приехал в Москву из Берлина с тем, чтобы в университете занять кафедру философии. Ему, вероятно, и не верилось, что философия была запретным плодом и преследовалась, как нечто вредное и совершенно лишнее для нашего общества».  В свое поэме «Братья» Полонский, почти дословно повторив слова Герцена в «Былом и думах», писал, что декабрист Орлов – «осужденный на бесполезность, словно пригвожденный к стенам Москвы титан». В доме декабриста Орлова Полонский встретил друзей Пушкина, помнивших грозу отечественной войны 1821 года и переживших 1825 год – перед взором поэта возникла картина судьбоносных страниц истории России – эпоха борьбы и подвигов «титанов», к которым он обратится в стихотворении «Спустя 15 лет»:

Там, где на каменные мысы
Буруны хлещут, а в горах
Сады, плющи и – кипарисы
У светлых лестниц на часах,

Там, где когда-то равнодушный
К весне моих тридцатых лет,
Я не сносил ни лжи бездушной,
Ни деспотизма, ни клевет, -

Не благодатный ветер южный,
Не злого моря бурный вал
Остепенял мой жар недужный,
Мне раны сердца врачевал,

Нет, - я встречал людей с душою,
Счастливых, добрых и простых,
За них мирился я с судьбою
И сердцем счастлив был при них;

Я отдыхал в их тесном круге,
Их ласкам верил как добру,
Я видел брата в каждом друге
И в каждой женщине сестру.

Но и тогда, как будто скован
Их сладко дремлющим умом,
Я втайне не был очарован
Их счастья будничным венцом,

Иных людей я жаждал встретить,
Иные страсти испытать,
На зов их трепетом ответить,
Торжествовать иль погибать.

Пора титановских стремлений,
Дух бескорыстного труда
Часы горячих вдохновений,
Куда умчались вы, - куда!

Новорожденные титаны,
Где ваши тени! – я один,
Поклонник ваш, скрывая раны,
Брожу, как тень, среди руин...

В борьбе утраченные силы,
Увы! нескоро оживут...
Молчат далекие могилы, -
Темницы тайн не выдают.

                В свои студенческие годы Яков Полонский посещал не только дом декабриста Орлова, но и салон А.П. Елагиной, где собирался весь цвет русской творческой интеллигенции самых различных идейных направлений – Жуковский и Гоголь, Хомяков и Чаадаев, Грановский, Герцен и Аксаков.  По воспоминаниям Полонского, «в то время московское общество имело немало салонов, где собиралась вся тогдашняя интеллигенция, где никогда не играли в карты, а вместо музыки и пения дамы не без интереса слушали толки и споры. Такие салоны помню я и у княгини А. М. Голицыной, урожденной Толстой, у Ховриной, у Орловых, у Елагиных и даже у баронессы Шеппинг, мужа которой обессмертил Пушкин в своем послании к Чаадаеву: «Ради Бога гони ты Шейпинга от нашего порога». И у каждого салона были свои особенности. Так, например, Кетчер, который никогда не надевал фрака и не расставался с своей коротенькой трубочкой, который, по словам Тургенева, не перевел, а перепер Шекспира на язык родных осин и о котором писал Герцен в своих воспоминаниях «Былое и думы», - появлялся только у Ховриных. Знаменитого актера Щепкина, превосходно читавшего комедии Гоголя, чаще всего можно было встретить у баронессы Шеппинг; Хомякова и Самарина – у княгини Голицыной; Жуковского, когда он приезжал в Москву, – у Елагиных. Там часто бывал и Гоголь, но не там я его видел, а видел его только раз в жизни у профессора Шевырева, на его именинном вечере. Я застал Гоголя в кабинете лежащим на диване; он весь вечер не проронил ни единого слова. На все и всех глядел он сквозь пальцы, прикрывая ими лицо свое. Около него ходили и двигались гости, и никто не решался обратиться к нему с каким-нибудь вопросом. Это был маленький божок, перед которым благоговели. Не всегда Гоголь был таким. Не раз рассказывали мне, как в интимном обществе он был весел, много говорил и всех смешил до упада. Но мне не привелось даже и слышать его голоса. У Елагиных поклонялись и поэту Языкову, как сама хозяйка Евдокия Петровна, так и сыновья ее, у которых с утра до поздней ночи толпились студенты, пили в стаканах разносимый чай и курили... Я тоже любил Языкова, но нигде не встречал его. По болезни ног своих, он никуда не выезжал; летом жил на даче, если не ошибаюсь, где-то за Петербургской заставой. Перед этой дачей по праздникам играл оркестр музыки, им самим нанимаемый. Но когда мне случилось проходить мимо этой дачи и остановиться в толпе прохожих, чтоб слушать музыку, я и на балконе не видал его». Одной из самых важных встреч в студенческой жизни Полонского стала встреча с Иваном Петровичем Клюшниковым – другом Белинского и учителем истории Юрия Самарина, эстета и мыслителя со сложной натурой – он не выносил абстрактного философствования на гегелевский манер и играл между своими друзьями-идеалистами роль Мефистофеля, едко, саркастично и остроумно высмеивая их стремления к идеалу,  но в то же время, он был знатоком поэтического искусства, глубоко понимал и ценил Пушкин. Клюшников стал прототипом «полуфилософа» и «полупоэта» Камкова – «лишнего человека» в России, все понимавшего – «и жизнь и век», но оставшегося мечтателем, верящим в идеал и разочарованным в неприглядной и мрачной действительности, являясь сверстником Белинского и Станкевича, зачитываясь Шиллером и будучи главным героем романа в стихах Полонского «Свежее предание» – поэмы мемуарного типа и литературного памятника эпохи, воссоздающей жизнь Москвы в сороковые годы XIX века. К главному герою своего романа в стихах – к идеалисту Камкову Полонский обращается с восторженным поэтическим посланием от лица одного из его благодарных учеников:

Ты был угрюм, но тих и бледен,
Приветлив, но невесел, - беден,
Но в людях счастья не искал;
А я был юноша-мечтатель,
Тщеславный, ветреный искатель
Удач, разгула и похвал.

Душой мельчая с каждым годом,
Тебе внимал я мимоходом;
Со мной ты мало говорил,
Наставник наш красноречивый!
Но и вне школы, - твой пытливый,
Твой светлый взор за мной следил.

Ты выжидал. – Настало время,
Жизнь на меня легла, как бремя:
Изныл я от пустых страстей,
От пересудов, пошлых мнений,
От вековых предубеждений,
Не сознавая их цепей.

И я пришел к тебе – невольно
Меня к себе ты влек – и больно
Признаться было мне... – но ты
Не дождался моих признаний:
Ты понял суть моих страданий
И обновил мои мечты.

Тебя я слушал, как пророка;
Ты предо мной раскрыл широко
Иную жизнь, учитель мой.
Твой ум сиял – ты смело ставил
Иную цель, свободу славил...
Пылало сердце – факел твой...

                Ставший прототипом Камкова Иван Клюшников был внутренне близок Якову Полонскому своей любовью к искусству и проницательностью, высокой требовательностью и максимализмом творческих стремлений. Примечательно, что уехав из Москвы и дожив до глубокой старости в уездной глуши Харьковской губернии, Клюшников прочел роман в стихах «Свежее предание» и с волнением узнал в главном герое самого себя. Первые стихи Полонского стали печататься в сороковые годы XIX века – в то время, когда не только «повести в стихах пришли в упадок» (по выражению Лермонтова), но лирические стихи перестали находить отклик в широкой читающей публике. По слову Белинского, проза одержала победу над поэзией – «теперь вся наша литература превратилась в роман и повесть». Первые свои стихи Полонский публиковал в журналах «Отечественные записки» и «Москвитянине», что не означало, что поэт сблизился со славянофилами, ведь веруя, что бытие всякого народа имеет свою высшую цель, и призывая сочетать личный идеал с народным, он критически относился к славянофильству: «Пока наш мужичек без языка, славянофильство невозможно, и преждевременно, и ложно….». В 1842 году в свет вышел студенческий альманах «Подземные ключи», где были опубликованы ранние стихи Полонского, среди которых выделялось стихотворение «Жницы» – написанное в духе антологической поэзии, отличающееся грациозностью и изображающее картину летнего вечера:

Пой, пой, свирель!.. Погас последний луч денницы...
Вон, в сумраке долин, идут толпами жницы,
На месяце блестят и серп их и коса;
Пыль мягкая чуть-чуть дымится под ногами,
Корзины их шумят тяжелыми снопами,
Далеко звонкие их слышны голоса...
Идут... прошли... чуть слышно их... Бог с ними!
Я жду ее одну, с приветом на устах,
В венке из полевых цветов, с серпом в руках,
Обремененную плодами золотыми...
Пой, пой, свирель!..

                Благодаря старанию друзей, собравших средства для печати по подписке в1844 году вышел первый сборник стихов Якова Полонского под названием «Гаммы», намекающем на то, что это – первые поэтические опыты поэта, начинающего свой творческий путь. В сборнике стихов «Гаммы» были как ученические опыты – вариации старых жанров и подражание Бенедиктову – «Статуя» и «Диамеда», и Лермонтову – «Узник» и «Кумир», так и реалистические новеллы с бытовыми зарисовками – «В гостиной», «Встреча», «Уже над ельником…» и лирические романсы – «Пришли и стали тени ночи…», «Лунный свет», «Зимний путь» – тонко передающие тревоги и настроения человеческой души. Среди лирических стихов Полонского был настоящий шедевр – колыбельная песня-сказка «Солнце и Месяц»:

Ночью в колыбель младенца
Месяц луч свой заронил.
«Отчего так светит Месяц?» -
Робко он меня спросил.

В день-деньской устало Солнце,
И сказал ему господь:
«Ляг, засни, и за тобою
Все задремлет, все заснет».

И взмолилось Солнце брату:
«Брат мой, Месяц золотой,
Ты зажги фонарь – и ночью
Обойди ты край земной.

Кто там молится, кто плачет,
Кто мешает людям спать,
Все разведай – и поутру
Приходи и дай мне знать».

Солнце спит, а Месяц ходит,
Сторожит земли покой.
Завтра ж рано-рано к брату
Постучится брат меньшой.

Стук-стук-стук! – отворят двери.
«Солнце, встань – грачи летят,
Петухи давно пропели –
И к заутрене звонят».

Солнце встанет, Солнце спросит:
«Что, голубчик, братец мой,
Как тебя господь-бог носит?
Что ты бледен? что с тобой?»

И начнет рассказ свой Месяц,
Кто и как себя ведет.
Если ночь была спокойна,
Солнце весело взойдет.

Если ж нет – взойдет в тумане,
Ветер дунет, дождь пойдет,
В сад гулять не выйдет няня:
И дитя не поведет.

                Экземпляры своего сборника стихов «Гаммы» Яков Полонский послал литературным критикам Кудрявцеву и Белинскому и поэту Н.М. Языкову, который откликнулся дружеским посланием в стихах:

Благодарю тебя за твой подарок милый,
Прими радушный мой привет!
Стихи твои блистают силой
И жаром юношеских лет,
И сладостно звучат, и полны мысли ясной;
О! пой, пленительный певец,
Лаская чисто и прекрасно
Мечты задумчивых сердец…

                На станицах «Отечественных записок» в ноябре 1844 года была напечатана рецензия П.Н. Кудрявцева на сборник «Гаммы», в которой литературный критик похвалил Полонского за связь его стихов с умственным движением своего времени и отметил, что «если это не сама поэзия, то прекрасные надежды на нее». В стихах Полонского не только явственно видно его увлечение романтической поэзией Пушкина и Лермонтова, но и проявился интерес поэта к Востоку – «Из Корана», навеянный «Подражанием Корану» Пушкина, а также зазвучал голос самобытного поэта, начинающего свой путь. Похвальная рецензия Кудрявцева была для начинающего поэта «ошеломляющей неожиданностью»: «Для меня самого было чем-то вроде ошеломляющей неожиданности это громкое признание моего поэтического таланта. В глубине души я почувствовал то же самое, что чувствует бедняк, который выиграл целое состояние». На закате своей жизни окидывая мысленным взором свою юность, Полонский писал: «Этот отзыв упрочивал за мною место, которое никто не может избрать по своей собственной прихоти и на которое наталкивает нас только природа, или нечто нам врожденное...». На сборник стихов «Гаммы» откликнулся и Белинский в «Обзоре русской литературы за 1844-й год», где написал следующие строки, в которых изложено пророческое предчувствие призвание поэта – быть чистым лириком: «Полонский обладает в некоторой степени тем, что можно назвать чистым элементом поэзии и без чего никакие умные и глубокие мысли, никакая ученость не сделает человека поэтом». Успех сборника «Гаммы» не улучшил материальное положение Полонского, у которого не было ни влиятельных знакомств, ни солидного наследства, чтобы отдаться вольному литературному творчеству. Как точно подметила А.В. Шапурина, «Полонский никогда не мог себе позволить профессионально заниматься поэзией: из-за трудного материального положения он был вынужден всю жизнь служить».  На протяжении всей своей жизни поэт испытывал нужду и не мог всецело отдаться поэзии, а его горькие раздумья о своей судьбе и желание быть свободным как птица, нашли отражение в его стихах:

Пахнет полем воздух чистый...
В безмятежной тишине
Песни птички голосистой
Раздаются в вышине.

Есть у ней своя подруга,
Есть у ней приют ночной,
Средь некошеного луга,
Под росистою травой.

В небесах, но не для неба,
Вся полна живых забот,
Для земли, не ради хлеба,
Птичка весело поет.

Внемля ей, невольно стыдно
И досадно, что порой
Сердцу гордому завидна
Доля птички полевой!

                Заветная мечта Якова Полонского – освободиться от материальной нужды и тягостной роли репетитора, чтобы вольно жить и творить, как певчая птица, славящая своим пением красоту Божьего мира. Но судьба жестока к поэтам и светлой мечте его не суждено было сбыться. После окончания университета в 1844 году Полонский выехал из Москвы в Одессу – без ясной цели и четкого плана, со смутными надеждами на лучшее будущее. Но жизнь в Одессе – «практическом и коммерческом городе», описанном в его романе-хронике «Дешевый город» – не оправдала надежд поэта – на службу поступить ему не удалось, а постоянные поиски заработка мешали сосредоточиться на стихах. В то же время в Одессе он познакомился с поэтом Н.Ф. Щербиной, шелководом Н.А. Райко, австрийским консулом Л.Л. Гутмансталем и братом А.С. Пушкина – Львом Сергеевичем Пушкиным, пророчившим Полонскому славу на поэтическом поприще. Прохаживаясь по Одессе и с любопытством присматриваясь к местным жителям, их манерам говорить и жестикулировать, к бытовым сценам из уличной жизни, разворачивающимся на глазах, Полонский вдохновился на написание своего знаменитого стихотворения «Прогулка верхом»:

Я еду городом – почти
Все окна настежь – у соседки
В окошке расцвели цветы,
И канарейка свищет в клетке.
Я еду мимо – сквозь листы
Китайских розанов мелькает
Рукав кисейный, и сверкает
Сережка; а глаза горят,
И, любопытные, глядят
На проходящих.
Вот нараспашку полупьяный
Бурлак по улице идет;
За ним измученный разносчик
Корзину тащит; вон везет,
Стуча колесами, извозчик
Купца с купчихой! – Боже мой,
Как все пестро! Но что за вой?
Какого бедняка в могилу
Несут на четырех плечах?
О ком, ступая через силу
С младенцем спящим на руках,
Рыдает женщина – не знаю,
И шляпу перед ним снимаю
И мимо еду; - вот стоит
И косо на меня глядит
Толпа старушек богомольных,
А мальчики бумажный змей
Пускают выше колокольных
Крестов на привязи своей;
Взвился – трещит – мой конь пугливый
Прибавил рыси торопливой;
Скачу – навстречу инвалид –
Старик бездомный и бродяга
Безногий – тяжело стучит
По тротуару костылями –
Он оглянулся на коня,
Он с ног до головы меня
Окинул мутными глазами
И, на костыль дубовый свой
Повиснув раненой рукой,
Стал думу думать. Вот застава.
Мелькает часовой с ружьем –
И зеленеет степь направо,
Налево, прямо и кругом...
Скачу. Над головою облака
Плывут, сплываются – слегка
Их тронул пурпур золотистой
Авроры вечной; а вдали
На севере, из-под земли,
Встают и тянутся волнистой
Грядой вершины синих гор
И серебрятся. Жадный взор
Границ не ведает, и слышит
Мой чуткий слух, как воздух дышит,
Как опускается роса
И двигается полоса
Вечерней тени, -
Где я? куда меня проворно
Примчал мой конь, как добрый дух
Покорный талисману – ух!
Как сердцу моему просторно!..

                Развернутое описание бытовых сцен из одесской жизни в духе натуральной школы завершается тем, что поэт оказывается вдали от городского шума и суеты – за заставой – в степи, окаймленной синими горами. Природа всегда целительно действовала на душу Полонского, а из его груди невольно вырвался возглас: «Как сердцу моему просторно!..». Не только бескрайняя степь, но и южное море увлекало  душу поэта, навевая раздумья о жизни:

Развалину башни, жилище орла,
Седая скала высоко подняла,
И вся наклонилась над бездной морской,
Как старец под ношей ему дорогой.

И долго та башня уныло глядит
В глухое ущелье, где ветер свистит;
И слушает башня – и слышится ей
Веселое ржанье и топот коней.

И смотрит седая скала в глубину,
Где ветер качает и гонит волну,
И видит – в обманчивом блеске волны
Шумят и мелькают трофей войны.

                С какой-то глубокой задумчивостью задушевным лирическим волнением Полонский любил смотреть на море, которое он умел описывать в стихах с необыкновенной выразительностью – вплоть до звукоподражания, улавливая ритм морской стихии:

Волны мчатся, волны ропщут,
Волны, злясь, друг друга топчут
И опять встают и блещут,
И в утес сердито хлещут.

                В поэзии Якова Полонского изменчивое море – это символ земной жизни с ее волнениями и тревогами, а маяк на берегу – символ надежды на счастье:

Вон светит зарево над морем! за скалой
Мелькают полосы румяного тумана –
То месяц огненный, ночной товарищ мой,
Уходит в темные пучины океана.

Прости!.. Я звезд ищу, их прежнего следа
Ищу я, - по распутьям ночи ясной
Я видел в сонме звезд красавица звезда
Текла – но, видно, луч ее потух в напрасной
Борьбе с туманами, которых путь ненастный
По небу тянется, как черная гряда.

Лучи небесные, прощайте!.. Взор блуждает.
Где берега? – где море? – где восток!..
Как в сумрачной степи пустынный огонек,
Один маяк вдали – и нет ему затменья,
И светится вдали, как огненный глазок.

Один маяк вдали – нет ему затменья,
И дела нет ему до мрачных облаков,
Как будто видит он ночное приближенье
К нему издалека идущих парусов.
Горит – а на меня наводит утомленье
Печальный шум невидимых валов.

                Все грустные раздумья о жизни  и мечты о будущем, все заветные чаяния и надежды – всю сокровенную жизнь души своей Полонский изливал в звучные строфы стихов, но скороспелые одесские стихотворения 1845 года не имели успеха в литературной критике. В своей суровой рецензии Белинский указал на то, что эти стихи – гораздо слабее сборника «Гаммы», назвав талант Полонского – «чисто внешним», поражающим отсутствием глубоких смыслов и ясного философского миросозерцания. Критический отзыв Белинского стал страшным ударом для поэта и заставил его глубоко задуматься о своем будущем. Когда в 1845 году одесский генерал-губернатор М.С. Воронцов получил новое назначение – стал наместником Кавказа, то вся Одесса пришла в волнение и многие захотели уехать на Кавказ – к их числу присоединился и Полонский, в 1846 году уехавший из Одессы в Тифлис и надеющийся, что Кавказ окажет благотворное воздействие на его душу и литературное творчество. Когда охваченный грустными думами и сомнениями в своем поэтическом призвании Полонский уехал на Кавказ, то Фет дружески подбадривал его: «твоя натура истинно поэтическая и потому-то для тебя так трудно было устроиться до сих пор... Над тобой небо Кавказа – небо, которое послало России столько пламенных вдохновений и святых поэтических молитв...». Вдохновенные строки Фета звучали силой неотразимой правды – на Кавказе Полонский оказался в среде, где был и творил Лермонтов, где любили Пушкина и хранили память о Грибоедове, жене которого поэт посвятил незабвенные поэтические строки:

В Тифлисе я ее встречал...
Вникал в ее черты:
То – тень весны была, в тени
Осенней красоты.
Не весела и не грустна, -
Где б ни была она,
Повсюду на ее лице
Царила тишина.
Ни пышный блеск, ни резвый шум
Полуночных балов,
Ни барабанный бой, ни вой
Охотничьих рогов,
Ни смех пустой, ни приговор
Коварной клеветы,
Ничто не возмущало в ней
Таинственной мечты...
Как будто слава, отразясь
На ней своим лучом,
В ней берегла покой души
И грезы о былом,
Или о том, кто, силу зла
Изведав, завещал
Ей всепрощающую скорбь
И веру в идеал...

                Служа в канцелярии русского наместника и устроившись в редакцию газеты «Закавказский вестник», Полонский испытывал душевную тоску – скучная чиновничья среда угнетала поэта, а само слово «начальник» звучало невыносимо для его слуха. Но живописная природа Кавказа и восточный колорит Тифлиса – «Тифлис для живописца есть находка», знакомство с грузинскими и азербайджанскими поэтами и атмосфера многовековой культуры – способствовали творческому взлету Полонского, выпустившего новый сборник стихов под названием «Сазандар» – «певец». Заинтересовавшись культурой Востока еще в студенческие годы и оказавшись на Кавказе, Полонский по долгу службы должен был объехать весь уезд, что дало ему возможность во всей красе увидеть природу Грузии и ознакомиться с обычаями ее жителей, старинными легендами и бытовым укладом их жизни. Неизгладимые впечатления о Кавказе отразились в целом цикле его стихов – «Грузинка», «Грузинская песня», «В Имяретии», «Сатар», «Саят-Нова», Старый сазандар», среди которых подлинной драгоценной жемчужиной чистой поэзии является «Тамара и певец ее Шота Руставели» – сказание в стихах и малая лирическая поэма, повествующая о любви поэта Шота Руставели к царице Тамаре:

В диадеме, на троне Тамара сидит.
На мосту слышен топот коней;
Над воротами сторож трубит;
И толпа ей покорных князей
Собирается к ней.

О внезапной войне им она говорит –
О грозе, что с востока идет,
И на битву их шлет,
И ответа их ждет,
И как солнце красою блестит.
Молодые вожди, завернув в башлыки
Свои медные шлемы, - стоят –
И внимают тому, что отцы старики
Ей в ответ говорят.

В их толпе лишь один не похож на других -
И зачем во дворец,
В византийской одежде, мечтательно тих,
В это время явился певец?

Не царицу Иверии в сонме князей,
Божество красоты молча видит он в ней –
Каждый звук ее голоса в нем
Разливается жгучим огнем,

Каждый взгляд ее темных очей
Зарождает в нем тысячу змей,
И - восторженный – думает он:
Не роскошный ли видит он сон...
И какой нужно голос иметь,
Чтоб Тамару воспеть?..

Вдохновенным молчаньем своим
Показался он странен другим.
И упал на него испытующий взгляд,
И насмешки мучительный яд
В его сердце проник – и, любовью палим
И тоскою томим,
Из дворца удалиться он рад.

Отпустили толпу; сторож громко трубит;
На мосту слышен топот копыт;
На окрестных горах зажжены
Роковые сигналы войны –
И гонцы, улетая на борзых конях,
Исчезают в окрестных горах...

С грустной думой Тамара на троне сидит –
Не снимает Тамара венца –
Провожает глазами толпу – и велит
Воротить молодого певца.

И послышался царственный голос жены:
«Руставель! Руставель! ты один из мужей
Родился не в защиту страны;
Кто не любит войны –
Не являйся мне в сонме князей.
Но ты любишь дела и победы мои:
Я готова тебя при дворе принимать.
Меньше пой о любви –

О безумной любви – и тебя награждать
Я готова за песни твои».
И, бледнея, поник Руставель головой
Перед гордой царицей обширных земель.
И, смутившись душой,
Как безумец, собой
Не владея, сказал Руставель:

«О царица! чтоб не был я в сонме князей,
Навсегда удалиться ты мне повели –
Все равно! – образ твой
Унесу я с собой
До последних пределов земли.
Буду петь про любовь – ты не станешь внимать –
Но клянусь! – на возвышенный голос любви
Звезды будут лучами играть,
И пустыня, как нежная мать,
Мне раскроет объятья свои!

Удаляюсь – прости! Без обидных наград
Довершу я созданье мое:
Но его затвердят
Внуки наших внучат –
Да прославится имя твое!»

                В кавказский цикл стихов Якова Полонского входит лирический шедевр «Грузинская ночь» – необычайно живописное произведение, наполненное восточным колоритом и грузинскими словами:

Грузинская ночь – я твоим упиваюсь дыханьем!
Мне гак хорошо здесь под этим прохладным навесом,
Под этим навесом уютной нацваловой сакли.
На мягком ковре я лежу под косматою буркой,
Не слышу ни лая собак, ни ослиного крику,
Ни дикого пенья под жалобный говор чингури.
Заснул мой хозяин – потухла светильня в железном
Висячем ковше... Вот луна! – и я рад, что сгорело
Кунжутное масло в моей деревенской лампаде...
Иные лампады зажглись, я иную гармонию слышу.
О Боже! какой резонанс! Чу! какая-то птица –
Ночная, болотная птица поет в отдаленья...
И голос ее точно флейты отрывистый, чистый,
Рыдающий звук - вечно та же и та же
В размер повторенная нота – уныло и тихо
Звучит. – Не она ли мне спать не дает! Не она ли
Напела мне на душу грусть! Я смыкаю ресницы,
А думы несутся одна за другой, беспрестанно,
Как волны потока, бегущего с гор по ущелью.
Но волны потока затем ли бегут по ущелью,
Чтоб только достигнуть предела и слиться с волнами
Безбрежного моря! – нет, прежде чем моря достигнуть,
Они на долину спешат, напоить виноградные лозы
И нивы – надежду древнейшего в мире народа.
А вы, мои думы! – вы, прежде чем в вечность
Умчитесь, в полете своем захватив мириады
Миров, - вы – скажите, ужель суждено вам
Носиться бесплодно над этою чудной страною,
Так страстно любимою солнцем и – выжженной солнцем!

                Для каждого поэта-романтика – от Новалиса до Тютчева и Фета – день есть время житейских дел и забот, а ночь – таинственная пора тихих дум, бессонных молитв и сердечных тревог, когда раскрывается душа человека. Упивающийся сладостным дыханием грузинской ночи Полонский – это утонченный лирик и поэт-романтик, вдохновенный певец ночи, но в то же время он – русский сазандар, реалистически описывающий Кавказ. По замечанию Владимира Соловьева, «лирические стихотворения, вдохновленные Кавказом, насыщенны у Полонского настоящими местными красками. Благородные, но безымянные черкесы старинного романтизма бледнеют перед менее благородными, но зато живыми туземцами у Полонского, вроде татарина Агбара или героического разбойника Тамур-Гассана. Восточные женщины у Пушкина и Лермонтова бесцветны и говорят мертвым литературным языком; у Полонского их речи дышат живою художественною правдой». Когда в 1851 году Полонскому сообщили, что его отец болен, то поэт покинул Кавказ со светлыми и благодарными чувствами – он выехал в родную Рязань с душой, готовой к житейским битвам, о чем поведал в стихотворении «На пути из-за Кавказа», завершающем цикл его кавказских стихов:

I

Неприступный, горами заставленный,
Ты, Кавказ, наш воинственный край, -
Ты, наш город Тифлис знойно-каменный,
Светлой Грузии солнце, прощай!

Душу, к битвам житейским готовую,
Я за снежный несу перевал.
Я Казбек миновал, я Крестовую
Миновал – недалеко Дарьял.

Слышу Терека волны тревожные
В мутной пене по камням шумят –
Колокольчик звенит – и надежные
Кони юношу к северу мчат.

Выси гор, в облака погруженные,
Расступитесь – приволье станиц –
Расстилаются степи зеленые –
Я простору не вижу границ.

И душа на простор вырывается
Из-под власти кавказских громад –
Колокольчик звенит-заливается...
Кони юношу к северу мчат.

Погоняй! гаснет день за курганами,
С вышек молча глядят казаки –
Красный месяц встает за туманами,
Недалеко дрожат огоньки –

В стороне слышу карканье ворона –
Различаю впотьмах труп коня –
Погоняй, погоняй! тень Печорина
По следам догоняет меня...

II

Ты, с которой так много страдания
Терпеливо я прожил душой,
Без надежды на мир и свидание
Навсегда я простился с тобой.

Но боюсь – если путь мой протянется –
Из родимых полей в край чужой –
Одинокое сердце оглянется
И сожмется знакомой тоской. –

Вспомнит домик твой – дворик, увешанный
Виноградными лозами – тень –
Где твоим лепетаньем утешенный,
Я вдавался в беспечную лень.

Вспомнит роз аромат над канавою,
Бубна звон в поздний вечера час,
Твой личак – и улыбку лукавую
И огонь соблазняющих глаз.

Все, что было обманом, изменою,
Что лежало на мне словно цепь,
Все исчезло из памяти с пеною
Горных рек, вытекающих в степь.

                Приехав в Рязань, Полонский не остался там, а уехал в столицу Российской империи – в Петербург, завоевав себе место среди столичных литераторов и став у истоков новой «стихотворной эпохи», о которой возвестил Некрасов на страницах журнала «Современник». В критических статьях Некрасова провозглашалось, что от поэзии требуется тонкая передача состояний души, что великолепно удается таким поэтам как Тютчев, Огарев и Полонский. Высоко оценивая стихи Якова Полонского как редкое и приятное явление, Некрасов писал, что литературный талант этого литератора – неоспорим, более того – с течением времени он все более совершенствуется, а потому – «почти каждое его позднейшее стихотворение лучше предыдущего; каждая позднейшая повесть в прозе – непременно лучше написанной перед нею». В пятидесятые годы XIX  века в русской литературе воцаряется «психологизм» с его «диалектикой души», а Полонский с его лирикой «тревог духа» и психологическими новеллами вошел в историю русской литературы как «поэт грез», чья арфа исторгает самые тончайшие и едва уловимые звуки, в которых выражается сокровенная жизнь души – ее печали и надежды, думы и разочарования, мечты и чувства, как в его знаменитом стихотворении «Колокольчик», в основе сюжета которого лежит драматическая история бедной девушки, отставленной своим неверным возлюбленным:

Улеглася метелица... путь озарен...
Ночь глядит миллионами тусклых очей...
Погружай меня в сон, колокольчика звон!
Выноси меня, тройка усталых коней!

Мутный дым облаков и холодная даль
Начинают яснеть; белый призрак луны
Смотрит в душу мою – и былую печаль
Наряжает в забытые сны.

То вдруг слышится мне – страстный голос поет,
С колокольчиком дружно звеня:
«Ах, когда-то, когда-то мой милый придет –
Отдохнуть на груди у меня!

У меня ли не жизнь!.. Чуть заря на стекле
Начинает лучами с морозом играть,
Самовар мой кипит на дубовом столе,
И трещит моя печь, озаряя в угле,
За цветной занавеской, кровать!..

У меня ли не жизнь!.. ночью ль ставень открыт,
По стене бродит месяца луч золотой,
Забушует ли вьюга – лампада горит,
И, когда я дремлю, мое сердце не спит,
Все по нем изнывая тоской».

То вдруг слышится мне, тот же голос поет,
С колокольчиком грустно звеня:
«Где-то старый мой друг?.. Я боюсь, он войдет
И, ласкаясь, обнимет меня!

Что за жизнь у меня! и тесна, и темна,
И скучна моя горница; дует в окно.
За окошком растет только вишня одна,
Да и та за промерзлым стеклом не видна
И, быть может, погибла давно!..

Что за жизнь!.. полинял пестрый полога цвет,
Я больная брожу и не еду к родным,
Побранить меня некому – милого нет,
Лишь старуха ворчит, как приходит сосед,
Оттого, что мне весело с ним!..»

                Стихотворение «Колокольчик» – это подлинный шедевр поэзии Якова Полонского, настолько потрясший Ф.М. Достоевского, что великий русский писатель в своем романе «Униженные и оскорбленные» вложил в уста Наташи Ихменевой  восторженную оценку этого произведения, волнующего и пронзительного до трепета сердца: «Какие это мучительные стихи, Ваня! И какая фантастическая, раздающаяся картина. Канва одна, и только намечен узор – вышивай, что хочешь… «Я больная дрожу»… Эта «больная», как тут хорошо поставлено! «Побранить меня некому» – сколько нежности, неги в этом стихе и мучений от воспоминаний, да еще мучений, который сам вызвал, да и любуешься ими… Господи, как это хорошо! Как это бывает!». По оценке Эйхенбаума, стихотворение «Колокольчик» стало «замечательным художественным открытием Полонского», чье поэтическое дарование развернулось в целую «лирическую сюиту» – «В глуши», «Свет восходящих звезд….», «Моя судьба, старуха, нянька злая…», «Нет, нет! не оттого признаться медлю я….».Бурное течение литературной жизни захватило Полонского и он остался в Петербурге, где сочинял стихи и фельетоны и написал рассказы «Статуя весны», «Груня» и «Дом в деревне», образовавшие трилогию о юном мечтателе. В пятидесятые годы XIX века Полонский печатал стихи в журнале «Современник», сблизился с Иваном Тургеневым и Аполлоном Майковым, часто бывал в доме известного скульптура и вице-президента Академии художеств – графа Ф.П. Толстого, подружился с архитектором А.И. Штакеншнейдером, дочь которого в своем дневнике в 1855 году оставила глубокомысленную запись о поэте: «Читала стихотворения Полонского. Поэтов изображают с лирой в руках, а у Полонского в руках не лира, а золотая арфа. Он так чуток, он передает такие для простых смертных неуловимые звуки человеческого сердца или природы, что кажется чем-то нездешним, небывалым, он, кажется, в самом деле имеет дар слышать, как растет трава». В 1855 году вышло в свет первое собрание сочинений Полонского – плод пятнадцатилетнего литературного труда. В своей рецензии на книгу Некрасов отметил, что Полонский неустанно совершенствуется, а стихи его не только обладают высокими художественными достоинствами, но отражают благородную личность поэта. При всем своем неоспоримом поэтическом таланте и высоких нравственных качествах, Полонского воспринимали в светском обществе как человека не от мира сего – то слишком рассеянного, то слишком задумчивого, не умеющего блистать остроумием и подстраиваться под господствующие вкусы. Тяготы петербуржской жизни и неизбывная нужда угнетали Полонского, а унизительная роль гувернера всюду преследовала ранимого поэта, пришедшего к горькому выводу, навеянному самой столичной жизнью: «Слово «гувернер»  – клеймо безденежья, а в Петербурге все простят, кроме явной бедности». Если собратья по перу – Фет и Некрасов, Аполлон Майков и Иван Тургенев – высоко ставили талант Полонского, то в богатых домах на поэта смотрели с пренебрежением и могли даже не принять его визита. Горечь от унизительной роли гувернера настолько угнетала Полонского, что даже долгожданная весна не могла утешить поэта, писавшего: «И напрасно черемухи запах мне приносит ночной ветерок; я сижу и тружусь; сердце плачет, а нужда задает мне урок». Сетующему на свое социальное положение Полонскому не верилось, что он когда-нибудь сможет освободиться от нужды, а судьба представлялась ему в образе злой и безобразной старухи, которая обманула его надежды и досаждает ему своей глупой и пошлой болтовней:

Моя судьба, старуха, нянька злая,
И безобразная, и глупая, за мной
Следит весь день и, под руку толкая,
Надоедает мне своею болтовней.
Когда-то в карты мне она гадала
И мне сулила много светлых дней;
Я, как ребенок, верил ей сначала,
Доверчив был и уживался с ней.
То штопая, то делая заплаты,
Она не раз при мне ворчала на беду:
«Вот погоди! как будем мы богаты,
Я от тебя сама уйду...»
А между тем несутся дни и годы -
Старуха все еще в моем углу ворчит,
Во все мешается, хлопочет и, свободы
Лишая разум, сердце злит.
И жизнь моя, невольно, как-то странно
Слилась с ее житьем-бытьем,
И где бы ни был я, один ли - беспрестанно
Мне кажется: мы с ней вдвоем.
Проснусь ли я душою, озаренный
Внезапной мыслию иль новой красотой,
Плаксивое лицо старухи раздраженной
Как желтое пятно мелькает предо мной.
Хочу любить... «Нет, - говорит, - не вправе,
Не смеешь ты, не должен ты любить».
Уединясь, мечтаю ли о славе,
Она, как мальчика, придет меня дразнить.
И болен я – и нет мне сил подняться,
И слышу я: старуха, головой
Качая, говорит, что вряд ли мне дождаться
Когда-нибудь судьбы иной.

                Бедственное социальное положение  Полонского, неуверенность в завтрашнем дне и колебания его духа – от надежды до отчаяния – отразилось и на его отношениях с Александрой Осиповной Смирновой – остроумной и блестящей женщиной, известной своей дружбой с Пушкиным, Гоголем и Лермонтовым, в доме которой поэт работал воспитателем и преподавателем. «Я не раз имел удовольствие по целым часам с ней беседовать по утрам и слышать ее рассказы о Жуковском, Пушкине, Гоголе и Лермонтове» – вспоминал Полонский. Но положение гувернера ставило его в неприятную зависимость от нелегкого характера Смирновой с ее частыми перепадами настроения. Весной 1857 года Полонский в качестве гувернера семьи Смирновых отправился с ними в поездку за границу – в Европу, оставив Петербург без сожаления. С радостью вступив на пароход, поэт пережил духовное обновление – испытал «прилив новой бодрости, новой свежести». Но жизнь за границей не оправдала его заветных надежд и светлых ожиданий. В своих письмах из немецкого города-курорта Баден-Бадена к М.Ф. Штакеншнейдер и Л.П. Шелгуновой он жаловался на пустоту окружающего общества и низкие нравы богатых и знатных обывателей, а также на раздражающие капризы Смирновой. С горькой иронией восклицая – «Славная канва для комедии самой едкой – этот Баден-Баден», поэт остроумно и несколько саркастично называл этот курортный город в письме к Л.П. Шелгуновой «Вавилончиком», а в поэтическом послании Аполлону Майкову излил свою душевную тоску:

Как, ты грустишь? – помилуй Бог!
Скажи мне, Майков, как ты мог,
С детьми играя, тихо гладя
Их по головке, слыша смех
Их вечно-звонкий, вспомнить тех,
Чей гений пал, с судьбой не сладя,
Чей труд погиб…  Как мог ты, глядя
На северные небеса,
Вдруг вспомнить Рима чудеса,
Проникнуться воспоминаньем,
Вообразить, что я стою
Средь Колизея, как в раю,
И подарить меня посланьем?
Мне задушевный твой привет
Был освежительно-отраден.
Но я еще не в Риме, нет!
В окно я вижу Баден-Баден,
И тяжело гляжу на свет.
Хоть мне здорово и приятно
Парным питаться молоком,
Дышать нетопленным теплом
И слушать музыку бесплатно;
Но - если б не было руин,
Плющом повитых, луговин
Зеленых, гор, садов, скамеек,
Холмов и каменных лазеек, -
Здесь на меня нашел бы сплин –
Так надоело мне гулянье,
Куда, расхаживая лень,
Хожу я каждый Божий день
На равнодушное свиданье,
И где встречаю, рад не рад,
При свете газовых лампад,
Американцев, итальянцев,
Французов, англичан, голландцев,
И немцев, и немецких жен,
И всем известную графиню,
И полурусскую княгиню,
И русских множество княжен.
Но в этих встречах мало толку,
И в разговорах о ничем
Ожесточаюсь я умом,
А сердцем плачу втихомолку.
И эта жизнь меня томит,
И этот Баден, с этим миром,
Который вкруг меня шумит,
Мне кажется большим трактиром,
В котором каждый божий час
Гуляет глупость напоказ.
А ты счастливец! – любишь ты
Домашний мир. Твои мечты
Не знают роковых стремлений;
Зато как много впечатлений
Проходит по душе твоей,
Когда ты с удочкой своей,
Нетерпеливый, вдохновенный,
Идешь на лов уединенный.
Или, раздвинув тростники,
Над золотистыми струями
Стоишь – протер свои очки –
И жадными следишь глазами,
Как шевелятся поплавки.
И весь ты страстное вниманье...
Вот – гнется удочка дугой,
Кружится рыбка над водой –
Плеск – серебро и трепетанье...
О, в этот миг перед тобой
Что значит Рим и все преданья,
Обломки славы мировой!
Но, чу! свисток раздался птичий,
Ночь шелестит во мгле кустов:
Спеши, мой милый рыболов,
Домой с наловленной добычей!
Спеши! – уж божья благодать
На ложе сна детей приемлет,
Твои малютки спят, - и дремлет
Их убаюкавшая мать.
Уже в румяном полусвете,
Там, в сладких грезах полусна,
Тебя ждет милая жена
Иль труд в соседнем кабинете.
Труд благодатный! Труд живой!
Часы, в которые душой
Ты, чуя бога, смело пишешь
И на себе цепей не слышишь.
Люблю я стих широкий твой,
Насквозь пропахнувший смолою
Тех самых сосен, где весною,
В тени от солнца, меж ветвей,
Ты подстерег лесную фею,
И где с Каменою твоею
Шептался плещущий ручей.
Я сам люблю твою Камену,
Подругу северных ночей:
Я помню, как неловко с ней
Ты шел на шумную арену
Народных браней и страстей;
Как ей самой неловко было...
Но... олимпийская жена,
Не внемля хохоту зоила,
Тебе осталася верна,
И вновь в объятия природы –
В поля, в леса, туда, где воды
Струятся, где синеет мгла
Из-под шатра дремучей ели,
Туда, где водятся форели,
С тобою весело ушла.
Прости, мой друг! не знай желаний
Моей блуждающей души!
Довольно творческих страданий,
Чтоб не заплесневеть в глуши.
Поверь, не нужно быть в Париже,
Чтоб к истине быть сердцем ближе,
И для того, чтоб созидать,
Не нужно в Риме кочевать.
Следы прекрасного художник
Повсюду видит и – творит,
И фимиам его горит
Везде, где ставит он треножник,
И где Творец с ним говорит.

                В самые печальные и тяжелые дни жизни душу Якова Полонского спасало от отчаяния умение везде видеть «следы прекрасного» и возвышаться творческим духом над суровой действительностью: «В те дни одна поэзия спасала от пустоты и пошлости…». Грустные думы и впечатление Полонского от пребывания в Баден-Бадене нашли отражение в его творчестве – в шутливой поэме «Кузнечик-музыкант»  – в сказке в виде шутки, в которой рассказывается о безответной любви бедного музыканта кузнечика к прекрасной бабочке, о его трагикомической схватке с пауком, воплощающем нравы великосветского общества, а в финале – о гибели бабочки, прельстившейся пением соловья:

Мертвую Сильфиду – там ее сложили,
Вырыли могилу и похоронили.
И когда над этой новою могилой
Думал злую думу мой артист унылый,
В жарких искрах солнца за лесной куртиной
Звучно раздавался рокот соловьиный.

                Русский философ и публицист Василий Розанов отмечал удивительную музыкальность этой поэмы в виде шутки и писал о неподражаемой прелести стихи: «У Полонского есть такой поющий мир: это – несравненная его сказка «Кузнечик-музыкант»…  Удивительное в этой поэме-шалости, что в ней творец подымается до бессознательности именно поющей природы, ее чистоты, ее спокойствия, но осложняет ее узором человеческого вымысла и сознательных человеческих мотивов (побуждений, мыслей аллегорических). Сказка эта по непосредственности и красоте, быть может, есть лучшее по части поэзии за полвека в России – и вообще может выдержать сравнение с первоклассными произведениями человеческого духа; ее ни в каком случае не мог бы постыдиться Гете. Между прочим, в ней есть универсальная понимаемость: самый образованный человек забудется за ее несравненною красотой, и почти с тем же ощущением побежит по ее строкам нисколько не понимающий ее аллегории простолюдин, или почти простолюдин (случалось наблюдать): скульптурность и живопись вымысла, как равно неподражаемая прелесть стиха, увлечет его». В иронической поэме «Кузнечик-музыкант» Полонский в виде развернутой басни в стихах изобразил драму бедного художника в современном мире, создав своеобразную философскую притчу в виде шутливой сказки, в которой причудливо сочетаются мелодраматизм с глубокими раздумьями и исповедальными признаниями поэта:

Бедненький кузнечик! позабыт твой гений!
Но ты век свой прожил не без приключений.
Помню, ты недаром (Слыл идеалистом:
Сядешь ты бывало в свете серебристом
Месяца, под полог ночи на соломке,
Ветром сокрушенной. (Даром, что не ломки
Гибкие колосья, все же в ниве шаткой
Много их подломит этот ветер гадкий.)
Сядешь ты бывало и во славу ночи
На своей скрипице пилишь что есть мочи.
И тебя дразнили пискуны пустые,
Комары-злодеи, трубачи степные,
И в тебя влюблялись божий коровки,
И мутила зависть многие головки,
С тем же, музыкальным то есть, нагоравленьем,
С тою же охотой, да не с тем уменьем.
И грозилась мошка с помощью науки
Умертвить тобою созданные звуки,
И тяжеловесный жук неоднократно
Уверял, что уши смачивать приятно
На твоих концертах, а не то-де уши,
Как трава, завянут от ужасной суши.
В частной жизни также к добреньким коровкам,
К мушкам и козявкам часто в пренеловком
Был ты положеньи: слушал их признанья,
Робко избегая тайного свиданья.
Но ничто, однако ж, не поколебало
Твоего покоя; никакое жало
Твоему таланту не казалось вредным:
В музыкальном мире был ты всепобедным.
Ты вполне блажен был! – но пришла невзгода...

                В нежную и грустную лирическую мелодию поэмы внезапно врывается саркастичная некрасовская интонация, а строки Полонского оказались столь мощными, что прочитавший поэму Фет в восторге воскликнул: «Какие скорби в твоем бессмертном «Кузнечике», за который хватается и живопись и музыка». Наряду с грустными впечатлениями и горькими раздумьями в Европе Полонского ожидала и радостная встреча с Львом Толстым. Вечером при лунном свете они прогуливаюсь по живописному Баден-Бадену и не могли наговориться. По своим дарованиям Полонский был не только поэтом, но и художником – коротая дни за границей, он взялся за кисть и стал писать масляными красками. Живопись настолько захватила его душу, что Н.М. Смирнов предложил поэту средства для поездки в Женеву, где можно было бы поступить на обучение к известному швейцарскому художнику Александру Каляму. С радостью приняв предложение Смирнова и оставив роль гувернера, Полонский уехал учиться живописи в Женеву, вспоминая: «Живопись – или пристрастие к кисти и палитре спасло меня от учительства и от вынужденного нуждой гувернерства». Время, проведенное в Женеве – одно из самых счастливых в жизни Полонского, радующегося тому, что кончились заботы о хлебе насущном и зависимость от настроения знатных особ, оплачивающих его труд. В те дни Полонский был готов поверить, что его подлинное призвание состоит не в поэзии, а в живописи. Но мечтам стать профессиональным живописцем не суждено было сбыться – Александр Калям отказался принять его в число своих учеников. После трех месяцев, проведенных в Женеве, Полонский отправился в манящую всех северных поэтов Италию, изумляясь красоте ее городов и южной природе, воспев чудную ночь в Сорренто и бессмертную тень великого Торквато Тассо, плачущего о любви:

Волшебный край! Сорренто дремлет –
Ум колобродит – сердце внемлет –
Тень Тасса начинает петь.
Луна сияет, море манит,
Ночь по волнам далеко тянет
Свою серебряную сеть.

Волна, скользя, журчит под аркой,
Рыбак зажег свой факел яркий
И мимо берега плывет.
Над морем, с высоты балкона,
Не твой ли голос, примадонна,
Взвился и замер? – Полночь бьет.

Холодной меди бой протяжный,
Будильник совести продажной,
Ты не разбудишь никого!
Одно невежество здесь дышит,
Все исповедует, все слышит,
Не понимая ничего.

Но от полуночного звона
Зачем твой голос, примадонна,
Оборвался и онемел?
Кого ты ждешь, моя синьора?
О! ты не та Элеонора,
Которую Торквато пел!

Кто там, на звон твоей гитары,
Прошел в тени с огнем сигары?
Зачем махнула ты рукой,
Облокотилась на перила,
Лицо и кудри наклонила,
И вновь поешь: «О идол мой!»

Объятый трепетом и жаром,
Я чувствую, что здесь недаром
Италия горит в крови.
Луна сияет – море дремлет –
Ум колобродит – сердце внемлет –
Тень Тасса плачет о любви.

                Материальное положение Полонского становилось все более плачевным – деньги истекали, а нужда вплотную подступала к поэту. Видевший его в Риме Иван Тургенев писал в письме к Фету, что Полонский смотрится полевым цветком, подрезанным сохой. Простившись с Италией, поэт уехал  из Рима в Париж, где произошла его «роковая встреча» с Еленой Васильевной Устюжской – восемнадцатилетней дочерью псалмовщика при русской церкви, на которой он вскоре женился. Это был счастливый брак, обещавший долгие годы семейной идиллии, но завершившейся трагедией – внезапная смерть ребенка подкосило здоровье его горячо любимой жены. Безутешное горе и быстротекущая чахотка так ослабили организм девушки, что она стала таять на глазах, как тает восковая свеча от пламени. Видя как самый близкий человек умирает на глазах и мучаясь от своего бессилия, Полонский понимал, что может потерять ее и признавался в личных беседах, что сходит ус ума от горя. Когда свершилась неотвратимая развязка болезни и жена Полонского умерла, то потрясенный жестоким ударом судьбы поэт записал в своем дневнике: «Потеря жены для меня самое страшное несчастье… Так, как я любил ее, нельзя любить два раза… Она умерла, а я живу еще». В память о своей возлюбленной, унесенной безжалостной смертью, Полонский напишет целый цикл стихов – «Чайка», «Я ль первый отойду…», «Безумие горя», Когда б любовь твоя…», среди которых наибольшего и шекспировского накала чувств достигает его трагическое стихотворение «Последний вздох»:

«Поцелуй меня...
Моя грудь в огне...
Я еще люблю...
Наклонись ко мне».
Так в прощальный час
Лепетал и гас
Тихий голос твой,
Словно тающий
В глубине души
Догорающей.
Я дышать не смел –
Я в лицо твое,
Как мертвец, глядел –
Я склонил мой слух...
Но, увы! мой друг,
Твой последний вздох
Мне любви твоей
Досказать не мог.
И не знаю я,
Чем развяжется
Эта жизнь моя!
Где доскажется
Мне любовь твоя!

                По метким словам Ивана Тургенева, во всех произведениях Полонского разлита тайная струя лирической грусти и слышатся отзвуки горьких опытов жизни и тяжелых воспоминаний о пережитом. Горьким опытом в судьбе поэта оказалось участие в журнале Г.А. Кулешева «Русское слово», который не имел ни общественной опоры, ни определенного идейного направления. Почвеннические идеи задействованного в «Русском слове» литературного критика Аполлона Григорьева не встретили сочувствия Полонского, а когда в 1860-1861 годах в журнале появились новые сотрудники, придерживающиеся радикально-демократического направления – Д.И. Писарев и Д.Д. Минаев, то поэт оставил «Русское слово» и начал печататься в журналах «Время» и «Эпоха». Когда в 1859 году вышел в свет новый сборник стихов Полонского, то на его лирические произведения откликнулся литературный критик Николай Добролюбов, указав на основную черту поэзии Полонского – «внутреннее слияние явлений действительности с образами фантазии поэта и порывами его сердца». Вся природа для Полонского полна таинственной жизни, а сам он – задумчивый мечтатель и поэт неясных грез, но верящий в науку и провозглашающий в стихах:

Но из области мечтаний,
Из-под власти темных сил,
Я ушел – и волхвований
Мрак наукой озарил.
Муза стала мне являться
Жрицей мысли, без оков,
И учила не бояться
Ни живых, ни мертвецов.

                С сочувствием цитируя лирические стихи Якова Полонского, но выражая досаду, что он находит в себе силы только грустить о господстве зла на земле, а не бороться со злом, Добролюбов тонко подметил, что мрачная и возмутительная картина действительности побуждала поэта уходить в области светлых грез и мечтаний. По глубокомысленому суждению Добролюбова, «если б в таланте Полонского было менее мягкости и какой-то стыдливости, то он, при своем грустном настроении, мог бы извлекать из своей лиры страшные звуки негодования и проклятия. Но проклинать он не умеет, и недовольство его выражается в тихой, задумчивой жалобе». По характеру своего поэтического дарования Полонский прежде всего утонченный лирик, чье имя неразрывно связано с именами Афанасия Фета и Аполлона Майкова – самых ярких представителей «чистого искусства» в России. Русский философ Владимир Соловьев восторженно писал о том, что Россия вправе гордиться своими лирическими поэтами, из которых первое место принадлежит Фету и Полонскому. Будучи единомышленником Фета и Ивана Тургенева, Полонский утверждал право поэта на музыкальное восприятие мира и стремление запечатлеть в поэтическом слове неуловимое мгновение бытия и мимолетное настроение души, прибегая к языку намеков и полутонов. В лирических стихах Полонского много таинственного и недосказанного – того, что уловимо лишь чутким сердцем, а поэзия его – мелодична и необыкновенно человечна. Струны поэтической арфы Полонского живо откликались на все веяния эпохи – поэт неизменно сочувствовал «благородным стремлениям времени», но в эпоху поляризации идеологических лагерей в русской литературе он стремился быть верен пушкинской традиции русской поэзии, до конца своих дней оставаясь романтиком по духу, идеалистом и человеком с гуманистическими убеждениями. Нет ничего удивительного в том, что уже на заре идейных споров о русской литературе между сторонниками «чистого искусства» и «гражданского искусства» литературный критик Дружинин выдвигал в 1856 году Полонского против Белинского, Чернышевского и Некрасова – как последователя Пушкина, благословленного Жуковским на литературные труды. Если сторонники «гражданского искусства» призывали поэтов быть борцами за народное счастье и требовали, что поэзия и литература поднимали острые социальные проблемы, затрагивали тему народных страданий и бичевали социальные язвы России, то сторонники «чистого искусства» провозглашали отрешенное от житейской суеты во имя священного служения Музам и были верны пушкинскому завету – «не для житейского волненья, не для корысти, не для битв, мы рождены для вдохновенья, для звуков сладких и молитв». В исследовательской литературе от Эйхенбаума и до наших дней высказывалась точка зрения, что в споре между «гражданским» и «чистым» искусством. Полонский не сумел четко определить свое отношение к каждому из них, но при всех колебаниях, в основных линиях своего творчества он был ближе гражданскому направлению. Это суждение – глубоко ошибочно, ведь находясь над схваткой, Полонский сохранил независимость мыслящего и творческого духа, а свое отношение как к «чистому», так и к «гражданскому» искусству поэт четко определил и ясно выразил в своих лирических и гражданских стихах. По своему темпераменту Полонский никогда не был бойцом, из-под пера его никогда бы не вышел лермонтовский «стих, облитый горечью и злостью». Выступая против вульгарно-утилитарного взгляда на искусство, исповедуемого Чернышевским и Писаревым, Полонский считал, что изящное проистекает из гармоничного согласия Истины, Добра и Красоты, а каждый истинный поэт должен иметь глубокий ум, чувствительное сердце и превосходный эстетический вкус. В поэзии Полонского было место социальной тематике и гражданским мотивам, но его лирика «гражданских тревог» была чужда язвительности салтыково-щедринской сатиры и некрасовской Музы «мести и печали», не находя сочувственного отклика и понимания у представителей революционно-демократического лагеря, а его представления о назначении поэта и искусства разнились с воззрениями Некрасова, которому Полонский посвятил целый цикл стихотворений, куда вошло и знаменитое послание поэту-гражданину:

О, гражданин с душой наивной!
Боюсь, твой грозный стих судьбы не пошатнет,
Толпа угрюмая, на голос твой призывный
Не откликаяся, идет,

Хоть прокляни – не обернется...
И верь, усталая, в досужий час скорей
Любовной песенке сердечно отзовется,
Чем музе ропщущей твоей.

Хоть плачь – у ней своя задача:
Толпа-работница считает каждый грош;
Дай руки ей свои, дай голову, - но плача
По ней, ты к ней не подойдешь.

Тупая, сильная, не вникнет
В слова, которыми ты любишь поражать,
И к поэтическим страданьям не привыкнет,
Привыкнув иначе страдать.

Оставь напрасные воззванья!
Не хныкай! Голос твой пусть льется из груди,
Как льется музыка, - в цветы ряди страданья,
Любовью – к правде нас веди!

Нет правды без любви к природе,
Любви к природе нет без чувства красоты,
К познанью нет пути нам без пути к свободе,
Труда – без творческой мечты...

                Призывая Некрасова оставить напрасные воззвания и отдаться музыкальной стихии чистой поэзии – «голос твой пусть льется из груди, как льется музыка», Полонский высказал свое заветное убеждение в том, что нет правды без любви – «любовью к правде нас веди!». Не существует любви к природе без чувства прекрасного, а путь познанья Истины есть путь к свободе. Как не вспомнить новозаветные слова: «Познаете Истину, и Истина сделает вас свободными». В судьбе Полонского и Некрасова были сближения и разрывы – двух поэтов связывали узы многолетних отношений. В отличие от гражданской лирики Некрасова с его вечно плачущей Музой мести и печали, зовущей на борьбу со злом, в поэзии Полонского нет места проклятьям и призывам к революционной борьбе, ведь он возлагал надежды на прогресс в области просвещения и успехи нравственного воспитания общества, зовя к любви и согласию. Как верно подметил Николай Страхов, Некрасов всю жизнь обличал язвы России и воспевал народные страдания, он – поэт чисто петербуржский, сын северной Пальмиры, картины и сцены петербургскихъ улиц отразились в его стихах, а его заветное желание – освободить народ от грубости, облагородить его и просветить. В отличие от поэта-обличителя Некрасова, Полонский – это поклонник всего прекрасного и возвышенного, обращенный к светлым идеалам, стремящийся к свету науки и благоговеющий перед искусством. Горячо любя Россию и задетый за живое критикой своего отечества, Полонский чувствовал в своей душе расположение сложить родине хвалебный стих, а не обличать ее – возвышать ее словом, а не проклинать:

По всем землям, на всех морях
Ты слышишь гул изветов ложных
И бранный крик на всевозможных
Тебе знакомых языках.
Бранит тебя иноплеменник,
Бранит тебя родной твой сын,
Бранит свободный твой изменник
И брат твой, пленный славянин.
Бранит хохол великорусский,
Бранит малороссийский лях,
Великорус в узде французской
И немец в русских орденах.
Бранят тебя (как будто знают!),
Бранят, когда воображают,
Что ты наукой растлена
И что измены семена
В тебе посеял враг лукавый.
Бранят за то, что ты верна,
Гордишься суетною славой
И чтишь орлы да знамена.
Бранят за то, что ты богата,
Не деньги любишь, а почет,
И потеряла всякий счет
Тобой разбросанного злата.
Бранят за то, что ты бедна,
Разорена, истомлена –
Громада слабости примерной.
Бранят за то, что ты страшна
Своею силой непомерной
И можешь манием руки
Поднять Европу на штыки.
Бранят за то, что лицемеришь,
Таишь под маской простоты
Честолюбивые мечты;
За то, что слишком веришь ты,
За то, что ничему не веришь
И ничего не признаешь.
Бранят за правду и за ложь,
Бранят за раннюю свободу,
Бранят за то, что не дают
Свободы твоему народу.
И если я, поэт твой бедный,
Свою надсаживая грудь,
Спою тебе какой-нибудь
Хвалебный стих иль гимн победный,
O! – закричат – кого надуть
Он хочет? – человек он вредный,
Позор народа своего!
И ежели не лоб он медный,
То – льстец, - наплюем на него...
Но этих криков и клевет
Не струсит никакой поэт –
Гордиться будет нареканьем,
Когда твой ум или твой дух
Ему послужит оправданьем....

                В волнующих лирических стихах Полонского нашла свое выражение русская душа – душа целой России с ее исканием правды и тоской по несбыточному и неведомому, но идеальному. Глубоко сочувствуя гражданским мотивам поэзии Некрасова и разделяя с ним нравственное неприятие крепостного права, Полонский видел в лице поэта гражданских тревог – поэта-гражданина, зовущего «самоотверженно страдающих любить и равнодушных ненавидеть». Гражданские тревоги Некрасова были близки отзывчивому на веяния времени сердцу Полонского и он посвятил ему стихотворение «Блажен озлобленный поэт…», в котором  изобразил Некрасова как русского национального поэта – выразителя наших дум и скорбей, подчеркивая, что его крик – наш крик, его пороки – наши, он пьет с нами из одной чаши русской жизни, он – отравлен гражданской скорбью и велик в своем моральном возмущении:

Блажен озлобленный поэт,
Будь он хоть нравственный калека,
Ему венцы, ему привет
Детей озлобленного века.

Он как титан колеблет тьму,
Ища то выхода, то света,
Не людям верит он – уму,
И от богов не ждет ответа.

Своим пророческим стихом
Тревожа сон мужей солидных,
Он сам страдает под ярмом
Противоречий очевидных.

Всем пылом сердца своего
Любя, он маски не выносит
И покупного ничего
В замену счастия не просит.

Яд в глубине его страстей,
Спасенье – в силе отрицанья,
В любви – зародыши идей,
В идеях – выход из страданья.

Невольный крик его – наш крик,
Его пороки – наши, наши!
Он с нами пьет из общей чаши,
Как мы отравлен – и велик.

                Веря в великую и непостижимую силу искусства, Полонский считал, что вдохновительницей всех поэтов и музыкантов была любовь, одолевающая все испытания жизни и саму смерть. Любовь – это единственная сила, способная объединить людей и сделать их братьями. В своем стихотворении «Юбилей Шиллера» Полонский обратился к творчеству немецкого поэта, в чьих стихах слышался вселенский гимн братской любви, столь изумивший Бетховена, чья Девятая симфония содержит оду радости со стихами Шиллера. Видя, что со времен Вавилонского столпотворения и до наших дней по всей земле царит дух вражды, держащий мир в невежестве и зле, Полонский не впадал в шопенгауэровский пессимизм, а был верен шиллеровским идеалам – идеалам поэта, в чьем сердце звучат вечные и святые песни, чья душа умела горячо любить. Возвышенное идеалистическое настроение романтической души Полонского и его лирические стихи в шестидесятые и семидесятые годы XIX века шли в разрез с утилитарным, народническим и нигилистическим духом времени, а потому его поэзия подвергалась язвительно критике со стороны Минаева, Писарева и Салтыкова-Щедрина. Как писал литературный критик П.П. Перцов, близко знакомый с. Полонским: «Было очень заметно, как тяжело досталась Полонскому середина жизни - весь этот долгий период легкомысленного и обидного «отрицания», которым встретили его антиэстетические 60-е и 70-е годы. Всякое упоминание об этой эпохе воспринималось поэтом болезненно ...». Наиболее острыми и саркастически-едкими были рецензии Салтыкова-Щедрина, видевшего в Полонском «второстепенного» и «несамостоятельного» поэта с вялыми стихами и определяя его творчество как «бессодержательное сотрясение воздуха». По мнению Салтыкова-Щедрина, идеалы Полонского с его «презрением к полезному», ведут к поддержанию невежества в массах и «возведению понятия «свободы» на степень, секрета», а «неясность миросозерцания есть недостаток настолько важный, что всю творческую деятельность художника сводит к нулю». Когда читаешь рецензии Салтыкова-Щедрина на стихи Полонского, то удивляешься не только его слепоте к прекрасному и возвышенному, вульгарному стилю изложения мысли и явно пристрастным суждениям, но и тому, что наш великий сатирик, столь зоркий к действительности и ратующий за правду, не заметил ни гражданских мотивов в поэзии Полонского, ни его психологических новелл – взять хотя бы его стихотворение «Миазм» – малую драму в стихах:

Дом стоит близ Мойки – вензеля в коронках
Скрасили балкон.
В доме роскошь – мрамор – хоры на колонках –
Расписной плафон.

Шумно было в доме: гости приезжали –
Вечера – балы;
Вдруг все стало тихо - даже перестали
Натирать полы.

Няня в кухне плачет, повар снял передник,
Перевязь – швейцар:
Заболел внезапно маленький наследник –
Судороги, жар...

Вот перед киотом огонек лампадки...
И хозяйка-мать
Приложила ухо к пологу кроватки –
Стонов не слыхать.

«Боже мой! ужели?.. Кажется, что дышит...»
Но на этот раз
Мнимое дыханье только сердце слышит –
Сын ее погас.

«Боже милосердый! Я ли не молилась
За родную кровь!
Я ли не любила! Чем же отплатилась
Мне моя любовь!

Боже! страшный Боже! Где ж Твои щедроты,
Коли отнял ты
У отца – надежду, у моей заботы –
Лучшие мечты!»

И от взрыва горя в ней иссякли слезы, -
Жалобы напев
Перешел в упреки, в дикие угрозы,
В богохульный гнев.

Вдруг остановилась, дрогнула от страха,
Крестится, глядит:
Видит – промелькнула белая рубаха,
Что-то шелестит.

И мужик косматый, точно из берлоги
Вылез на простор,
Сел на табурете и босые ноги
Свесил на ковер.

И вздохнул, и молвил: «Ты уж за ребенка
Лучше помолись;
Это я, голубка, глупый мужичонко, -
На меня гневись...»

В ужасе хозяйка – жмурится, читает
«Да воскреснет Бог!»
«Няня, няня! Люди! - Кто ты? - вопрошает. -
Как войти ты мог?»

«А сквозь щель, голубка! Ведь твое жилище
На моих костях,
Новый дом твой давит старое кладбище –
Наш отпетый прах.

Вызваны мы были при Петре Великом...
Как пришел указ –
Взвыли наши бабы, и ребята криком
Проводили нас –

И, крестясь, мы вышли. С родиной проститься
Жалко было тож –
Подрастали детки, да и колоситься
Начинала рожь...

За спиной-то пилы, топоры несли мы:
Шел не я один, -
К Петрову, голубка, под Москву пришли мы,
А сюда в Ильин.

Истоптал я лапти, началась работа,
Печали спешить:
Лес валить дремучий, засыпать болота,
Сваи колотить, -

Годик был тяжелый. За Невою, в лето
Вырос городок!
Прихватила осень, - я шубейку где-то
Заложил в шинок.

К зиме-то пригнали новых на подмогу;
А я слег в шалаш;
К утру, под рогожей, отморозил ногу,
Умер и – шабаш!

Вот на этом самом месте и зарыли, -
Барыня, поверь,
В те поры тут ночью только волки выли -
То ли, что теперь!

Ге! теперь не то что... – миллион народу...
Стены выше гор...
Из подвальной Ямы выкачали воду -
Дали мне простор...

Ты меня не бойся, - что я? - мужичонко!
Грязен, беден, сгнил,
Только вздох мой тяжкий твоего ребенка
Словно придушил...»

Он исчез – хозяйку около кроватки
На полу нашли;
Появленье духа к нервной лихорадке,
К бреду отнесли.

Но с тех пор хозяйка в северной столице
Что-то не живет;
Вечно то в деревне, то на юге, в Ницце...
Дом свой продает, -

И пустой стоит он, только дождь стучится
В запертой подъезд,
Да в окошках темных по ночам слезится
Отраженье звезд.


                Мысль критического реалиста Салтыкова-Щедрина о том, что идеализм знаменует разрыв с действительностью и уводит от «кричащих» проблем современности – не соответствует действительности. Полонский был необыкновенно чуток к веяниям времени, а идеализм – это возвышенное настроение его души. В защиту Полонского от саркастической и насквозь необъективной критики Салтыкова-Щедрина встал Иван Тургенев, видевший в Полонском продолжателя пушкинской традиции в русской поэзии, а в его стихах – «огонек священной поэзии». Эстетические идеалы Ивана Тургенева сформировались под знаком восторженного преклонения перед пушкинской поэзией. С благоговением относясь к Пушкину – величайшему поэтическому гению России, Тургенев высоко ценил каждого, в чьих стихах слышались отзвуки пушкинской лиры. Для представителей «чистого искусства» имя Пушкина было святым знаменем в их борьбе с утилитаризмом и нигилистическими идеями. Выделяя Полонского среди русских поэтов и противопоставляя его Некрасову, Тургенев писал: «Я убежден, что любители русской словесности будут еще перечитывать лучшие стихотворения Полонского, когда самое имя. Некрасова покроется забвением, потому что в деле поэзии живуча только одна поэзия». После ссоры с Некрасовым и разрыва с журналом «Современник» Тургенев  хоть и признавал, что Некрасов умеет увлекать массу своей гражданской лирикой, но заявлял – «именно поэзии-то я в Некрасове не признаю». Будучи тонким эстетом, Тургенев не мог принять художественную форму поэзии Некрасова с ее натуралистическими сценами и драматургическим прозаизмом, но вместе с тем, великий русский писатель признавал наличие «честной мысли» в некрасовских стихах, хотя тут же пояснял: «Одни честные мысли нельзя назвать поэзией». Если в творчестве Некрасова Тургенева отталкивала грубость стиха и преобладание социальных мотивов – не умение возвыситься над житейской суетой, но привлекала идейная ценность его творчества, а поэзию Фета писатель упрекал в недостатке «тонкого и верного чутья внутреннего человека, его душевной сути», то в лирике Полонского его привлекало гармоничное сочетание «честных мыслей» с красотой поэтической формы. Как тонкий литературный критик и эстет, Иван Тургенев находил и слабости в стихах Полонского, которые «не всегда отличаются глубиною мысли, силою и блеском выражения». Ознакомившийся с апологетической статьей Ивана Тургенева и его критическим выпадом в адрес Некрасова, Полонский в письме к Некрасову писал: «Я увидел ясно, что одна несправедливость в литературе вызывает еще большую несправедливость. Отзыв Тургенева о стихах Ваших глубоко огорчил меня». Будучи ярким представителем «чистого искусства», Полонский умел ценить своих оппонентов – как язвительную сатиру Салтыкова-Щедрина, так и гражданскую поэзию Некрасова, в память о котором сложил следующие проникновенные строки:

Я помню, был я с ним знаком
В те дни, когда, больной, он говорил с трудом,
Когда, гражданству нас уча,
Он словно вспыхивал и таял как свеча,
Когда любить его могли
Мы все, лишенные даров и благ земли...

Перед дверями гроба он
Был бодр, невозмутим - был тем, чем сотворен;
С своим поникнувшим челом
Над рифмой – он глядел бойцом, а не рабом,
И верил я ему тогда,
Как вещему певцу страданий и труда.

Теперь пускай кричит молва,
Что это были все слова – слова – слова, -
Что он лишь тешился порой
Литературною игрою козырной,
Что с юных лет его грызет
То зависть жгучая, то ледяной расчет.


Пред запоздалою молвой,
Как вы, я не склонюсь послушной головой;
Ей нипочем сказать уму:
За то, что ты светил, иди скорей во тьму...
Молва и слава – два врага;
Молва мне не судья, и я ей не слуга.

                В последние годы своей жизни Полонский продолжал заниматься поэзией, а его дом стал одним из культурных центров Петербурга, где проводились литературные собрания по пятницам. Старость выдающегося русского поэта была приветливой, а его овеянные тихой грустью думы – то, словно последний луч заходящего солнца, озаряли прожитую жизнь, то касались роковой тайны смерти, то проникали за ее таинственный покров – в иные миры. На закате своей жизни Полонский – во дни юности своей видевший воочию Жуковского и Гоголя – встретил новые веяния в искусстве и резко отрицательно отозвался о декадентстве – в частности на стихотворение поэта Д.С. Мережковского «Не надо желаний…», а также успел оплакать в стихах безвременную кончину юноши-поэта С.Я. Надсона:

Он вышел рано, а прощальный
Луч солнца в тучах догорал;
Казалось, факел погребальный
Ему дорогу освещал:
В темь надвигающейся ночи
Вперив задумчивые очи,
Он видел – смерть идет...
Хотел
Тревоги сердца успокоить
И хоть не мог еще настроить
Всех струн души своей, - запел.
И был тот голос с нервной дрожью,
Как голос брата, в час глухой
Подслушан пылкой молодежью
И чуткой женскою душой.

Без веры в плод своих стремлений,
Любя, страдая, чуть дыша,
Он жаждал светлых откровений,
И темных недоразумений
Была полна его душа.

И ум его не знал досуга:
Поэта ль, женщину иль друга
Встречал он на пути своем, -
Рой образов боролся в нем
С роями мыслей неотвязных.

Рассудку не хватало слов...
И сердце жаждало стихов,
Унылых и однообразных,
Как у пустынных берегов
Немолчный шум морских валов.
Томил недуг и – вдохновенье
Томило до изнеможенья:
Недаром, из страны в страну
Блуждая, он искал спасенья,
И, как эмблему возрожденья,
Любил цветущую весну.
Но паче всех благоуханий
И чужеземных алтарей
Поэт тревожных упований
И сокрушительных идей
Любил, среди своих блужданий,
Отчизну бедную свою:
Ее метелями обвеян,
Ее пигмеями осмеян,
Он жить хотел в ее краю,
И там, под шум родного моря,
В горах, среди цветущих вилл,
Чтоб отдохнуть от зол и горя,
Прилег – и в Боге опочил.

Спи с миром, юноша-поэт!
Вкусивший по дороге краткой
Все, что любовь дает украдкой,
Отраву ласки и клевет,
Разлуки гнет, часы свиданий,
Шум славы, гром рукоплесканий,
Насмешку, холод и привет...
Спи с миром, юноша-поэт!

                Когда Яков Петрович Полонский в 1898 году скончался в Петербурге, то с его смертью ушла целая эпоха в истории русской поэзии и литературы. Откликнувшись на кончину поэта, Василий Розанов с душевным волнением писал в память об усопшем: «Смерть каждого очень значительного человека пробуждает вопрос, что мы потеряли в нем? – и побуждает искать точнейшего определения его личности. Едва весть о смерти Полонского облетела Петербург, как прежде всего и ярче всего около его имени заволновалась любовь… С такими детьми России бы вечно жить, начало смерти не коснулось бы ее, если бы всегда она могла надеяться иметь таких детей». К сожалению, Полонский так и не удостоился подлинного признания в своей жизни, а клеймо «второстепенного поэта» преследовало его до конца дней. Литературные критики из гражданско-демократического лагеря – от Белинского до Писарева и Салтыкова-Щедрина – не смогли по достоинству оценить его лирическую поэзию – лишь Николай Страхов и Владимир Соловьев, а впоследствии – поэты-символисты Серебряного века обратили внимание на проблески подлинной гениальности в его лучших стихах «Мое сердце – родник», «Кассандра», «Лебедь», «Узница», «Последний вздох», Вечерний звон». С грустью видя, что и в наши дни Яков Полонский остается поэтом для немногих, я утешаю свою душу пророческими словами Ивана Тургенева, сказанными Полонскому: «Редко встречая сочувствие –  сомневаясь в себе и унывая, ты можешь утешиться мыслью, что то, что ты сделал и сделаешь хорошего – не умрет, и что если ты «поэт для немногих»  – то эти немногие никогда не переведутся».  Творчество Полонского – лирического поэта, талантливого писателя, своеобразного художника и литературного критика – обширно и разнообразно, а перу его принадлежат лирические стихи и поэмы, пьесы и рассказы, очерки и мемуары, литературно-критические статьи и либретто для оперы.  Обладая великолепным музыкальным слухом и чувством ритма, Полонский умел мелодично передавать в завораживающих стихах картины русской природы и изменчивость душевных настроений, а его стихи были положены на музыку такими великими отечественными композиторами как Чайковский, Танеев, Рубинштейн, Кюи и Рахманинов. Чайковский был лично знаком с Полонским и высоко ценил его певучие стихи, ставя их в один ряд по мелодичности с лирическими шедеврами Фета. На преобладание музыкальности над архитектурой стиха и его пластичностью в поэзии Полонского указывал и Владимир Соловьев: «В более крупных произведениях Полонского (за исключением безупречного во всех отношениях «Кузнечика-музыканта») очень слаба архитектура: некоторые из его поэм не достроены, другие загромождены пристройками и надстройками. Пластичности также сравнительно мало в его произведениях. Зато в сильной степени обладают они свойствами музыкальности и живописности, последней – особенно в картинах кавказской жизни (прошлой и настоящей), которые у Полонского гораздо ярче и живее, чем у Пушкина и Лермонтова». Музыкальность поэзии Полонского восхищала Александра Блока, убежденного в том, что искусство рождается из «вечного взаимодействия двух музык – музыки творческой личности и музыки, которая звучит в глубине народной души». Стихи Полонского привлекали Блока своей музыкальностью, а также тонкой передачей душевных переживаний и едва уловимых и выразимых в словах настроений человеческой души. Влияние творчества Якова Полонского отразилось как на эпистолярном наследии Блока, так и на его лирике. Слова Блока из письма к Л.Д. Менделеевой от 7 февраля 1902 года – «Я должен сказать Вам то, что недослушано Вами и недосказано мной» – это явно  перефразированные строки из великолепного стихотворения Полонского «Утрата»  – «Все недосказанное Вами и недослушанное мной». Корней Чуковский вспоминал, что для Блока отношение к Полонскому было мерилом людей и критерием их эстетического вкуса и жизненной позиции. Отголоски поэзии Полонского Блок слышал в стихах Константина Бальмонта с их музыкальностью. Нет ничего удивительного в том, что песни Полонского ушли в народ и уже в дореволюционной России напевались людьми всех сословий – взять хотя бы его произведения «Цыганская песня», «Дорога», «Песня» и «Затворница». Размышляя о своеобразии поэтического дара Якова Полонского, Василий Розанов писал: «пение было сущностью его души, и пение в гармонии с действительностью. В природе есть вообще певческое начало – поет лес, поет майское утро, своеобразно поет хмурый осенний день: вот это-то стихийно-певческое было в высокой степени присуще Полонскому – и он спел бы, лишь не записав, все свои песни и на необитаемом острове, как там пропевает положенные ему мелодии сосновый бор. Но, конечно, высший в природе певец есть и останется человек; его мелодии суть часто (по сложности) поющие миры». Лучшие лирические стихи Полонского отличаются певучестью и тяготеют к задушевным народным песням и романсам – взять хотя бы его трогательное стихотворение «Песня» с его лирической нежностью и каким-то почти библейским пронзительным «радостнопечалием»:

Выйду – за оградой
Подышать прохладой.
Горе ночи просит,
Горе сны уносит...
Только сердце бредит:
Будто милый едет,
Едет с позвонками
По степи широкой...
Где ты, друг мой милый,
Друг ты мой далекий?

Ночь свежее дышит –
Вербою колышет,
Дрожью пробирает.
Соловей рыдает.
Высыхайте, слезы!
Улетайте, грезы!
Дальний звон пронесся
За рекой широкой...
Где ты, друг мой милый,
Друг ты мой далекий?

Зорька выплывает –
Заревом играет.
Я через куртину
Проберусь в долину...
Я лицо умою
Водой ключевою...
Вон и домик виден
На горе высокой...
Где ты, друг мой милый,
Друг ты мой далекий?

                В своем очерке о Полонском, Юлия Айхенвальд писал, что он – «писатель редких вдохновений» и «искусный версификатор», который весь в колебаниях между обыденностью и высоким подъемом духа, и для которого «как бы не существовали технические усилия и трудности размеров и рифмы», но среди его стихов мало истинной поэзии. Эта критическая оценка ставит Полонского в разряд искусных мастеров, а не вдохновенных творцов и является ошибкой. Как каждый подлинный поэт Полонский стремился к поэтическому мастерству, но это не отменяло того неоспоримого факта, что его лирические шедевры – плод подлинного вдохновения. По воззрению Якова Полонского, отличительная черта настоящего поэта, отличающего его от искусного версификатора – это уникальная физиономия и неповторимый духовный мир самобытной личности. Яркой и уникальной индивидуальностью обладал и сам Полонский, в стихах которого Иван Тургенев находил «особый лад» и умении придавать поэтической речи «особый оригинальный оборот». Колебания между обыденностью и высокой жизнью творческого духа знает каждый поэт – вспомним мудрые строки пушкинского стихотворения «Пока не требует поэта…», где возвещается о двух ипостасях пиита – назовем одну «кенотической», когда поэт погружен «в заботы суетного света», а другую – «фаворской», когда души поэта касается «божественный глагол» и сердце его поет, как струны арфы. Серые будни и светлые подъемы творческого духа встречаются в жизни каждого поэта. В ответ на упреки Айхенвальда в том, что стихи Полонского вырастают из прозы и он «смело и уверенно касается предметов самых реальных и житейских», но не всегда умеет на манер Пушкина «прозаическое обращать в прекрасное», можно сказать, что это – изъян, свойственный не только Полонскому, но огромному числу поэтов – взять хотя бы Баратынского, Некрасова, Никитина, Ахматову, Мандельштама и Гумилева. Характерная черта поэтического таланта Полонского – смотреть на все реальное и обыденное сквозь призму грез и видеть их в ореоле таинственного и фантастического. По своему поэтическому дарованию Полонский  – поэт грез, чьи стихи уносят нас «в страну поэзии волшебной». Недаром Афанасий Фет, высоко ценя поэтический талант своего друга, назвал его стихи – «священной прелестью». Для того, чтобы понять и прочувствовать всю правду фетовской оценки поэзии Полонского, достаточно обратиться к стихотворению «Ночь» – бесподобной лирической сонате, которую читаешь с замиранием сердца и которая не меркнет на фоне «Гимнов к Ночи» немецкого поэта-романтика Новалиса и задумчиво-грустных элегий Жуковского:

Отчего я люблю тебя, светлая ночь, -
Так люблю, что страдая любуюсь тобой!
И за что я люблю тебя, тихая ночь!
Ты не мне, ты другим посылаешь покой!..

Что мне звезды – луна – небосклон – облака –
Этот свет, что, скользя на холодный гранит,
Превращает в алмазы росинки цветка,
И, как путь золотой, через море бежит?
Ночь! – за что мне любить твой серебряный свет!
Усладит ли он горечь скрываемых слез,
Даст ли жадному сердцу желанный ответ,
Разрешит ли сомненья тяжелый вопрос!

Что мне сумрак холмов – трепет сонный листов –
Моря темного вечно-шумящий прибой –
Голоса насекомых во мраке садов –
Гармонический говор струи ключевой?
Ночь! – за что мне любить твой таинственный шум!
Освежит ли он знойную бездну души,
Заглушит ли он бурю мятежную дум –
Все, что жарче впотьмах и слышнее в тиши!
Сам не знаю, за что я люблю тебя, ночь, -
Так люблю, что страдая любуюсь тобой!
Сам не знаю, за что я люблю тебя, ночь, -
Оттого, может быть, что далек мой покой! –

                Лирические стихи Якова Полонского – это поэзия чарующих грез и волнующих тайн жизни и смерти, страдания и счастья, сердечных откровений, смутных предчувствий и ярких озарений, соединяющих в себе реалистические сцены и фантастические образы. Рассматривая манеру стихосложения Полонского, Василий Розанов отмечал, то это был поэт необыкновенно впечатлительный, который «хватал перо и записывал как бы видение. Получалось живейшее и конкретнейшее стихотворение, однако срисовывающее не факт, а момент внутренней жизни поэта – расположение или изобретение его души». В поэзии Полонского есть строки, исполненные трогательной и нежной грусти и какого-то необъяснимого очарования:

Мой костер в тумане светит;
Искры гаснут на лету...
Ночью нас никто не встретит;
Мы простимся на мосту.

Ночь пройдет – и спозаранок
В степь, далеко, милый мой,
Я уйду с толпой цыганок
За кибиткой кочевой.

На прощанье шаль с каймою
Ты на мне узлом стяни:
Как концы ее, с тобою
Мы сходились в эти дни.

Кто-то мне судьбу предскажет?
Кто-то завтра, сокол мой,
На груди моей развяжет
Узел, стянутый тобой?

Вспоминай, коли другая,
Друга милого любя,
Будет песни петь, играя
На коленях у тебя!

Мой костер в тумане светит;
Искры гаснут на лету...
Ночью нас никто не встретит;
Мы простимся на мосту.

                Это стихотворение – лирический шедевр Якова Полонского, романс «Песня цыганки», который захватывает душу при чтении и навевает грустные раздумья о драматичных перипетиях жизни, о несбыточности счастья и любви. В свое время весьма пристрастный литературный критик Писарев обвинял поэзию Полонского и Фета в отсутствии глубоких мыслей и сильных чувств, язвительно предрекал, что их стихи «забудутся так же скоро, как и журнальные книжки, в которых они печатаются». Время показало, что пророчества Писарева – не сбылись. В наши дни всем ценителям изящной словесности очевидно, что «Вечерние огни» Фета – это неугасающие звезды русской поэзии, а «волшебный фонарь» Полонского не угаснет до тех пор, пока в России будет жить хоть один настоящий пиит. Величие Полонского как поэта состоит в его умении выразить «жизни лучшие мгновенья» и «сердца жаркие мечты», «роковые впечатленья» и «безотрадную печаль», «непонятное блаженство» и «непонятную тоску» в лирических стихах, напоминающих «свет волшебный от луны»:

На скамье, в тени прозрачной
Тихо шепчущих листов,
Слышу – ночь идет, и – слышу
Перекличку петухов.
Далеко мелькают звезды,
Облака озарены,
И дрожа тихонько льется
Свет волшебный от луны.

Жизни лучшие мгновенья –
Сердца жаркие мечты,
Роковые впечатленья
Зла, добра и красоты;
Все, что близко, что далеко,
Все, что грустно и смешно,
Все, что спит в душе глубоко,
В этот миг озарено.

Отчего ж былого счастья
Мне теперь ничуть не жаль,
Отчего былая радость
Безотрадна, как печаль,
Отчего печаль былая
Так свежа и так ярка? –
Непонятное блаженство!
Непонятная тоска!

                Стихотворение «Лунный свет» – одно из самых великолепных стихотворений Полонского, изображающих светлые минуты жизни, когда в созерцании лунного света теряют резкость роковые впечатления зла, добра и красоты, и уже не жаль былого счастья, а былая печаль переходит в непонятное блаженство. В стихотворении «Лунный свет»  – в этой завораживающей лирической сонате выразилась вся суть поэзии Якова Полонского – тонкого и задушевного лирика, который по собственному признанию всецело отдался поэзии и не мыслил свою жизнь без искусства: «Всю жизнь серьезно я был только поэтом и большем ничем». Где бы не жил (в Рязани, в Москве, в Одессе, на Кавказе или в Петербурге) и над чем бы не трудился Полонский – будь то памятник целой эпохи – роман в стихах «Свежее преданье» или шуточная поэма «Кузнечик-музыкант», песни кавказского сазандара или вещее слово Бэды-проповедника о воплотившемся и вочеловечившемся Боге Искупителе, распятом за наши грехи, либретто для оперы или этюд масляными красками – на всем отпечатлелось лирическое волнение его поэтической души. Поэтическая натура Полонского раскрывается в его необычайно чутком восприятии явлений природы и ее жизни, которая овеяна тайной и исполнена музыки. В лирическом шедевре «Ночь в Крыму» сокровенная «музыка природы», которую умел так чутко улавливать своим поэтическим слухом Полонский, гармонично сливалась с музыкой его души, находя выражение в мелодичных стоках:

Помнишь, лунное мерцанье,
Шорох моря под скалой,
Сонных листьев колыханье,
И цикады стрекотанье
За оградой садовой;

В полумгле нагорным садом
Шли мы, - лавр благоухал;
Грот чернел за виноградом,
И бассейн под водопадом
Переполненный звучал;

Помнишь, свежее дыханье,
Запах розы, говор струй –
Всей природы обаянье,
И невольное слиянье
Уст в нежданный поцелуй.

Эта музыка природы,
Эта музыка души
Мне в иные, злые годы,
После бурь и непогоды,
Ясно слышалась в тиши.

Я внимал – и сердце грелось
С юга веющим теплом,
Легче верилось и пелось...
Я внимал – и мне хотелось
Этой музыки во всем...

                Яков Полонский – это поэт с поющим сердцем, умеющим находить музыку во всем и воплощать ее в изысканных и певучих строфах, ставших славой русской изящной словесности. В поэзии Полонского природа со всей ее причудливой и разнообразной жизнью и со всеми ее звуками и красками становится зеркалом, отражающим сокровенную жизнь души человеческой, а душа – чутко и трепетно отзывается на природу:

Не мои ли страсти
Поднимают бурю?
С бурями бороться
Не в моей ли власти?..

Пронеслася буря –
И дождем и градом
Пролилася туча
Над зеленым садом.

Боже! на листочках
Облетевшей розы
Как алмазы блещут
Не мои ли слезы?

Или у природы,
Как у сердца в жизни,
Есть своя улыбка
И свои невзгоды?

                Мало кто умел так тонко чувствовать жизнь природы и так отзывчиво откликаться на нее, как Полонский, для которого, как и для всех русских поэтов романтиков – Пушкина, Лермонтова, Тютчева и Фета – вся природа одушевлена и очеловечена. Затрагивая тему восторженной и нежной, лирически взволнованной и трепетной любви Полонского к природе, Николай Страхов писал: «Природу наш поэт любит замечательно, как вполне родную, вечно милую, всегда понятную область. Для него природа всегда полна красоты, гармонии, разнообразной жизни, и его муза никогда не сомневалась в том, что созерцать эту жизнь и красоту составляет ее прямое призвание. Как и другие поэты, Полонский одушевляет, очеловечивает природу; но едва ли у кого-нибудь это одушевление совершается с такой легкостью и наивностью. Все, на что он ни взглянет, получает смысл, принимает человеческие чувства и отношения». Для всех великих поэтов  природа – источник высочайшего поэтического вдохновения. Природа полна бесконечных тайн и чудес, ее красоты – заснеженные горы и звенящие ручьи, шумящее синее море и звездное небо – все отзывается в душе поэта мелодичными строками. В поэзии Полонского между природой и душой человека существует тончайшая связь – вечно трепещущая струна, то тихая и нежная, то громкая и властная – она звучит в сердце поэта, в состоянии лирического восторга восклицающего: «Ночи текли – звезды в бездну лучи свои сеяли...  Капали слезы, - рыдала любовь, - и алел жаркий рассвет, - и те грезы, что в сердце мы тайно лелеяли,  Трель соловья разносила, и – бурей шумел моря сердитого вал, - думы зрели, и – реяли  серый чайки…». Жизнь природы и сокровенная жизнь человеческой души сливается в единую трогательную гармонию, производящую глубокое эстетическое впечатление.  Как писал Амфитеатров: «Чистым поэтом являлся Полонский лицом к лицу с природою, которую он боготворил с энтузиазмом истого пантеиста-романтика, воспитанного наследием Гете и Шиллера. Мне нет нужды напоминать бесчисленные перлы, порожденные общением поэта с видимым миром: они рассыпаны в каждой хрестоматии... Но даже уходя в эти прекрасные впечатления, он не утопал в них до самозабвения, как утопали Фет, Щербина, Майков, Мей». В своем отношении к природе Полонский невероятно близок Тютчеву с его одухотворенным восприятием природы. Подобно тому, как Тютчев тонко чувствовал тайну природы и ее жизни, но и предостерегал, что природа – Сфинкс, который не знает разгадки высших тайн бытия и ответов на вековечные вопрошания человеческого духа, так и Полонский, ощущая природу одушевленной и таинственной, восхищаясь ее красотой, указывал в стихах на то, что она не умеет утешать и не в силах занять место Бога:

Не говори мне, что природа – мать:
Она детей не любит одиноких,
Ожесточенных, так же как жестоких,
Природа не умеет утешать.

И ничего не сделает природа
С таким отшельником, которому нужна
Для счастия законная свобода,
А для свободы – вольная страна.

                Долгое время – со времен Белинского и Добролюбова и вплоть до наших дней – Полонского определяли как «второстепенного поэта», в сравнении с такими гениями как Пушкин и Лермонтов. В Священном Писании таинственно сказано, что одна слова у солнца, иная – у луны, а третья – у звезд, и каждая звезда разнится во славе своей. Сияние славы солнца русской поэзии и литературы – А.С. Пушкина, равно как и луны нашей изящной словесности – М.Ю. Лермонтова, на долгое время затмили славу иных русских поэтов – Жуковского и Батюшкова, Баратынского и Веневитинова, Фета и Тютчева, Аполлона Майкова и Полонского, в то время как еще Белинский предостерегал, что литература созидается не только титаническими усилиями гениев, стоящих в одном ряду с Гомером, Данте и Шекспиром, но и талантами: «Литература, в обширном значении этого слова, представляет собою целый живой мир, исполненный разнообразия и оттенков... Бедна литература, не блистающая именами гениальными; но не богата и литература, в которой все – или произведения гениальные, или произведения бездарные и пошлые. Обыкновенные таланты необходимы для богатства литературы, и чем больше их, тем лучше для литературы». Развивая и уточняя мысль Белинского, я бы отметил, что нет «обыкновенных талантов» – каждый талант есть явление необыкновенное, а каждый истинный поэт – талантлив и имеет свое уникальное место в культуре. В своей записной книге Блок с иронией сетовал на то, что такой необыкновенный лирик как Полонский был записан во «второстепенные поэты»: «Публика любит большие масштабы: Полонский уже второстепенность!». Это возмущение разделял и Л.Н. Толстой, который находил у Фета и Полонского заветную черту, свойственную всем великим поэтам – «лирическую дерзость», умение создавать целые художественные миры и незабываемые образы и сцены в стихах, касаясь самых сокровенных струн человеческой души пронзительной музыкой стиха – торжественно-радостной или грустной и жалобной, как в стихотворении «Дорога» с его задумчиво-печальными и тревожными интонациями:

Глухая степь – дорога далека,
Вокруг меня волнует ветер поле,
Вдали туман – мне грустно поневоле,
И тайная берет меня тоска.

Как кони ни бегут – мне кажется, лениво
Они бегут. В глазах одно и то ж –
Все степь да степь, за нивой снова нива.
- Зачем, ямщик, ты песни не поешь?

И мне в ответ ямщик мой бородатый:
- Про черный день мы песню бережем.
- Чему ж ты рад? – Недалеко до хаты –
Знакомый шест мелькает за бугром.

И вижу я: навстречу деревушка,
Соломой крыт стоит крестьянский двор,
Стоят скирды. – Знакомая лачужка,
Жива ль она, здорова ли с тех пор?

Вот крытый двор. Покой, привет и ужин
Найдет ямщик под кровлею своей.
А я устал – покой давно мне нужен;
Но нет его... Меняют лошадей.

Ну-ну, живей! Долга моя дорога –
Сырая ночь – ни хаты, ни огня –
Ямщик поет – в душе опять тревога –
Про черный день нет песни у меня.

                Вышедшее в свет в 1842 году в журнале «Москвитянин» стихотворение «Дорога» – один из лирических шедевров Якова Полонского. Мало кто смог с такой лирической силой писал о ямщике и русской тройке как Полонский, в стихотворении которого пейзаж и диалог героев проникнуты какой-то грустной музыкой, навевающей неутолимую тоску. В исповедальных строках поэт не только изливает горькие раздумья о бесприютной и скитальческой  жизни, но и словно пророчествует о своем жизненном пути – о длительной и нелегкой поэтической стезе. Не смотря на обилие исследовательской литературы – от литературно-критических статей XIX и XX веков до современных трудов – сборника статей «Я.П. Полонский: творчество, судьба, эпоха», коллективной монографии «Я.П. Полонский: Вопросы творческой биографии» и книги Александра Потапова «Одинокий Лебедь. Судьбы и творчества Якова Полонского» – литературное наследие Полонского до сих пор остается не изученным в полной мере и во всей глубине – ни ученые-литературоведы, ни тем более широкий круг читателей не вник в специфику поэтического мышления поэта грез, в его нравственные и эстетические идеалы, в его целостный художественный мир и в стройное поэтическое миросозерцание. В свое время Е. Ермилова обратила внимание на то, что имя Якова Полонского до сих пор помещено в длинном ряду «второстепенных поэтов», тем самым истинное место Полонского в русской классической лирике остается неопределенным, а это означает, что «мы просто до сих пор не прочитали Полонского так полно и сосредоточенно, как он того заслуживает, и читателя еще ждет радость встречи с этим глубоко самобытным поэтом». Как при жизни Полонского, так, и после смерти о его произведениях высказывались самые разноречивые и взаимоисключающие суждения – взять хотя бы критические статьи Салтыкова-Щедрина и апологию поэзии Полонского, принадлежащую перу Ивана Тургенева, не говоря уже об отзывах Кудрявцева и Белинского, Некрасова и Аполлона Григорьева, Страхова и  Владимира Соловьева. Литературный критик и русский религиозный мыслитель Н.Н. Страхов даже назвал Полонского «самым трудным из наших поэтов», поясняя, что трудность в понимании его поэзии проистекает не из-за ее необычности и туманности, а из-за явной предвзятости или неполной изученности его творчества. Не понимая души поэта и его внутреннего мира, его поэтического мышления и лирического волнения, современники зачастую обращались к Полонскому с теми же вечными вопросами, которые слышал еще Пушкин: «О чем бренчит? Чему нас учит? Зачем сердца волнует, мучит,  как своенравный чародей?». В своем критическом этюде о лирике Полонского Н.М. Соколов в 1899 году с грустью писал: «Загадочная поэзия Полонского до сих пор не нашла себе полного истолкования в нашей критике». Эти слова актуальны и в наше время, ведь своеобразие поэтического мира Полонского и сама музыка его души остаются завораживающей, манящей и волнующей тайной. О загадочности поэзии Полонского писала и Е. Ермилова: «Когда говорят о поэзии Полонского, как бы сами собой напрашиваются определения «загадочная», «таинственная» – и это при всей его безусловной простоте». Все будничное и реальное преобразовывалось творческой фантазией Полонского, видевшего во всем – загадку. Загадка Полонского до сих пор не разрешена в нашем литературоведении, а его поэзия окутана ореолом таинственности, чему способствует сочетание будничного и волшебного, реального и фантастического в его лирических стихах, делающее его поэзию привлекательной и завораживающей, как тихий свет далекой звезды, одиноко мерцающей в вечернем небе. Размышляя о своеобразии своего поэтического дара и своем месте в русской и мировой литературе, Полонский очень тонко и проницательно назвал себя поэтом для немногих:

Мне не дал Бог бича сатиры:
Моя душевная гроза
Едва слышна в аккордах лиры –
Едва видна моя слеза.
Ко мне виденья прилетают,
Мне звезды шлют немой привет –
Но мне немногие внимают –
И для немногих я поэт.

Я не взываю к дальним братьям
Мои стихи – для их оков
Подобны трепетным объятьям,
Простертым в воздух. Вещих слов
Моих не слушают народы.
В моей душе проклятий нет;
Но в ней журчит родник свободы
И для немногих я поэт.

Подслушав ропот Немезиды,
Как божеству я верю ей;
Не мне, а ей карать обиды,
Грехи народов и судей.
Меня глубоко возмущает
Все, чем гордится грязный свет...
Но к музам грязь не прилипает,
И – для немногих я поэт.

Когда судьба меня карала –
Увы! всем общая судьба –
Моя душа не уставала,
По силам ей была борьба.
Мой крик, мой плач, мои стенанья
Не проникали в мир сует.
Тая бесплодные страданья,
Я для немногих был поэт.

Я знаю: область есть иная,
Там разум вечного живет –
О жизни там, живым живая
Любовь торжественно поет.
Я, как поэт, ей жадно внемлю,
Как гражданин, сердцам в ответ
Слова любви свожу на землю –
Но – для немногих я поэт.

                Знаменитое стихотворение Якова Полонского «Для немногих», название которое навеяно строкой из поэтического послания Пушкина к Жуковскому  – «ты прав, творишь ты для немногих», это – лирическая исповедь. В исповедальных строках Полонский пишет о том, что по складу ума и настроению души своей он не сатирик в духе язвительного Салтыкова-Щедрина – «мне не дал Бог бича сатиры». В его душе – «проклятий нет», на что обращал внимание Добролюбов, сетовавший, что поэт «не мог извлекать  из своей лиры страшные звуки негодования и проклятия», а лишь грустил о господстве зла на земле, не находя в себе титанических сил на борьбу. Литературным ответом на критическое высказывание Добролюбова является признание поэта в том, что он имеет силы противостоять злу – «моя душа не уставала, по силам ей была борьба». Но противостояние злу осуществляется Полонским не через страшные проклятья и громкие общественно-политические заявления, а через звуки лиры, напоминающей людям о том, что выше житейского волнения – о вечном и идеальном мире, о высших ценностях и высшей правде. Помня слова Сына Божиего, Иисуса Христа – не суди, да не судим будешь, поэт отказывается от права судить других: «Подслушав ропот Немезиды, как божеству я верю ей; не мне, а ей карать обиды, грехи народов и судей». Если мы вчитаемся в стихи Полонского, проникнутые «чувством задушевного примирения», отнимающего у «житейских бурь» их трагически-острый и мрачный характер, то мы увидим, что его Муза – это не некрасовская Муза мести и печали.  Если в гражданской лирике Некрасова звучит «ропот Немезиды», то поэзия Полонского не карает грехи народов и судей, но возносит душу в высший мир, где торжествует любовь. Лирика Полонского не чужда гражданских мотивов – его чуткую совесть возмущает «все, чем гордится грязный свет», но высшую цель искусства он видит не в изобличении пороков, а в том, чтобы слова любви сводить на землю и исцелять сердца людей.  Можно было бы вспомнить призыв Тютчева – «смягчай, а не тревожь сердца». В своих лирических стихах Полонский не раз выражал тревоги своего духа, но призвание своей лиры он видел в смягчение нравов людских. Как писал В.А. Толстов, рассматривающий и анализирующий философские взгляды Полонского: «Для Полонского настоящий поэт тот, кто служит нравственным камертоном, не позволяющим»детям озлобленного века» утратить веру в идеал. Поэт проповедует веру в добро, в искусство «Пока язык идей и красота искусства…». Находят отражение в душе человека, вера в ясный идеал возвышает его, понимает над суетой жизни, одухотворяет».  Лирическая поэзия Полонского сродни поэзии Жуковского – это тихая и задушевная «философия сердца и молитвы» в стихах:

Отче наш! Сына моленью внемли!
Всепроникающую,
Всесозидающую,
Братскую дай нам любовь на земли!

Сыне, распятый во имя любви!
Ожесточаемое
Оскудеваемое
Сердце Ты в нас освежи, обнови!

Дух Святый! Правды источник живой!
Дай силу страждущему!
Разуму жаждущему
Ты вожделенные тайны открой!

Боже! Спаси Ты от всяких цепей
Душу проснувшуюся
И ужаснувшуюся
Мрака и зла и неправды людей!

Вставших на глас Твой услыши мольбу,
И цепенеющую,
В лени коснеющую
Жизнь разбуди на святую борьбу!

                Веря в целительную силу молитвы и в то, что истинная любовь сильнее смерти и зла, Полонский не закрывал глаза на вопиющий трагизм земного бытия. В стихотворении «Мой ум подавлен был тоской…» поэт с горечью восклицал: «Мне виделось так мало, мало лучей любви над бездной зла!». По слову апостола Иоанна Богослова, со времен грехопадения Адама весь видимый мир лежит во зле. Эту горькую истину знал и Полонский, считавший нравственным долгом поэта осиять мрачную бездну зла и суеты духовным светом высочайшей любви – озарить души людей лучами Божественной Истины и напомнить о том, что Бог есть Любовь. В исследовательской литературе не раз отмечалось, что лирический герой Полонского – это «бедный поэт»  («Муза») или «бедный пешеход» (поэтическое послание «Ф.И. Тютчеву»), а в стихотворении «Томит предчувствием томительный покой…» он называет себя бедным и нищим певцом, чье призвание обратить к людям не победные, но и не побеждаемые песни любви, дабы пробудить в их сердцах добродетель и чистую веру в святые идеалы:

Томит предчувствием болезненный покой...
Давным-давно ко мне не приходила Муза;
К чему мне звать ее!.. К чему искать союза
Усталого ума с красавицей мечтой!
Как бесприютные, как нищие, скитались
Те песни, что от нас на Божий свет рождались,
И те, которые любили им внимать,
Как отголоску их стремлений идеальных,
Дремотно ждут конца иди ушли – витать
С тенями между ив и камней погребальных;
А те, что родились позднее нас, идут
За призраком давно потухшей в нас надежды;
Они для нас, а мы для них – невежды,
У них свои певцы, они свое поют...
И пусть они поют... и пусть я им внимаю,
И радуюсь, что я их слезы понимаю,
И, чуя в их сердцах моей богини тень,
Молю бессмертную благословить тот день,
Когда мы на земле сошлись для песен бедных,
Не побеждаемых, хотя и не победных.

                В лирических стихах Полонского «журчит родник свободы», его поэзия возносит нас над суетой повседневной жизни со всей ее грязью и мелочными житейскими заботами.  В поэзии Некрасова есть образ поэта-пророка, пришедшего напомнить людям о Христе, ибо высшее дело поэта – быть пророком и вестником Господним. Это высшее и пророческое лужение поэта, вслед за Пушкиным, Лермонтовым и Некрасовым, разделял и Полонский, возвещающий, что назначение поэта – напоминать людям о Боге и высших ценностях – вечных и связующих нас с идеальным миром. Вся поэзия Полонского – это одоление обыденности и родник «чистого искусства», хотя золотая арфа его знала и ноты философских дум и «гражданской скорби». В историю русской поэзии и литературы Яков Полонский вошел как один из трех великих жрецов и знаменосцев «чистого искусства», наряду с Афанасием Фетом и Аполлоном Майковым. На пятидесятилетнем юбилее Полонского Майков торжественно провозглашал тост за триумвират трех русских поэтов-парнасцев: «За поэтический, наш верный,  наш добрый тройственный союз!». В своей статье «Памяти Полонского», сравнивая его талант с дарованием Фета и Майкова, Александр Амфитеатров писал: «Уступая в песнях своих Майкову изяществом формы, Фету роскошью образов, он, бесспорно, превосходил обоих глубокою человечностью своей поэзии, близостью ее к миру сему. Нет, он не парнасец – он наш, кость от кости и плоть от плоти нашей, с людьми жил, людское творил и о людском говорил. Он певец не «чистого», но чистоплотного искусства; его вдохновения не касались грязи земной, но не брезговали ею, не надмевались с олимпийской высоты над бедными и скорбными детьми Прометея. Полонский любил русское общество, страдал и радовался с ним, переживал все его настроения и отзывался на них как чуткое эхо...».  Отзывчивая душа Полонского чутко откликалась на смех и плач людской, на радости и печали жизни. Лирика его задушевна и сердечна, в песнях и романсах – звучит поющий голос поэта, а его слово – согревает человеческие души и разрушает роковую «стену бездушия», разделяющую людей и не дающую им понять друг друга:

Слышу я, моей соседки
Днем и ночью, за стеной,
Раздается смех веселый,
Плачет голос молодой –
За моей стеной бездушной
Чью-то душу слышу я,
В струнных звуках чье-то сердце
Долетает до меня.

За стеной поющий голос –
Дух незримый, но живой,
Потому что и без двери
Проникает в угол мой,
Потому что и без слова
Может мне в ночной тиши
На призыв звучать отзывом,
Быть душою для души.

                Как точно подметил Айхенвальд, «бездушная стена жизни делает для нас близких далекими, но поэт хотел бы разбить ее. И потому в своих стихотворениях он часто рассказывает о страдании и сострадании, о жертвах и ласке, о безвременной, грустной смерти… Нет бездушия там, где есть душа поэта, и ему, вдохновенному, когда равнодушны люди, самые камни вещают свое отзывное аминь». В стихотворении «Слышу я, моей соседки…» поэт гармонично вплетает в повествовательную ткань обычного бытового рассказа загадочно-метафорический порыв в сферу духовного и идеального и поющий голос своей отзывчивой души. Не случайно Б.М. Эйхенбаум найдет в поэзии Полонского «необычное сочетание лирики с повествованием» и будет рассматривать  его сюжетно-психологические стихи  одновременно как «описательные очерки в духе натуральной школы» и «подлинные лирические новеллы». В своем мировосприятии Полонский сочетал обыденное и возвышенное, умел видеть в самом неприметном и обычном фантастическое и таинственное. В литературном творчестве Полонского лирическое волнение чувствуется сквозь златотканый покров будничного описания – возвышенное, таинственное и фантастическое просвечивает сквозь обыденное и житейское, а душа поэта возносится над миром печалей и слез на крыльях вдохновения, устремляясь в романтические дали идеального бытия. В лирике Полонского есть необыкновенно нежные и звонкие стихи, в которых выражается красота и благородство певца-художника, а в лучших произведениях его мастерство и превосходство поэтической формы достигает художественной чеканки великих мастеров. Одним из самых ярких образцов поэтического мастерства Полонского является его стихотворение «Кассандра» – целая малая драма в стихах, которая по красоте слога и легкозвучности стиха, по глубине мысли и накалу драматизма превосходит антологическую поэзию как Фета, так и Майкова:

То не ветер, – вздох Авроры
Всколыхнул морской туман;
Обозначилися горы
И во мгле Данаев стан…
Многобашенная Троя
Чутко дремлет: здесь и там
Жаждут мести, – жаждут боя… –
Жаждет отдыха Приам…

Лишь Кассандра легче тени,
Не спеша будить отца,
Проскользнула на ступени
Златоверхого дворца;
И в семье никто не знает, –
Кто проснулся, чей хитон
Белым призраком мелькает
В сонном сумраке колонн…

Ей в лицо прохлада дышит,
Ночи темь в ее очах;
Складки длинные колышет
Удаляющийся шаг…
Глухи Гектора чертоги, –
Только храмы настежь, – там
Только мраморные боги
Предвкушают фимиам.

Аполлона жрец суровый
Не вчера ли ей предрек,
Что, едва зарею новой
Зарумянится восток,
К ней, – царевне, в тень священной
Рощи, где царит Эрот,
Новой страстью вдохновенный,
Аполлон сойдет с высот.

В этом видел он спасенье
Трои, замкнутой врагом,
И ей дал благословенье
Сочетаться с божеством;
Скрыв свое негодованье
К назиданиям жреца,
Дочь Приама на свиданье
Шла из отчего дворца.

Вот уж видны ей: могила, –
С новой урной саркофаг,
Даль залива и ветрила,
И костры, и дым в горах…
Вот и холм, – за ним высоко
Бледно-розовая мгла…
И Кассандра одиноко
В роковую сень вошла.

В дни счастливые, – бывало,
Жрица бога своего,
Дочь царя не раз лобзала
Ноги идола его;
Ныне сердце девы чистой
В жизнь увлек иной поток…
Замерла она в тенистой
Роще, глядя на восток. –

Алый блеск зари струится…
Это он идет, – не сон…
Наяву Кассандре снится
Светозарный Аполлон.
Руки – сила, ноги – крылья,
Голос – лиры сладкий звон…
– «Никого так не любил я»,
Говорить ей Аполлон…

«К жизни, к творчеству зову я
Тук земли, моря и – кровь…
Вечный свет тебе несу я,
Этот свет – моя любовь.
Неземное полюби ты,
О, земная красота!»
Девы вспыхнули ланиты,
И дрожат ее уста.

– «В мире вечных ликований,
Посреди воздушных стран,
Ты не ведаешь страданий,
Ты не знаешь наших ран…
Слез твои не знают очи,
И тебе неведом страх;
Ни одной бессонной ночи
Не провел ты в небесах…»

Ей не внемлет бог влюбленный, –
Страстью дышит светлый лик;
Но Кассандры непреклонной
Руки сжаты, – взор поник.
«Полюбила б я, быть может,
Да любви мешает стыд…
Участь родины тревожит… –
Неизвестность тяготит.

Ты стрелой сразил Ахилла,
Но Зевес, отец твой, нам
За Ахилла мстит, и сила
Напирает на Пергам.
Я устала ненавидеть, –
Я любить хочу, но знай,
Я, любя, хочу предвидеть… –
Дар предвиденья мне дай!..»

Омраченный бог очами
Зорко в очи глянул ей
И вещал, встряхнув волнами
Золотых своих кудрей:
«Смертной девы но могу я
Сопричислить к божествам,
Но за негу поцелуя
Страшный дар тебе я дам.

Ты, – цветок живой природы, –
Мне милей моих богинь…
Я покинул неба своды, –
Ты – родной свой край покинь.
Позабудь порывы мщенья,
Ряд могил, отца, семью…
Да врачует дар прозренья
Душу скорбную твою!

От мечей, огня и дыма,
От цепей позорных – я
Унесу тебя незримо
В благодатные края.
Там, роясь, витают Грезы,
Там, красавица, пророчь,
Где любовью дышат розы,
Соловьи поют всю ночь!..»

Ароматный, знойно-сладкий
Не зефир ли опахнул
Грудь и плечи ей, и складкой
Белой ткани шевельнул?..
Луч блуждающей надежды
Озарил ее черты,
Красота склонила вежды,
Устыдясь своей мечты.

Но волшебной речи сила
Разливала жар в крови,
И уж все готово было
К торжеству его любви…
Вдруг Кассандра оглянулась
И – очами повела,
С диким воплем отшатнулась,
Вскинув руки, замерла.

Обезумев, оборвала
Шнур повязки головной,
И, как жертва, простонала:
«Боги, боги! что со мной?!!
Если я тобой любима,
Не к добру твоя любовь?!
Вижу я сквозь клубы дыма
Блеск мечей, резню и кровь…

Пирр на стогнах Илиона…
Вопли жен, – насилье, – плен…
Бой на рынке, бой у трона,
Бой среди родных мне стен!..
Не спасают и Пенаты
Утварь старого дворца, –
Грабят пышные палаты
Скиптроносного отца!

Или это сновиденье?..
Или это наяву?!..
Труп царя без погребенья,
Обезглавленный, во рву…
Тщетны вопли и молитвы…
Даже храм твой, Аполлон,
Вижу я, – в разгаре битвы
Закопчен и осквернен…

Даже гибель Илиона
Не разжалобит Судьбы…
Даже смерть Агамемнона
Не спасет его рабы…
Ах! Предчувствуя позор свой,
Мне ль прильнуть к твоей груди?!
Уходи, в глухой простор свой, –
От проклятий уходи!..»

И в одно мгновенье ока
Гневный лик его погас, –
Исступленной издалека
Он воззвал в последний раз.
Гром… И пыль пошла столбами…
Чу! не Фурии ли там
Погнались, свистя бичами,
За Кассандрой по следам?..

Веют белые одежды…
Слышен вой: «в коне… в коне
Гибель Трои!.. – Нет надежды!..
Или мне внимайте, – мне!..»
Прибежала… ноги босы,
Грудь, лицо, глаза в огне,
Растрепавшиеся косы
Разметались по спине.

Слыша дочери стенанье,
Просыпается Приам,
Но напрасны предреканья, –
Веры нет ее речам.
Ей рыдать дают свободу,
Ничего не говоря, –
Обезумела! – народу
Шепчут ближние царя.

Дни бегут… Врагам поверив,
Троя в праздничных цветах;
Лишь она одна, измерив
Бездну зла, внушает страх…
Одичала… на ограде
Села и – глядит, стеня,
Как встречает царь Палладе
Посвященного коня.

                По размаху и мощи поэтического гения Полонского нельзя сравнить с Гомером и Данте, с Байроном и Гете, с Пушкиным и Лермонтовым, но он как никто умел с детским простодушием и херувимской проницательностью откликаться на все совершающееся вокруг. Лирическая отзывчивость его была необычайной, а певчее начало органически было присуще его душе – душе первоклассного лирика. Находя в лице Полонского громадное поэтическое дарование, но отмечая, что в его стихах нет лермонтовской мощи и остроты – «он никогда вас не ослепит и редко «захватит», увлечет до самозабвения», русский философ Василий Розанов справедливо утверждал, что в его поэзии есть нечто вечное, а его поэтический талант совершенно иной, чем у Фета и тем более Майкова: «Майков любил и умел писать стихотворения в «антологическом роде»; всю его поэзию можно сравнить с красивой древней колоннадой; но вот около одной из колонн стоит и задумалась девушка, в живой красоте своей, в теплом дыхании, - это и есть Полонский. Его поэзия не имеет величавых тем, как «Три смерти», «Два мира»; не движется по рубрикам: «Из гностиков», «Из древних», «На родине», почти с географической и хронологической правильностью и полнотой. Ничего подобного: все – бегуче, все – случайно, но все неизмеримо нам ближе и интимнее...». Лирические стихи Полонского – это голос его поющего сердца, чутко и отзывчиво откликающегося на события жизни и самые разные веяния эпохи, а его поэтические строки согреты внутренним теплом задушевного лиризма:

Мое сердце – родник, моя песня – волна,
Пропадая вдали, - разливается...
Под грозой – моя песня, как туча, темна,
На заре – в ней заря отражается.
Если ж вдруг вспыхнут искры нежданной любви
Или на сердце горе накопится –
В лоно песни моей льются слезы мои,
И волна уносить их торопится.

                Вся лирика Якова Полонского насквозь проникнута задушевностью, сердечностью, искренностью и теплотой чувств. Поэт обладает чудным дарам внимать зову жизни и глаголу Господню, обращенному к человеческой душе, открывая в своих стихах идеальные миры и романтические дали. Обращая внимание на лирическую теплоту и задушевность поэзии Полонского и метко назвав его «поэтом милого», Юлий Айхенвальд писал, что, «задушевность – это не самое яркое, на что способна человеческая душа и чего мы особенно вправе требовать от души поэта; конечно, задушевное обитает не на высотах. Но ведь и мы сам их не достигаем, ведь и для нас вершины мира и духа теряются в далеком величии облаков и снега; и чем дольше живешь, тем сильнее начинаешь дорожить такою простой и в то же время редкой ценностью, как приветливая ласка и любезность. В холоде жизни так хочется теплоты… Муза Полонского в свои лучшие и типичные для нее минуты проникнута чарующей задушевностью и простодушием, которые в то же время порою соединены с тонким налетом юмора и шутливости. Муза его не вызывает поклонения и восторга; но, необычайно живая, простая, откровенная, она так симпатична, что с нею нельзя не подружиться.    Теплое и задушевное пронизывает в его изображении природу и жизнь, оно слышится уже в самой структуре его естественного и мелодичного стиха, в общем духе какой-то нравственной убедительности, которой звучат его милые строки». Поэзия Полонского согревает сердце и утешает скорбящего, она вселяет надежду на то, что «есть конец страданью», и возносит чуткую душу в далекий лучезарный мир, где нет «ни единой тучки на лазурном небе, ни единой мысли о насущном хлебе»:

Вверх, по недоступным
Крутизнам встающих
Гор, туман восходит
Из долин цветущих;

Он, как дым, уходит
В небеса родные,
В облака свиваясь
Ярко-золотые –
И рассеиваясь.

Луч зари с лазурью
На волнах трепещет;
На востоке солнце,
Разгораясь, блещет.

И сияет утро,
Утро молодое...
Ты ли это, небо
Хмурое, ночное?

Ни единой тучки
На лазурном небе!
Ни единой мысли
О насущном хлебе!

О, в ответ природе
Улыбнись, от века
Обреченный скорби
Гений человека!

Улыбнись природе!
Верь знаменованью!
Нет конца стремленью –
Есть конец страданью!

                Это – жизнеутверждающая поэзия надежды, вышедшая из-под пера поэта, не озлобленного и сломленного испытаниям жизни и ужасом перед неотвратимостью смерти. В нашей обыденной и реальной жизни Полонский прозревает неразгаданную тайну – нечто загадочное и чудесное, страшное и волнующее, являясь одновременно поэтом-романтиком и фантастическим реалистом, созвучным не только Жуковскому и Пушкину, но и Гофману, Гоголю и Достоевскому. Для поэзии Полонского характерен фантастический колорит, он –  поэт волшебных грез и таинственных видений, а интонация его стихов – зачастую задумчиво-грустная, выражающая недовольство поэта окружающей действительностью. Как истинный поэт-романтик, Полонский не мог довольствоваться обыденной материальной действительностью и рвался в идеальный мир. В своем стихотворении «Silentium» Тютчев писал, что в душе поэта есть целый мир «таинственно-волшебных дум». В мечтательно-задумчивой, возвышенной и впечатлительной душе Якова Полонского был целый мир таинственно-волшебных дум, где он находил успокоение и отраду от житейских бурь, от всей пошлости и суеты обыденного существования. В лирическом шедевре Полонского «Качка в бурю» наша земная жизнь со всеми ее волнениями, тревогами и драматичными перипетиями сравнивается с бушующим морем, а всем жизненным бурям противопоставляются «золотые сны», знаменующие уход в мир мечты – в область поэтических грез:

Гром и шум. Корабль качает;
Море темное кипит;
Ветер парус обрывает
И в снастях свистит.

Помрачился свод небесный,
И, вверяясь кораблю,
Я дремлю в каюте тесной...
Закачало – сплю.

Вижу я во сне: качает.
Няня колыбель мою
И тихонько запевает –
«Баюшки-баю!»

Свет лампады на подушках,
На гардинах свет луны...
О каких-то все игрушках
Золотые сны.

Просыпаюсь... Что случилось?
Что такое? Новый шквал? –
«Плохо – стеньга обломилась,
Рулевой упал».

Что же делать? что могу я?
И, вверяясь кораблю,
Вновь я лег и вновь дремлю я...
Закачало – сплю.

Снится мне: я свеж и молод,
Я влюблен, мечты кипят...
От зари роскошный холод
Проникает в сад.

Скоро ночь – темнеют ели...
Слышу ласково-живой,
Тихий лепет: «На качели
Сядем, милый мой!»

Стан ее полувоздушный
Обвила моя рука,
И качается послушно
Зыбкая доска...

Просыпаюсь... Что случилось? –
«Руль оторван; через нос
Вдоль волна перекатилась,
Унесен матрос!»

Что же делать? Будь что будет!
В руки бога отдаюсь:
Если смерть меня разбудит –
Я не здесь проснусь.

                Наша жизнь – это скитание корабля, плывущего по морю, охваченному бурей, мимолетное утешение человек находит – в «золотых снах» поэзии, а надежду в религиозной вере – «в руки Бога отдаюсь». В Новом Завете сказано, что совершенная любовь изгоняет всякий страх. По убеждению Якова Полонского, смерть не страшна тому, кто верит всей душой, ибо вера – это доверие всемогущему Богу, изгоняющее страх из сердца. Знаменитый испанский поэт и драматург Кальдерон назвал жизнь сном, а смерть – пробуждением. Эта мысль созвучна раздумьям русского поэта, видевшего в смерти – не исчезновение в небытии, а пробуждение – «не здесь», а в ином мире – духовном  метафизическом. Как подметил Айхенвальд, Полонский «знает какие-то полусонные ощущения и любит замечать, как сливаются сон и смерть, жизнь и небытие, фантастика и реальность… Вообще, нельзя провести грани между правдой и сказкой, между настоящим и прошедшим, даже между идиллией и трагедией: вот буря на кипящем темном море качает корабль, ветер обрывает паруса, уже стеньга обломилась, уже рулевой упал, уже матрос унесен, - а поэт дремлет в тесной каюте, грозная качка его укачала, и ему снится, что это няня укачивает его колыбель или что это послушно колеблется зыбкая доска качелей, на которых он сидит со своей возлюбленной». Видя в задумчивой тональности и фантастическом колорите отличительные черты поэзии Полонского, Добролюбов указывал на то, что «в его стихе нет той мрачной, демонической силы, от которой человек может содрогнуться и почувствовать, что сердце его обливается кровью. Нет в нем и того размаха, той пылкости воображения, при которых поэтом создается целый волшебный мир фантастических образов, мир бесконечно разнообразный, яркий и оригинальный». Но в стихах Полонского  «отражается необычайно чуткая восприимчивость поэта к жизни природы и внутреннее слияние явлений действительности с образами его фантазии и с порывами его сердца. Он не довольствуется пластикой изображений, не довольствуется и тем простым смыслом, который имеют предметы для обыкновенного глаза. Он во всем видит какой-то особенный, таинственный смысл; мир населен для него какими-то чудными видениями, увлекающими его далеко за пределы действительности». У всех великих поэтов от Гомера и Данте до Мильтона, Байрона, Пушкина, Лермонтова и лучших лириков XX века сильно развито творческое воображение, а многие люди считают, что поэты – мечтатели, видящие сны наяву. Всякий раз, когда я перечитываю стихотворение Полонского «Тень Ангела прошла с величием царицы…», увенчанное эпиграфом из «Еврейской мелодии» Байрона – «Она идет, прекрасная, как ночь», то мне кажется будто оно напоминает сон наяву или быль – реальное событие, описанное сквозь призму поэтических грез:

Тень Ангела прошла с величием царицы:
В ней были мрак и свет в одно виденье слиты.
Я видел темные, стыдливые ресницы,
Приподнятую бровь и бледные ланиты.
И с гордой кротостью уста ее молчали,
И мнилось, если б вдруг они заговорили,
Так много бы прекрасного сказали,
Так много бы высокого открыли,
Что и самой бы стало ей невольно
И грустно, и смешно, и тягостно, и больно...

Как воплощенное страдание поэта,
Она прошла в толпе с величием смиренья;
Я проводил ее глазами, без привета,
И без восторженных похвал, и без моленья...
С благоговением уста мои молчали -
Но... если б как-нибудь они заговорили,
Так много бы безумного сказали,
Так много бы сердечных язв раскрыли,
Что самому мне стало б вдруг невольно
И стыдно, и смешно, и тягостно, и больно...

                Таинственную и глубокую взаимосвязь снов с художественным мышлением и воображением заметили еще древние греки. Неслучайно Павсаний писал о том, что бог сновидений Гипнос наиболее близок к Музам. По воззрению Гераклита Ефесского в снах каждый из нас возвращается в свой собственный мир – во внутренний мир своей души с ее надеждами и страхами, волнениями и переживаниями, думами и печалями. Немецкий романтик Фридрих Шлегель полагал, что сны и поэзия имеет сходство в том, что возводят наше сознание за грань рационального мышления с его  четкими понятиями, математическими формулами и рассудочными схемами, перенося нас в «в прекрасную неразбериху фантазии». Примечательно, что Владимир Соловьев находил в лирических стихах Полонского «пленительный беспорядок» творческого воображения, поясняя, что в них  есть «траур по мирскому злу и горю, но голова его Музы сияет отражением небесного света; в ее голосе смешиваются тайные слезы переживаемого горя с пророческой сладостью лучших надежд; чувствительная – быть может, даже слишком – к суете и злобе житейской, она стремится уйти от них за «колючие вершины любви» «в золотые облака» и там высказывается свободно и легко с доверчивостью детской». Анализируя лирику Полонского, Владимир Соловьев обращал внимание на то, что в его поэзии есть «неудачные стихотворения» – написанные от разума, а не от вдохновения, в то время как его подлинные лирические шедевры – это таинственные произведения, написанные в порыве вдохновения – «Лебедь» «Светлое воскресение», «Фантазия», «Кассандра», «Вечерний звон». Касаясь вопроса о взаимосвязи сновидений и художественного творчества, священник, ученый и богослов о. Павел Флоренский в книге «Иконостас» назвал художество – «оплотневшим сновидением».  Знаменитое стихотворение Полонского «Зимний путь» можно назвать «оплотневшим художеством» или грезами наяву, запечатленными в стихах:

Ночь холодная мутно глядит
Под рогожу кибитки моей.
Под полозьями поле скрипит,
Под дугой колокольчик гремит,
А ямщик погоняет коней.

За горами, лесами, в дыму облаков
Светит пасмурный призрак луны.
Вой протяжный голодных волков
Раздается в тумане дремучих лесов. –
Мне мерещатся странные сны.

Мне все чудится: будто скамейка стоит,
На скамейке старуха сидит,
До полуночи пряжу прядет,
Мне любимые сказки мои говорит,
Колыбельные песни поет.

И я вижу во сне, как на волке верхом
Еду я по тропинке лесной
Воевать с чародеем-царем
В ту страну, где царевна сидит под замком,
Изнывая за крепкой стеной.

Там стеклянный дворец окружают сады,
Там жар-птицы поют по ночам
И клюют золотые плоды,
Там журчит ключ живой и ключ мертвой воды –
И не веришь и веришь очам.

А холодная ночь так же мутно глядит
Под рогожу кибитки моей,
Под полозьями поле скрипит,
Под дугой колокольчик гремит,
И ямщик погоняет коней.

                Русский религиозный мыслитель Иван Ильин писал о том, что трезвомыслящие и прозаичные натуры называют поэтов сновидцами и мечтателями, но в действительности их утонченные души касаются иных миров, возвышаются до созерцания, а их сердца – поют. Эти слова замечательно характеризуют поэтического дарование Якова Полонского – лирика с тонкой душевной организацией, поэта грез с поющим сердцем и могучей фантазией. Творческое воображение Полонского было развитым с детских лет, а сказочные образы, почерпнутые из чтения книг и рассказов о рыцарях и таинственных замках с подземельями, из легенд о святых и из стихов, настраивали его впечатлительную душу на мечтательно-романтический лад. В детстве поэту снились загадочные и страшные сны, тревожащие его душу и казавшиеся явью. Таинственные сны были настолько яркими, что Полонский помнил их даже на склоне лет. Как писала Н. Сухова в своей книге о трех поэтах «Дары жизни»: «Воображение у него было развито чрезвычайно. Он быстро увлекался сюжетом, а когда отрывался от чтения, знакомые предметы казались ему страшными чудовищами или, наоборот, светлыми воздушными видениями. Одной из причудливых фантазий Полонского было бегство в пустыню: он мечтал вырыть там пещеру и стать знаменитым отшельником». На весь мир он смотрел сквозь призму грез. В обычных событиях и вещах ему виделись таинственные и фантастические явления. Шумевший за окном ночной ливень казался всемирным потопом, а вспыхнувшая молния представлялась трещиной в небосводе, сквозь которую просвечивает Царство Небесное. С детских лет яркие поэтические образы рождались в сознании Полонского и все на свете – от одинокого соловья, поющего в весенних рощах, до призрачных лучей луны – все было загадкой и чудом, овеянной звездной туманность поэзии. Как верно писал Александр Потапов, Полонского недаром называли «поэтом грез, а его лирику – «золотой арфой», воспевшей прекрасную царь-девицу, в которой Владимир Соловьев и поэты-символисты Серебряного века увидят Вечную Женственность и загадочный образ Души Мира:

В дни ребячества я помню
Чудный отроческий бред:
Полюбил я царь-девицу,
Что на свете краше нет.

На челе сияло солнце,
Месяц прятался в косе,
По косицам рдели звезды, -
Бог сиял в ее красе...

И жила та царь-девица
Недоступна никому,
И ключами золотыми
Замыкалась в терему.

Только ночью выходила
Шелестить в тени берез:
То ключи свои роняла,
То роняла капли слез...

Только в праздники, когда я,
Полусонный, брел домой,
Из-за рощи яркий, влажный
Глаз ее следил за мной.

И уж как случилось это –
Наяву или во сне?! –
Раз она весной, в час утра,
Зарумянилась в окне –

Всколыхнулась занавеска,
Вспыхнул роз махровых куст,
И, закрыв глаза, я встретил
Поцелуй душистых уст.

Но едва-едва успел я
Блеск лица ее поймать,
Ускользая, гостья ко лбу
Мне прижгла свою печать.

С той поры ее печати
Мне ничем уже не смыть,
Вечно юной царь-девице
Я не в силах изменить...

Жду, - вторичным поцелуем
Заградив мои уста, -
Красота в свой тайный терем
Мне отворит ворота...

                Это стихотворение Якова Полонского не только предвосхитило цикл стихов Александра Блока о Прекрасной Даме и дало мощный импульс духовно-эстетическим исканиям русских поэтов-символистов, но и стало предметом анализа Владимира Соловьева, связавшего образ царь-девицы с идеей Вечной Женственности и возводящего ее к «женственной Тени» одного из самых выдающихся и вдохновенных английских поэтов-романтиков – Перси Шелли: «Все истинные поэты, так или иначе, знали и чувствовали эту «женственную Тень», но немногие так ясно говорят о ней; из наших яснее всех – Я.П. Полонский». С поэзией Полонского Владимир Соловьев был знаком со дней своей «туманной юности», ощущая себя продолжателем романтической линии в русской поэзии, идущей от Жуковского и Тютчева, Фета и Полонского. По слову русского поэта-символиста Серебряного века Вячеслава Иванова – человека энциклопедической эрудиции, выдающегося филолога и блестящего знатока античной культуры, Владимир Соловьев и сам был певцом «женственной Тени» – «поэтом небесной Софии» и мыслителем, раскрывшим истинное и высочайшее назначение искусства как теургического служения. В лице  Полонского Владимир Соловьев видел поэта-идеалиста и мыслителя, подобного Данте и Новалису, который остро понимал и ощущал «противоположность между тем прекрасным и светлым миром, в котором живет его Муза, и суровой и темной глубиной жизни». Проводя краткий сравнительный анализ «Божественной Комедии» Данте и лирики Полонского,  Владимир Соловьев писал: «В самые тяжелые минуты личной и общей скорби для Полонского не закрывались «щели из мрака к свету», и хотя через них иногда виделось «так мало, мало лучей любви над бездной зла», но эти лучи никогда для него не погасали и, отнимая злобность у его сатиры, позволили ему создать оригинальнейшее его произведение: «Кузнечик-музыкант». Чтобы ярче представить сущность жизни, поэты иногда продолжают ее линии в ту или другую сторону. Так, Данте вымотал все человеческое зло в девяти грандиозных кругах своего ада; Полонский, наоборот, стянул и сжал обычное содержание человеческого существования в тесный мирок насекомых. Данте пришлось над мраком своего ада воздвигнуть еще два огромных мира – очищающего огня и торжествующего света; Полонский мог вместить очищающий и просветляющий моменты в тот же уголок поля и парка». Сквозь сумрак обыденной жизни Полонский видел сияние духовных миров и сквозь шум земного торжища слышал неумолкаемо зовущий и вопиющий Божественный глагол. Как истинный поэт-романтик, Полонский не мог довольствоваться обыденной материальной действительностью и рвался в идеальный мир. Как верно подметила исследовательница М.В. Горемыкина, «для Полонского характерен изобразительный прием романтического двоемирия. Мотив сна, используемый автором, способствует гармоничному представлению изображаемой картины мира, поэтические грезы смягчают противоречие между идеальной мечтой и суровой действительностью. Граница между ними размыта и не имеет четких линий». В своем стихотворении «Silentium» Тютчев писал, что в душе поэта есть целый мир «таинственно-волшебных дум». В мечтательно-задумчивой, возвышенной и впечатлительной душе Якова Полонского был целый мир таинственно-волшебных дум, где он  находил успокоение и отраду от житейских бурь, от всей пошлости и суеты обыденного существования:

Я свечи загасил, и сразу тени ночи,
Нахлынув, темною толпой ко мне влетели;
Я стал ловить сквозь сон их призрачные очи
И увидал их тьму вокруг моей постели.

Таинственно они мигали и шептались:
«Вот он сейчас заснет, сейчас угомонится...
Давно ль мы страшным сном счастливца любовались, -
Авось, веселый сон несчастному приснится.

Глядите, как при нас, во сне, он свеж и молод!
Как может он, любя, и трепетать, и верить!..
А завтра вновь сожмет его житейский холод,
И снова будет он хандрить и лицемерить...

И снова белый день, с утра, своим возвратом
Раскроет бездну зол, вражды, потерь и горя,
Разбудит богача, измятого развратом,
И нищего, что пьет, из-за копейки споря...

А мы умчимся в ночь, обвеянные снами
И грезами живых и мертвых поколений,
И счастья призраки умчатся вместе с нами –
Поблеклые цветы весенних вожделений»...

Полуночных теней уловленные речи
Встревожили мой сон и подняли с постели;
Я руку протянул и вновь зажег я свечи;
И тени от меня ушли в углы и щели,

И к окнам хлынули, и на пороге стали –
Я видел, при огне, их чуть заметный трепет,
Но то, что я писал, они уж не видали,
А я записывал таинственный их лепет.

                Поэзия Якова Полонского – это отклик на действительную жизнь и зеркало души поэта, отразившее в себе его думы и чаяния, тревогу духа и сокровенные молитвы, устремление к идеалам и скорбь от созерцания мира, лежащего во зле, горечь сердца от утрат и трепет перед смертью, робкие надежды на счастье и жажду религиозной веры. В лирике Полонского виртуозно передаются тончайшие движения души, а его стихотворения отличаются исповедальностью и психологизмом. Современная исследовательница С.Н. Морозова отмечала, что стремление передать тончайшие душевные настроения и изменения, исповедальность и психологизм – характерные черты поэзии Полонского. Как христианский гуманист и продолжатель пушкинской традиции в русской поэзии и литературе – верный завету славить свободу в жестокий век, пробуждать добрые чувства лирой и призывать к милосердию, Полонский был чуток к чужим страдания, что запечатлелось в проникновенных и берущих за душу строках его стихотворения «Узница», посвященном женщине-революционерке – Вере Засулич или Лидии Фигнер, отличаясь тонким психологизмом, глубиной чувств, трагизмом описываемой ситуации и лирическим волнением:

Что мне она! – не жена, не любовница,
И не родная мне дочь!
Так отчего ж ее доля проклятая
Спать не дает мне всю ночь!

Спать не дает, оттого что мне грезится
Молодость в душной тюрьме,
Вижу я – своды... окно за решеткою,
Койку в сырой полутьме...

С койки глядят лихорадочно-знойные
Очи без мысли и слез,
С койки висят чуть не до полу темные
Космы тяжелых волос.

Не шевелятся ни губы, ни бледные
Руки на бледной груди,
Слабо прижатые к сердцу без трепета
И без надежд впереди...

Что мне она! – не жена, не любовница,
И не родная мне дочь!
Так отчего ж ее образ страдальческий
Спать не дает мне всю ночь!

                На формирование поэтического миросозерцания Полонского значительное влияние оказали как веяния романтизма, идущие от Жуковского, Пушкина и Лермонтова, так и психологическая проза XIX века с мемуарным жанром – трепетной биографией души, нашедшей художественное выражение в «Сне Обломова» Гончарова и в воспоминаниях «Былое и думы» Герцена, в повести Льва Толстого «Детство» и в «Семейной хронике» Аксакова. Лирические стихи Полонского насквозь автобиографичны, о чем он сам писал в письме к А.А. Фету: «По твоим стихам невозможно написать твоей биографии или даже намека на события твоей жизни… По моим стихам можно проследить всю мою жизнь… Ясно, что мой духовный, внутренний мир далеко не играет такой первенствующей роли, как твой, озаренный радужными лучами идеального солнца». Если в лирических стихах Фета действительность преображалась в соответствии с его идеалом прекрасного, то в поэзии Полонского открывались факты его жизни. Поэзия Полонского – это лирический дневник поэта, в котором запечатлены все ключевые вехи его жизни и все самые значимые ее события, более того – в стихах запечатлена сама сокровенная жизнь его мечтательно-задумчивой, возвышенной, впечатлительной и грустной души – духовный мир Дон Кихота русской поэзии:

Первоначальных лет неясные стремленья,
И все, чему найти не мог я выраженья;
Безумной юности неосторожный пыл,
И все, чем сердце я навеки отравил;
Возвышенных надежд несбыточные грезы,
И та действительность, к которой я привык;
Смешным неверием осмеянные слезы,
И внутренней борьбы никем неслышный крик;
Все прежние мечты, все страсти, все желанья,
Все равнодушие к тому, чего уж нет, -
Все вместе как одно всецелое страданье,
Могло б в сердцах людей найти себе ответ...
Но я не жду его, я не прошу ответа;
И все, что скажут мне, я знаю наперед;
«Мы так же, как и ты, похожи на Гамлета;
Ты так же, как и мы, немножко Дон Кихот».

                Рассматривая классическую русскую культуру XIX века, выдающийся отечественный филолог и культуролог Ю.М. Лотман назвал Жуковского – самым добрым из русских поэтов и их Ангелом-Хранителем. По своим нравственным качествам Полонским был близок Жуковскому и его можно было бы по праву назвать Дон Кихотом русской поэзии, чьи черты – незлобием и добродушие. В свое время Николай Добролюбов проницательно подметил, что «незлобием и добродушием веет от всех слов поэта, к кому бы ни обращались они – к благоухающей ли природе, к печальному ли кладбищу, к коварной ли женщине. Даже в своих отношениях к общественной неправде и угнетению он остается так же грустно незлобив, как и в своем сожалении о прошедшей молодости или досаде на дурную погоду». Александр Амфитеатров вспоминал, что знаменитые «пятницы» в доме Якова Полонского собирали самых разных людей, ищущих душевного тепла – в личном общении и в искусстве: «Не для житейского волненья, не для корысти, не для битв сбирал к себе маститый поэт пеструю массу своих почитателей. Сходились – погреться от душевного тепла, заимствовать несколько лучей от «тихого света святой славы», что бережно пронес любвеобильный старец через всю свою многолетнюю жизнь. Около него молодели и освежались... Много лет воспоминание о любвеобильном старце будет ободрителем духа для людей колеблющихся, готовых поступиться стыдом и совестью в безысходной борьбе житейской...». На собрания по пятницам в дом Полонского ходили «для нравственной дезинфекции» – приходили с тоской и печалью, а уходили «бодрее духом, светлее взглядами на жизнь». Яков Полонский с его евангельской по духу нравственной заповедью – «любите друг друга и не обижайте», сумел создать вокруг себя «как бы очищающую атмосферу. Кто век свой живет в клоаке, от того не может пахнуть розами, но кто проводит весь день свой в храме, тот и сам неизбежно пропитается святынею фимиама и другим его передаст». Когда-то Некрасов воскликнул в стихах: «Блажен незлобивый поэт...». Эти слова великолепно характеризуют натуру Полонского, не способного на длительное негодование и чуждого мщению, умеющего с романтической иронией относиться к язвительным упрекам своих критиков – того же Писарева, и великодушно прощать недругов – взять хотя бы своего «литературного врага» из лагеря демократической критики – Д.Д. Минаева, на арест которого после каракозовского выстрела в императора Александра II и его заключения в тюрьму Петропавловской крепости на четыре месяца «поэт грез» откликнулся следующими сочувственными строками, растрогавшими узника:

Господа! я нынче все бранить готов –
Я не в духе – и не в духе потому,
Что один из самых злых моих врагов
Из-за фразы осужден идти в тюрьму...

Признаюсь вам, не из нежности пустой
Чуть не плачу я, - а просто потому,
Что подавлена проклятою тюрьмой
Вся вражда во мне, кипевшая к нему.

Он язвил меня и в прозе, и в стихах;
Но мы бились не за старые долги,
Не за барыню в фальшивых волосах,
Нет! – мы были бескорыстные враги!

Вольной мысли то владыка, то слуга,
Я сбирался беспощадным быть врагом,
Поражая беспощадного врага;
Но – тюрьма его прикрыла, как щитом.

Перед этою защитой я – пигмей...
Или вы еще не знаете, что мы
Легче веруем под музыку цепей
Всякой мысли, выходящей из тюрьмы;

Иль не знаете, что даже злая ложь
Облекается в сияние добра,
Если ей грозит насилья острый нож,
А не сила неподкупного пера?!.

Я вчера еще перо мое точил,
Я вчера еще кипел и возражал; -
А сегодня ум мой крылья опустил,
Потому что я боец, а не нахал.

Я краснел бы перед вами и собой,
Если б узника да вздумал уличать.
Поневоле он замолк передо мной –
И я должен поневоле замолчать.

Он страдает, оттого что есть семья –
Я страдаю, оттого что слышу смех.
Но что значит гордость личная моя,
Если истина страдает больше всех!

Нет борьбы – и ничего не разберешь –
Мысли спутаны случайностью слепой, -
Стала светом недосказанная ложь,
Недосказанная правда стала тьмой.

Что же делать? и кого теперь винить?
Господа! во имя правды и добра, -
Не за счастье буду пить я – буду пить
За свободу мне враждебного пера!

                На юбилейном торжестве в 1887 году по случаю пятидесятилетия литературной деятельности Якова Полонского, литературный критик Д.Д. Минаев обратится к своему «бывшему противнику» с добросердечными и примирительными словами, прекрасно характеризующими своеобразие лирики «поэта грез»  – ее возвышенный и вольнолюбивый характер:

Твоя задумчивая Муза,
Поэта нежная сестра,
Не знала темного союза
С врагами света и добра.
К призывам буйного их пира
Глуха, шла гордо за тобой
И не была у сильных мира
Ни приживалкой, ни рабой.

                Размышляя о добродушии Якова Полонского, Айхенвальд упрекал его в том, что он – «не вождь, а ведомый»,  «человек и поэт без собственного мнения», он «был Гейне без его жала, и так до конца жизни остался он чужд повышенного строя, остался певцом духа уступившего, незлобного, но непригодного и к подвигу». Эти язвительные строки Айхенвальда натянуты и несправедливы, ведь, во-первых, высоко ценя немецкого поэта Гейне с его остроумием и романтической ироний, Полонский по душевному складу был гораздо ближе пушкинскому Ленскому или сервантовскому Дон Кихоту; во-вторых, он – прежде всего  лирический поэт – рязанский соловей, а соловьи не обладают змеиным жалом, их слава – в сладкозвучных песнях; в-третьих, никаких нравственных и эстетических уступок эпохе Полонский не сделал – он не шел на сделки со своей совестью, относился к искусству как к святыне и до конца своих дней остался идеалистом и гуманистом; в-четвертых, хоть Полонский и не был титанической натурой и властителем дум как несравненный Байрон, имя которого гремело в XIX веке, он имел свое собственное поэтического миросозерцание и четкую литературную позицию, выраженную в его стихах. Как справедливо подметила Е. Ермилова, «Может быть, ключевое определение как личности, так и поэтического стиля Полонского – не суровый обличитель и судья, не надмирный жрец и не пророк, но свидетель и соучастник человеческого земного существования. Ключевое оно и потому, что объясняет и достоинства и недостатки его поэзии: мгновенный отзыв непосредственного участника, не выключающего себя из жизненной ситуации, мог оставить в стихах и живой трепет жизни, и многословную, вялую описательность». Хотя сам Полонский не был «идейным вождем» и «пророком русской культуры», каковыми были Пушкин и Лермонтов – величайшие поэтические гении России, но, во-первых, он на протяжении всей свой жизни нес знамя нравственного идеализма, а, во-вторых, предвосхищая религиознее мотивы лирики Надсона с его тоской по «могучему пророку», он верил, что высшее назначение поэта – быть пророком и нести людям Божью весть:

Кто этот гений, что заставит
Очнуться нас от тяжких снов,
Разъединенных мысли сплавит
И силу новую поставит
На место старых рычагов?
Кто упростит задачи сложность?
Кто к совершенству даст возможность
Расчистить миллион дорог?
Кто этот дерзкий полубог?
Кто нечестивец сей блаженный,
Кто гениальный сей глупец?
Пророк-фанатик вдохновенный
Или практический мудрец?..
Придет ли он как утешитель
Иль как могучий, грозный мститель,
Чтоб образумить племена;
Любовь ли в нужды наши вникнет,
Иль ненависть народам кликнет,
Пойдет и сдвинет знамена?
Бог весть! напрасно ум гадает,
А там предтеча, может быть,
Уже проселками шагает,
Глубоко верит и не знает,
Где ночевать, что есть и пить.
Кто знает, может быть, случайно
Он и к тебе уж заходил,
Мечты мечтами заменил
И в молодую душу тайно
Иные думы заронил.

                Свое жизнетворческое кредо Яков Полонский поэтически сформулировал и выразил в стихотворении «Нищий», лирический герой которого – нищий старик, собиравший весь день подаяния, а в вечерний час – раздавший все собранное нуждающимся, с благодарностью принимающий «все, что жизнь ему шлет» и способный разделить саму свою душу с такими же нищими, так и он сам:

Знавал я нищего: как тень,
С утра бывало целый день
Старик под окнами бродил
И подаяния просил...
Но все, что в день ни собирал,
Бывало к ночи раздавал
Больным, калекам и слепцам –
Таким же нищим, как и сам.

В наш век таков иной поэт.
Утратив веру юных лет,
Как нищий старец изнурен,
Духовной пищи просит он. –
И все, что жизнь ему ни шлет,
Он с благодарностью берет –
И душу делит пополам
С такими ж нищими, как сам...

                В стихотворении «Нищий», написанном в 1846 году, – в шедевре русской религиозно-философской лирики, проникнутом библейскими мотивами поиска духовной пищи и навеянном строками из ветхозаветной книги пророка Амоса и из евангельской Нагорной проповеди, раскрывается жизненная позиция Якова Полонского и его понимание того, в чем состоит истинное предназначение поэта. В духовно-нравственной основе стихотворения лежит евангельская этика и слова из Нагорной проповеди Иисуса Христа о первой заповеди блаженства: «Блаженны нищие духом, ибо их есть Царство Небесное» (Мф.5:3). «Нищие духом» – это смиренномудрые люди, томимые духовной жаждой, осознающие своих грехи и не гордящиеся ни перед Богом, ни перед людьми, милосердно относясь ко всем живущим. Таковым призван быть поэт, верный заповедям Святого Евангелия и пушкинскому завету – «и милость к падшим призывал», чтобы стать пророком – вестником Господним, ведь и гениальное пушкинское стихотворение «Пророк» начинается с духовной жажды поэта, скитающегося в мрачной пустыне земного бытия и чающего молитвенной встречи с Богом. Вдохновленный евангельскими идеалами братства во Христе и равенства всех людей пред Богом, верный нравственным и эстетическим заветам идеализма, Полонский, размышляя о судьбах русских писателей и поэтов, вышедших из разных сословий, писал: «На почве воспитания, одинаковости умственного развития и таланта мы. Слава Богу, уже давно потеряли всякую сословную спесь… Только интересы науки, искусства и политики сближают людей всевозможных сословий. Всякое другое равенство оказывается эфемерным». По заветному убеждению Полонского, чтобы быть поэтом, нужно сочетать проницательный ум, талант и высокие нравственные качества: «Изящное должно удовлетворять чувству умственному, нравственному и эстетическому, то есть оно должно проистекать из стройного согласия Истины, Добра и Красоты. Изящное должно выражать собой идею творческой души в формах, доступных внешним органам чувств. Итак, ежели Истина есть одно из существенных начал изящного, то не ясна ли видно, что та же самая любовь к Истине должна быть одним из элементов души живописца, ваятеля, писателя или стихотворца? Ежели добродетель и тонкий образованный вкус недоступен чувствам писателя, то может ли перо его вливать в сердце читателя любовь к чистой нравственности и дышать ой же прелестью, которая смягчая холодность Истины, невольно влечет нас в ее объятия? Из всего мною сказанного можно вывести то, что вообще всякий истинный писатель должен образовать ум свой полезными знаниями иметь сердце, преисполненное чувствительности, и наконец, должен руководствоваться правилами очищенного вкуса». Эстетическая позиция Полонского созвучна мыслям Жуковского о единстве нравственного и прекрасного, о суверенности личности творца и свободе искусства, о том, что в поэзии, музыке и живописи – выражается душа поэта, писателя, художника и музыканта. Как впоследствии скажет Николай Гумилев, искусство – это самовыражение человека и откровение его души. Для Полонского очевидно, что поэт не только выражает в стихах свою душу, но и призван возвещать Истину и возводить читателя в область чистой нравственности – возвышать души человеческие. Нет ничего удивительного в том, что в кавказский период своей жизни и творчества, Полонского привлекла фигура кавказского певца Саят-Нова, прошедшего удивительный жизненный путь: «Бедный армянин по происхождению, ткач по ремеслу, сазандар, или певец по влечению души своей, гуляка в бедности, отшельник  в старости, наконец, христианин, с крестом в руках убитый врагами веры на пороге церкви – вот кто был Саят-Нова». В жизни и творчестве армянского поэта Полонского изумила исключительность его личности – он «был выше своих современников», стоя у истоков армянской романтической поэзии и будучи верным христианской вере до конца – до мученической кончины, он был христианским романтиком, в его стихах – удивительная эстетика мелодий, рожденной «странными, какими-то пережинающимися звуками», его странно звучащие песни органично сливаются  пейзажами кавказской природы – когда слушаешь песни Саят-Нова в кавказских горах, то кажется – нет лучшего певца и лучшей музыки. В своей статье о сборнике стихотворений Льва Мея Полонский высказал свои заветные мысли о сущности и назначении поэтического искусства:  «Поэзия есть истина в красоте и красота в истине; но не всякая истина поэтична и не всякая красота истинна… Трудиться над стихом – для поэта то же, что трудиться над душой своей». В возвышенном понимании Полонского творчество – это своеобразное подвижничество, ведь в каждом слове стихотворения звучит душа поэта. Размышляя о направлении поэзии Полонского и ее своеобразии, Николай Страхов тонко подметил, что его Муза была далека от «тяжелой страстности», а в «нежном и светлом характере ее песен» отразилась одна из несомненных сторон русской души – ее нравственный и эстетический идеализм, основанный на христианской вере и нравственности. По слову Некрасова, тайна таланта Якова Полонского и очарования его лирических  – это тайна «страстной, не охлаждаемой ни годами, ни терниями избранного поприща любви к искусству –  любви, соединенной с благородной и бескорыстной преданностью ему… Писателю, чтоб достойно проходить литературное поприще, недостаточно одного таланта; самая личность его много значит». По складу своей души Полонский – неисправимый идеалист и благородный романтик по духу, проникнутый неугасимой любовью к Истине и верой в идеал как нечто священное и достижимое, самое дорогое и заветное, что может быть в нашей жизни. По характеру своего литературного дарования Полонский был прежде всего лириком, а лирическая поэзия есть откровение и самовыражение человеческой души, на что указывали Владимир Соловьев, Александр Блок и Николай Гумилев. Лирика наиболее близка к музыке, отсюда – музыкальность поэзии Фета и Полонского, принадлежащих к числу самых лучших лирических поэтов России. Лирические стихи Полонского напевны и музыкальны, они пленяют и очаровывают. На стихи поэта написано более ста музыкальных произведений – романсы, песни и кантаты, а его берущие за душу строфы звучат как октавы:

Когда октава за октавой
Неслась и голос твой звучал
Далекой, отзвучавшей славой, -
Верь, не о славе я мечтал!

Нет! воротясь к весне погибшей,
Моя мечта ласкала вновь
Цветущий образ, переживший
В душе погибшую любовь.

Опять остывшей скорби сила
Сжимала сердце – и опять
Меня гармония учила
По-человечески страдать...

                Многие поэтические произведения Полонского становились романсами и обретали новую жизнь в музыке, тая в себе, выражаясь изысканным языком Аполлона Майкова, «гармонии стиха божественные тайны». Прочтите ямщицкий романс «Дорога» с ее напевным стихом, реалистическими образами и надрывными нотами неисцелимой тоски, щемящей сердце, стихотворение «Затворница», вошедшее в репертуар тюремной песенной лирики, лирическую новеллу «Песнь цыганки», столь изумившую Афанасия Фета, или романс «Колокольчик», звучащий как грустная песня из туманных снов. Обращая внимание на певучесть стихов Полонского, Е. Ермилова писала: «В творчестве Полонского есть область, в которой реальность так наглядно и естественно обвевается атмосферой тайны: это песня, романс. Многие его стихи прямо «просятся» в песню, если и не имеют мотива, то все-таки в душе поются. Некоторые из них и стали популярными романсами…». По заветному убеждению Якова Полонского, поэт – это тот, кто слышит музыку Божью, «кто разумом светел, в ком сердце горит». Если в Евангелии от апостола Иоанна Богослова сказано, что в начале было Слово – предвечный Божественный Логос, единосущный и равночестный Отцу и Святому Духу, через Который были сотворены небо и земля, то «пленительный певец» России провозглашал, что Логос и Мелос – одно, а мир был сотворен могучей, прекрасной и таинственной музыкой, грянувшей из таинственных бездн вечности:

Из вечности музыка вдруг раздалась,
И в бесконечность она полилась,
И хаос она на пути захватила, -
И в бездне, как вихрь, закружились светила:
Певучей струной каждый луч их дрожит,
И жизнь, пробужденная этою дрожью.
Лишь только тому и не кажется ложью,
Кто слышит порой эту музыку Божью.
Кто разумом светел, в ком сердце горит.

                Это – целая метафизика музыки в стихах, свидетельствующая о том, что Яков Полонский – не только русский поэт-романтик и лирик с тонкой душевной организацией, но и глубокомысленный поэт-мыслитель, поэт-философ и поэт-метафизик. К сожалению, долгое время в нашей литературной критике не обращали внимание на философские мотивы в лирике Полонского, более того – Писарев утверждал, что в стихах Полонского нет глубоких мыслей и даже столь сочувственно относившийся к «поэту грез» Александр Блок в своей статье «О лирике» заявлял, что в отличие от Фета и Владимира Соловьева, «Полонский не отличался большим умом и философом никогда не был». Удивительно читать эти строки Блока, когда знаешь, что Фет и хоть восхищался философской лирикой Тютчева и Лермонтова, живо интересовался философией Шопенгауэра и переводил его книгу «Мир как воля и представление», но был убежден, что «можно быть величайшим художником-поэтом, не будучи мыслителем в смысле житейском или философском», в то время как Полонский развивал свою собственную эстетическую концепцию, в основе которой лежала его вера в то, что изящное искусство проистекает из гармоничного и живого союза Добра, Истины и Красоты. Суждения Блока о том, что Яков Полонский не был глубоким мыслителем и был чужд философии – явно ошибочны не только в силу того, что в литературном наследии Полонского есть шедевры философской лирики, ставящие его в один ряд с Веневитиновым и Баратынским, Пушкиным и Лермонтовым, Тютчевым и Фетом, но и в силу того, что в личных беседах с Фетом он отстаивал право поэзии быть носительницей высоких мыслей, которые метафорически и образно уподоблял сияющим на небе звездам. Если А.А. Фет считал, что философия целые века тщетно бьется в отыскании смысла жизни, а поэзия – увековечивает прекрасные мгновения жизни, то Полонский искренне и непоколебимо верил, что в поэзии выражаются мысли о вечном – тихие и неизъяснимые, подобные ярким светилам – «светозарным звездам», над которыми не властны время и смерть:

Посреди светил ночных,
Далеко мерцающих,
Из туманов млечными
Пятнами блуждающих
И переплывающих
Небеса полярные,
Новые созиждутся
Звезды светозарные.

Так и вы, туманные
Мысли, тихо носитесь,
И неизъяснимые
В душу глухо проситесь,
Так и вы над нашими
Темными могилами
Загоритесь некогда
Яркими светилами.

                В эпоху увлечения образованными русскими людьми немецкой философией –  идеями Гегеля и Шеллинга, отразившимися на творчестве Станкевича, Аполлона Григорьева  и Белинского, Хомякова, Самарина и Ивана Киреевского, и на историософских спорах о судьбе России западников и славянофилов – Полонский сумел остаться верен самому себе – он был русским европейцем, усвоившим как славянофильские мысли о национально-духовной самобытности России и ее особом историческом пути, так и западническую веру в общественный прогресс и стремление к социальной справедливости. Как классический русский европеец Яков Полонский общался как с приверженцами славянофильских взглядов – с Аксаковым и Хомяковым, исповедовавшими веру в то, что Россия – это уникальная цивилизация и проповедовавшими идею православной соборности – братства во Христе, так и с западниками – взять хотя бы П.Я. Чаадаева с его знаменитыми «Философическими письмами». В своей книге «Русская идея» русский религиозный философ Николай Бердяев писал о том, что спор славянофилов и западников способствовал выработке нашего национального самосознания, но со времен Достоевского и Владимира Соловьева очевидно, что «славянофильство и западничество одинаково подлежат преодолению». Как бы предвосхищая мысли Бердяева, Полонский возвышался над спором славянофилов и западников – в его сознании гармонично уживались славянофильские и западнические идеи, а среди его друзей и близких знакомых были как почвенники – Аполлон Григорьев, Достоевский и Николай Страхов, так и либерально настроенные западники  – взять хотя бы Ивана Тургенева. В своей статье о поэте А. М. Жемчужникове Полонский изложил и свои собственные убеждения – чуждость крайностям: «он стоял на той золотой середине, на том juste milieu, которое избегает крайностей. Да, эти крайности были далеко не в его характере, миролюбивом, не терпящем никакого насилия, ничего необузданного и дикого. Не революционер он был, а просто прогрессист, понимая прогресс так, как понимали его все лучшие люди 60-х и 70-х годов нашего столетия». Стремясь избегать крайностей и отстаивая свободу духа и мысли, Полонский не примкнул ни к одному из идейных лагерей – он не был ни западником, ни славянофилом, ни почвенником, ни либералом в строгом смысле слова, но сочувствовал в каждом из направлений «всему доброму и полезному для России». В своем письме А.П. Чехову он писал: «Я всю жизнь был ничей,  для того, чтобы принадлежать всем, кому я понадоблюсь, а не кому-нибудь». Эта независимость мыслящего духа и стремление служить «общему благу», пребывание над схваткой борющихся лагерей, сделало поэта предметом острой, язвительной и несправедливой критики со стороны Салтыкова-Щедрина, Писарева и Минаев и упреков в безыдейности, но никакая критика не смогла поколебать нравственно идеализма Полонского, его эстетических взглядов и жизненный убеждений – в том числе его веры в высшее призвание поэта и в то, что занятие литературой – святое дело:

Писатель, - если только он
Волна, а океан – Россия,
Не может быть не возмущен,
Когда возмущена стихия.
Писатель, если только он
Есть нерв великого народа,
Не может быть не поражен,
Когда поражена свобода.

                Как поэт с отзывчивой душой, Яков Полонский чутко отзывался на все «дух века», на все явления жизни и болевые вопросы своей эпохи. Он был лирической волной того тысячелетнего и необозримого океана, имя которому – Россия. В этом смысле Полонский – национальный поэт России, горячий патриот и просвещенный русский европеец, человек высокой культуры и выразитель самых светлых сторон нашего национального самосознания. По своему миросозерцанию Полонского был убежденным идеалистом – как в области этики и жизни, так и в области эстетики и метафизики. Как отмечал драматург Д.В. Аверкиев о Полонском: «Это идеалист чистой воды с ясной душой, непорочной, как у младенца, разговаривая, с ним, отдыхаешь душой от всего нашего петербургского смрада, словно вешний цветочек нюхаешь». Нравственный идеализм Полонского – этого Дон Кихота русской поэзии – нашел яркое и неоспоримое выражение в его личных качествах – в исключительном рыцарском благородстве, в доброте и искренности, в непрактичности и мягкости характера. Мнение современников Полонского о личных нравственных качествах этого поэта единодушно – недаром Некрасов писал о том, что в стихах Полонского «постоянно запечатлены колоритом симпатичной и благородной личности». Вспоминая о своем личном общении с Полонским, Д. Григорович свидетельствовал: «Я еще в жизни не встречал человека с душой более чистой, детски наивной; сколько подлостей прошло мимо него, он не замечал их и положительно не верил, что есть зло на свете». По наблюдению Голенищева-Кутузова, Полонский «насквозь был проникнут бесконечным добродушием, благожелательностью и юношеской, почти наивной доверчивостью ко всем и всему, что его окружало». В дневниковых записях Елены  Штакеншнейдер (дочери петербургского архитектора А. И. Штакеншнейдера), представляющих ценнейший документ эпохи, наполненный тонкими замечаниями и глубокими раздумьями, великолепно передан живой и обаятельный облик поэта: «Полонский – редкой души человек, думаю, что второго такого доброго, чистого, честного и нет… Доброты он бесконечной и умен, но странен... отвлеченное он понимает, а фактическое – это значит самой окончательно сбиться, с толку и все перепутать... Он способен на отчаянный подвиг, чтобы спасти погибающего, где же замешана любовь, там Полонский – как рыба в воде».  Благодаря своим высоким нравственным качествам и исключительному уму Полонский стал собеседником великих умов, имея близкое общение со всеми величайшими поэтами и прозаиками своего времени: Тютчевым и Фетом, Аполлоном Григорьевым и Чаадаевым, Достоевским, Толстым и Тургеневым. Несмотря на то, что Полонский критически относился к религиозно-философским идеям Льва Николаевича Толстого – особенно к его идеи упрощения, навеянной Руссо, Толстой высоко ценил прямоту и честность Полонского, «признавал его добрым и искренним человеком». Хорошим знакомым Полонского был Н.Ф. Щербина – талантливый поэт и знаменитый острослов, автор едких эпиграмм, перу которого принадлежал сборник «Сонник современной русской литературы», где в форме толкования сновидений даются меткие и колкие характеристики современников. Добродушие, незлобие, искренность и рыцарское благородство Полонского настолько поразили Щербину, что он написал, что видеть во сне Полонского – значит поехать с детьми на Рождественскую елку – к счастью и радости в жизни. Все, кто встречались с Полонским и лично знали его, в один голос отмечали удивительное добродушие поэта, его тактичность, мягкость характера и сердечность.  Будучи по натуре своей добрым и отзывчивым человеком, он определял главную черту своего характера как «уживчивость». Будучи критиком материалистической теории и веруя в то, что мир сотворении Богом, а человек – послан на землю, чтобы постигать замысел Творца своего и стремиться к осуществлению в жизни высших нравственных и эстетических идеалов, поэт скорбел оттого, что весь мир лежит во зле и грезил об «ином устройстве земного шара»  – о духовном преображении и всеобщей гармонии:

Я б желал, что шар земной иначе
Был утроен мачехой-природой:
Чтоб моря не знали ураганов,
Чтоб земля не стыла от морозов,
Чтоб она не трескалась от зноя,
Чтоб весны цветы свои мешала
 Золотыми осени плодами…

                На протяжении всей жизни Якова Полонского волновали вековечные вопросы человеческого бытия. Вся поэзия Полонского от его раннего сборника стихов «Гаммы» до последних лирических книг «На закате» и «Вечерний звон» щедро наполнена религиозно-философскими мотивами и глубокими мыслями о Боге и предназначении человека, о жизни и смерти, о счастье и любви. Называя поэта «отзывчивым сыном своего века» и высоко оценивая его нравственный идеализм и чувство задушевного примирения с жизнью, Владимир Соловьев писал, что рыцарская верность всему идеальному – возвышенному и прекрасному в искусстве и в жизни, способность видеть сквозь обыденность таинственное и фантастическое, духовное и метафизическое – это характерные черты личности и творчества Полонского. В душе поэта стремление к идеалу и тоска по идеальному бытию, где нет страданий и смерти, сочетались с грустью оттого, что наш мир несовершенен. Господствующий тон в лирических стихах Полонского – это задушевная грусть, разлитая в его стихах, печаль от несбывшихся надежд, озаренная верой в то, что существует Бог и высший мир, что вопреки всем испытаниям, разочарованиям, скорбям и невзгодам жизнь имеет священный смысл, а идеал достижим. Это лирическое настроение души поэта, овеянной тихой грустью и глубокой задумчивостью, способствовало тому, что в его стихах нет едкой саркастичности и чувства безнадежности, характерного для атеистического экзистенциализма и экспрессионизма – мир не оставлен Богом, а каждый человек призван жить духовной, нравственной и интеллектуальной жизнью. Как и Достоевский, Полонский был убежден, что земной мир – это не Ад, а чистилище – мы не должны терять надежды и впадать в отчаяние, ибо невозмутимая вера одолевает жизненные испытания, изгоняет страх смерти и исправляет нравы людей, возводя их путем раскаяния к Богу и спасению:

Я б желал, что люди умирали
Без тоски, с невозмутимой верой,
Чтоб они из мира ускользали,
Как из душной ямы на свободу,
Чтоб я мог видать загробной тенью:
Я б тогда нежданным появленьем
Мог смутить бездушного злодея…

                В стихотворении «Мировая ткань», посвященная литературному критику и философу Николаю Страхову – автору книги «Мир как целое», где провозглашается идея иерархичности бытия, а человек рассматривается как «центральный узел мироздания», как деятель и созерцатель, призванный к творческой и духовно жизни, Яков Полонский обращается к поэтическому осмыслению тайны жизни.  По меткому замечанию Айхенвльда, в поэзии Полонского есть чувство космического и Божественного: «Он думает о Боге, который для него – «во веке настоящее», об этом неустанном Ткаче, который ткань звездистую ведет:  «И выводит Он узоры:  Голубые волны, горы, степи, пажити, леса, облака и небеса» – и себя считает он живою, непорванною нитью этой «светозарной и ровной ризы Божьей», звуком этой «музыки Божьей», и сам он тоже, как «светила, месяца предтечи», перед Божьим троном зажигает свечи. В безумии горя он готов, впрочем, в куски изломать мир, свою вечную гробницу, «как саван сбросить это небо, на солнце наступить и звезды разметать». Среди временного тоскует он по вечности и слышит вечное в шорохе своей любимой ночи, в ее своеобразных звуках, в игре ее теней на стенах одинокой комнаты». Образы стихотворения «Мировая ткань» навеяны строками Псалтыря о том, что весь наш мир – риза Божия. Поэт метафорически сравнивает мир с тканью ризы Господней, где жизнь каждого является «непорванной нитью»:

Ткань природы мировая –
Риза Божья, может быть…
В этой ризе я – живая,
Я – непорванная нить.
Нить идет, трепещет, бьется,
И уж если оборвется,
Никакие мудрецы
Не сведут ее концы.

                Это – целая философская притча в стихах: трепещущая и живая нить есть жизнь каждого человека, протекающая в колебаниях и метаниях, в постоянном движении и поисках. Если нить жизни оборвется смертью, то никто – ни один мудрец на свете – не сможет ее восстановить. Тайна смерти и жизни не разрешается людьми. Как мудро писал преподобный Иустин Попович, только Христос Богочеловек разрешил тайну жизни и смерти – не абстрактно и не теоретически, а духовно и экзистенциально, реально и конкретно – Он был распят и воскрес из мертвых, одолел смерть и раскрыл высший смысл жизни, состоящий в любви – заповеди Евангелия начертали путь в Царство Небесное и в вечную жизнь. Русский поэт верует, что «Бог воскрес, и смерть побеждена!». Загадка земной жизни с ее роковыми бурями, суровыми испытаниями и невзгодами мучила Полонского и он посвятил ее одно из своих волнующих стихотворений:

Жизнь наша – капля, канет жизнь
В бездонный океан забвенья, -
И где тогда наш славный труд,
Все наши грезы и сомненья?!

Возникнет город на костях,
Где был чертог – пройдет дорога…
И вихрь подымет пыль, смешав
Прах нищего и полубога.

                Это стихотворение Якова Полонского – отклик на горькую и мучительную загадку мимолетности нашей жизни, в которой звучат мотивы и настроение  державинской оды «На тленность» и шекспировских пьес и сонетов, возвещающих о том, что проходит слава мира сего. Если всех людей – и нищих и царей – ожидает смерть, скоротечная жизнь – лишь малая капля, а память о нас сгинет в бездонном океане забвения, то, что есть человек с его деяниями, грезами и сомнениями и имеет ли его мимолетная жизнь хоть какой-то смысл, возвышающийся над временем и смертью? Задолго до В.С. Соловьева Полонский осознал, что смерть и время царят на земле. Раздумья о загадке крылатого времени, все уносящего в бездну вечности, губящего, но в то же время открывающего новые горизонты и являющего миру новые поколения, поэт выразил в следующих глубокомысленных стихах:

Зачем до сей поры тебя изображают
С седыми прядями на сморщенных висках,
Тогда как у тебя на юных раменах
Лишь только крылья отрастают?
О время, пестун наш! – на слабых помочах
Ты к истине ведешь людей слепое племя
И в бездну вечности роняешь их, как бремя,
И бремя новое выносишь на плечах.
Счастливый грек тебя, как смерти, ужасался,
Он в руки дал тебе песочные часы,
Косой вооружил и в страхе повергался
Пред лезвием твоей сверкающей косы.

А мы, среди своих попыток и усилий
Склонив перед тобой бесславное чело,
Твердим: когда-нибудь, авось, погибнет зло
От веянья твоих неслышно-мощных крылий!
Лети скорей, крылатое, скорей!
Нам в душу новыми надеждами повей!
Иль уж губи всех тех, которым ты пророчишь
Один бесплодный путь, и делай все, что хочешь!
Скорей мое чело морщинами изрой
И выветри скорей с лица румянец мой
И обреки меня холодному забвенью...
Что за беда! Другому поколенью
Ты наши лучшие надежды передашь,
Твердя ему в урок удел печальный наш.
Своекорыстие – и все, что сердце губит,
Невежество – и все, что гасит ум,
Мне беспрестанно в уши трубит:
«Живи без чувства и без дум!»
Вполне постигли мы бесплодные стремленья
К добру, к отрадному сочувствию людей.
И, выстрадав одно лишь право на презренье
Мы говорим в порыве нетерпенья:
«О время! улетай скорей!»

                Все уносит крылатое время, а наша жизнь – мимолетна, как туманный сон. К загадочному образу жизни как сновидения, навеянному творчеством испанского поэта и драматурга Кальдерона, Полонский неоднократно обращался в своих стихах.  До дна испив горькую чашу жизни, поэт не впал в пессимистическое настроение духа и не искал избавления от мук бытия в сладостных объятиях смерти. По проницательной мысли Полонского, смерть – не родная мать нам, ее не должно было быть в Божьем мире – смерть вошла в мир через трагедию грехопадения, а потому она противоестественна – смерть чужая Богу, Его святым Ангелам и людям, она жестоко мстит живущим. В стихотворении «В потерянном Раю» поэт изобразил живописную картину Эдема – земного Рая – после свершившегося грехопадения, когда нарушилась мировая гармония и весь земной мир стал добычей тления и смерти. После грехопадения Ева омрачена и уязвлена грехом – она подобна «скорбной тени», «знойный путь» для нечистых помыслов уже пролег в ее сердце, но злой дух – демон-искуситель, поющий «о блаженстве грешных снов», вдруг видит в очах ее – «грозы божественной сверканье», свидетельствующая о духовном прозрении Евы и ее праведном гневе на сеятеля зла, но в то же время – предрекающая грядущую духовную победу Иисуса Христа над дьяволом с его тремя искушениями:

Уже впервые дымной мглою
Подернут был Едемский сад,
Уже пожелкнувшей листвою
Усеян синий был Ефрат,
Уж райская не пела птица –
Над ней орел шумел крылом,
И тяжело рычала львица,
В пещеру загнанная львом.
И озирал злой дух с презреньем
Добычу смерти – пышный мир
И мыслил: смертным поколеньям
Отныне буду я кумир.
И вдруг, он видит, в райской сени,
Уязвлена, омрачена,
Идет, подобно скорбной тени,
Им соблазненная жена.
Невольно прядью кос волнистых
Она слегка прикрыла грудь,
Уже для помыслов нечистых
Пролег ей в душу знойный путь.
И, ей десницу простирая,
Встает злой дух, - он вновь готов,
Ей сладкой лестью слух лаская,
Петь о блаженстве грешных снов.
Но что уста его сковало?
Зачем он пятится назад?
Чем эта жертва испугала
Того, кому не страшен Ад?
Он ждал слезы, улыбки Рая,
Молений, робкого стыда...
И что ж в очах у ней? – Такая
Непримиримая вражда,
Такая мощь души без страха,
Такая ненависть, какой
Не ждал он от земного праха
С его минутной красотой.
Грозы божественной сверканье –
Тех молний, что его с небес
Низвергли – не без содроганья
В ее очах увидел бес,
И в мглу сокрылся привиденьем,
Холодным облаком осел,
Змеей в траву прополз с шипеньем,
В деревьях бурей прошумел.
Но сила праведного гнева
Земного Рая не спасла,
И канула слеза у древа
Познания добра и зла...

                Со времен грехопадения Адама и Евы смерть вошла в земной мир, а их потомки – все люди – стали смертными. Смерть страшит каждого человека и вызывает трепет в его сердце. В стихотворении «Серые годы» Полонский описывает земную жизнь как «сны бытия», которые омрачняются предчувствием смерти. Когда-то Державин воскликнул: «Смерть – трепет естества и страх». Экзистенциальный страх перед смертью, пронизывающий все естество человека,  – страх перед грядущей тьмой великолепно передан в стихотворении Полонского «В потемках», лирический герой которого – однажды проснувшись, оказывается в кромешной тьме и с ужасом думает, что ослеп, но свет, струящийся с ночного неба, вселяет в его душу робкую надежду. В русской поэзии с наибольшей философской глубиной и лирической силой страх перед темнотой ночи выразил Тютчев – «и бездна нам обнажена со всеми страхами и мглами, и нет преград меж ей и нами. Вот отчего так ночь страшна».  В стихотворении Полонского «В потемках» ночной мрак – символ самой смерти. Если у Тютчева день – златотканый покров, накинутый на зияющую и страшащую бездну ночи, то у Полонского – ночь есть лишь темный покров, за которым – лучезарный мир, символом которого выступает утренняя заря. В ночном мраке «все пророчески полно холодным светом, чтоб утра теплого могли мы ожидать». Настанет час и сумрак ночи развеется – и забрезжит утренний свет восходящего солнца. Настанет час и завеса смерти падет – и забрезжит свет вечности. С наибольшей силой свою лирическую танатософию – философии смерти – Полонский выразил в стихотворении «Смерть», где последняя раскрывается как:

…Тень твоего существованья –
Стихийный мрак небытия –
Развязка лжи, конец страданья –
Твой призрак – смерть – да, это я!..
Кто б ни был ты, глупец иль гений,
Все, что ты любишь позабудь.
Я догорающее пламя
В твоей груди пришла задуть.
Не думай, не молись, не кайся,
И не желай, и не жалей,
И умирай, не сознавая,
Как меркнет свет твоих очей.

                На вселяющий ужас голос смерти и ее призыв – «не думай, не молись, не кайся, и не желай, и не жалей», смиряясь с участью сгинуть во мраке небытия, поэт нравственно протестует против рокового и губящего все живое всевластия смерти и дерзновенно отвечает ей:

…Что ты такое? – Тень; но тенью
Была вся жизнь; и эта тень
Бежит от света – и не видит,
Как брезжит бесконечный день…
Настолько ж был я человечен
И чужд мертвящей суеты,
Что вечен я или не вечен,
Про то я знаю, а не ты.
Да, ты ужасна! Поневоле
Я содрогаюсь: но когда
В последний раз вздохну  я тихо, -
Мы разойдемся навсегда…

                Для Полонского мертвящая суета жизни столь же страшна как и смерть, более того – она хуже смерти, ибо умерщвляет лучшее в нашей бессмертной душе и заставляет человека забыть о своем высшем призвании. С горечью размышляя о тягостных, спутанных и туманных «снах жизни» и с трепетом задумываясь о загадочном сне смерти – «успении», поэт утешает себя светлой мыслью о том, что смерти достанется лишь «бесчувственное тело», в то время как бессмертная душа продолжит свое существование и таинственно перейдет в духовный мир, чтобы престать на святой Божий Суд, решающий ее вечную участь. Трагизм жизни и смерти не только эмпиричен, но и метафизичен, ибо снимая покров с вечности, смерть не дает нам забыть прошлого – уходя в иной мир, душа человека не теряет память о жизни своей и горько скорбит, если жизнь прошла без смысла, без любви и счастья:

Если б смерть была мне мать родная,
Как больное, жалкое дитя,
На ее груди заснул бы я
И, о злобах дня позабывая,
О самом себе забыл бы я.

Но она – не мать, она – чужая,
Грубо мстит тому, кто смеет жить,
Мыслить и мучительно любить,
И, покровы с вечности срывая,
Не дает нам прошлое забыть.

                Остро ощущающему трагизм земного бытия, Полонскому бы хотелось верить в то, что смерть – утешительница и избавительница от зол жизни, но смерть не освобождает душу от груза переживаний. Смерть не властвует над бессмертной душой, а избавить душу от горьких сожалений жизни может только суд и милость Бога Вседержителя. Трагизм бытия человека усиливается и тем, что в своей мимолетной жизни люди редко обретают счастье – зачастую оно остается несбыточной мечтой, в осуществление которой нет сил верить: «Искал я счастья но поверить не смел я счастью своему». Вслед за Лермонтовым, Полонский видит, что человек – это странное и загадочное существо, сотканное из противоречий – в душе его разворачивается непрекращающаяся борьбе добра и зла, он вечно мечется между жаждой покоя и жаждой бури: «Счастьем вечно недовольны, правдой вечно смущены, в тишину мы просим бури, в бурю просим тишины». Но даже сбывшееся счастье может оказаться лишь мимолетным блаженством, за которым последует горестная утрата и страшная скорбь. В стихотворении «Я ль первый отойду…», посвященном скорбным дням тяжелой болезни его жены – Елены, угасающей на глазах, поэт писал о том, что наш мир полон страданий, лжи и несправедливости, здесь зло побеждает добро, люди порабощены страстью к наживе, а правда так страшна, что сердце ей не верит:

Я ль первый отойду из мира в вечность – ты ли,
Предупредив меня, уйдешь за грань могил,
Поведать небесам страстей земные были,
Невероятные в стране Бесплотных Сил!
Мы оба поразим своим рассказом небо
Об этой злой земле, где брат мой просит хлеба,
Где золото к вражде – к безумию ведет,
Где ложь всем явная наивно лицемерит,
Где робкое добро себе пощады ждет,
А правда так страшна, что сердце ей не верит,
Где – ненавидя – я боролся и страдал,
Где ты – любя – томилась и страдала;
Но – ты скажи, что я не проклинал;
А я скажу, что ты благословляла!..

                Нравственно возмущенный миром, лежащим во зле, поэт противопоставляет земному бытию небесный мир – «страну Бесплотных Сил», намереваясь поразить небо рассказом о «злой земле», где «робкое добро себе пощады ждет». В стихотворении «Вечерние огни» Полонский с пронзительным драматизмом описывает наш мир, где даже любовь не может существовать без слез. Но в сердце его живет надежда на то, что настанет час, когда люди прекратят бессмысленные войны, станут выше корысти и низменных страстей, буду жить в мире и согласии – когда в мир сойдет Небесная Любовь – Христос, и настанет новая жизнь – вечная и блаженная. Для религиозно настроенного поэта, верующего в богооткровенные истины Святого Евангелия, жизнь без Христа – случайный сон, лишенный ясного смысла:

Жизнь без Христа – случайны сон.
Блажен, кому дано два слуха, -
Кто и церковный слышит звон,
И слышит вещий голос Духа.

                Как религиозный поэт, вслед за Августином Блаженным, предостерегавшим, что время уносит все материальные блага и только Бог – вечное счастье души, Яков Полонский верил, что «счастлив, кто ищет спасенья от зол и страдания в лоне Того, Кто во веки веков – Настоящее!..». По своему духу и религиозному миросозерцанию Полонский как раз и был тем, кто и церковный слышал звон – признавал таинства Церкви, ее литургическую жизнь и догматическое учение, и слушал вещий голос Духа Святого – Абсолютного и Совершенного Духа Любви и Свободы, веющего там, где хочет Бог – в красотах природы, в любви, соединяющей двух возлюбленных – мужчину и женщину, в гениальных творениях искусства и высших достижениях науки и философской мысли. В представлении Полонского вопрос о смысле жизни разрешается только религиозно – во Христе через веру в Бога и Его святой Промысел, через творческий подвиг, длинною в жизнь. Жизнь Полонского сопровождалась постоянной нуждой и безденежьем, она была полна печалей, но все это не озлобило сердце поэта, который до конца своих дней был романтиком по духу, христианским гуманистом и нравственным идеалистом. Смерть горячо любимой жены стала страшным ударом для поэта, но он не отчаялся и не впал в шопенгауэровское умонастроение, не проклял жизнь и не вознес к небесам ропот страждущего, а излил сердечную скорбь в одном из самых проникновенных и сильных своих стихотворений, названном «Безумие горя», которое потрясает трагической откровенностью и пронзающей скорбью гамлетовских дум:

Когда, держась за ручку гроба,
Мой друг! в могилу я тебя сопровождал –
Я думал: умерли мы оба –
И как безумный – не рыдал.
И представлялось мне два гроба:
Один был твой – он был уютно-мал,
И я его с тупым, бессмысленным вниманьем
В сырую землю опускал;
Другой был мой – он был просторен,
Лазурью, зеленью вокруг меня пестрел,
И солнца диск, к нему прилаженный, как бляха
Роскошно золоченая, горел.
Когда твой гроб исчез, забросанный землею,
Увы! мой – все еще насмешливо сиял,
И озирался я, покинутый тобою,
Душа души моей! – и смутно сознавал,
Как не легко в моем громадно-пышном гробе
Забыться – умереть настолько, чтоб забыть
Любви утраченное счастье,
Свое ничтожество и – жажду вечно жить.
И порывался я очнуться – встрепенуться –
Подняться – вечную мою гробницу изломать –
Как саван сбросить это небо,
На солнце наступить и звезды разметать –
И ринуться по этому кладбищу,
Покрытому обломками светил,
Туда, где ты – где нет воспоминаний,
Прикованных к ничтожеству могил.

                До последних глубин потрясенной души Яков Полонский прочувствовал и пережил смерть возлюбленной как личный Апокалипсис. Не так ли Данте скорбел по своей умершей Музе и Мадонне – Беатриче? Как жить и зачем жить, если любимая умерла и ушла туда, откуда нет возврата? Эта горькая Орфеева мука пронзила сердце поэта, но вера в Бога и бессмертие души, в то, что есть иной – духовный мир, наполняла его надеждой и дала силы пережить это страшное и невыносимое горе, сводящее с ума. Как писал Александр Потапов, «горе Полонского было столь глубоко, что он не знал, как жить, куда себя деть. Поэт начал даже заниматься спиритизмом, чтобы с его помощью найти сообщения с тем миром, в который скрылась его жена». Настоящая любовь не умирает, она сильнее смерти. Но смерть царит на земле и не щадит никого – на старцев, ни младенцев, ни простаков, ни мудрецов, ни царей, ни поэтов. Самое трагичное, что мир будто не замечает реальности смерти и воспринимает ее буднично – из трагедии и таинства смерть низверглась до обыденного и неприметного явления. Страшно оттого, что весь окружающий мир – природа, общество и само время – равнодушны к судьбе человека. В трогательном лирическом стихотворении «Лебедь» Полонский изобразил смерть одинокого лебедя на фоне празднично гуляния в саду:

Пел смычок – в садах горели
Огоньки – сновал народ –
Только ветер спал, да темен
Был ночной небесный свод;

Темен был и пруд зеленый
И густые камыши,
Где томился бедный лебедь,
Притаясь в ночной тиши.

Умирая, не видал он –
Прирученный нелюдим, -
Как над ним взвилась ракета
И рассыпалась над ним;

Не слыхал, как струйка билась,
Как журчал прибрежный ключ, -
Он глаза смыкал и грезил
О полете выше туч:

Как простор небес высоко
Унесет его полет
И какую там он песню
Вдохновенную споет!

Как на все, на все святое,
Что таил он от людей,
Там откликнутся родные
Стаи белых лебедей.

И уж грезит он: минута, -
Вздох – и крылья зашумят,
И его свободной песни
Звуки утро возвестят. –

Но крыло не шевелилось,
Песня путалась в уме:
Без полета и без пенья
Умирал он в полутьме.

Сквозь камыш, шурша по листьям,
Пробирался ветерок...
А кругом в садах горели
Огоньки и пел смычок.

                В образе прекрасной и благородной, но томящейся на земле и умирающей птицы, Полонский изобразил самого себя и каждого подлинного поэта, рвущегося в небесную высь и верного святым идеалам, жаждущего петь и служить искусству из последних сил – вопреки самой смерти. Кода Фет прочел сборник стихов Полонского «Вечерний звон», то пришел в восхищение и воскликнул: «Какая прелесть твой «Лебедь»! Ты совершено прав, полагая, что человек, не переживший лично всего любовного томления во всевозможных оттенках, не способен писать о нем; но человек, бесповоротно теряющий пережитые душевные моменты, не может называться поэтом». Можно сказать, что Полонский сам был одиноким белым лебедем – символ древнегреческого бога искусству Аполлона, а лирические стихи рождались в его душе из импульса, которым могло быть историческое событие или конкретная личная драма, услышанная мелодия или увиденный завораживающий пейзаж. Если в сердце человека нет ничего святого, то он не сможет быть поэтом, а потому в душе каждого настоящего поэта есть незыблемый «храм Божий», оттесненный от «суетливой толпы». В представлении Полонского поэзия сродни молитве, она – таинственная и священна, ее истоки – духовны:

Пока ты чувствуешь благоговейный трепет,
Пока молитвенный твой лепет
Есть вера страстная, а не обряд пустой, -
Поэзия еще с тобою, милый мой.

                Высоко ценя науку и призывая любить ее («люби науку, это – плод усовершенствованных дум, над ней пытай свой шаткий ум и свет ее неси вперед»), Полонский никогда не противопоставляя знания и веру, но призывал к их гармоничному синтезу, чтобы обрести высшую мудрость – «постичь, как сливаются вечность и миг, и сердцем приникнуть в Святая Святых». Для того, чтобы постичь Божественную Истину нужно не впадать ни в светлую бездну рационализма, ни  в темную бездну иррационализма, ибо в «грезах духа» – «ложь и обман». Стремясь к высшей правде, поэт критически относился как к обскурантистам и гносимахам, отвергающим ценность знания, просвещения и мудрости, так и к рационалистам всех мастей – от вульгарных материалистов и позитивистов до исповедников идей пушкинского Сальери, желавшего алгеброй поверить гармонию и раскрыть формулу гениальности. В стихотворении «В прилив», написанном в 1875 году,  Полонский изобразил как богиня моря вбросила на берег свои дары – жемчуг и раковины, а лирический герой начал изучать их, чтобы познать саму богиню. Это применением эмпирического и рационального метода познания к божественному рассмешила наяду и она своим ироничным вопросом продемонстрировала абсурдность самой идеи «позитивистского» познания того, что выходит за грань рационального и материального:

На заре, в прилив, немало
Чуд и раковин морских
Набросала мне наяда
В щели скал береговых;
И когда я дар богини
Торопился подбирать,
Над морским прибоем стала
Нагота ее сверкать.
Очи вспыхнули звездами,
Жемчуг пал дождем с волос...
«И зачем тебе все это?!» -
Прозвучал ее вопрос.
«А затем, чтоб дар твой резать,
Жечь, - вникать и изучать...»
И наяда, подгоняя
Волны, стала хохотать.
«А! - сказала, - ты и мною
Не захочешь пренебречь!
Но меня ты как изучишь?
Резать будешь или жечь?..»
И наяды тело с пеной
Поднялось у самых скал,
На груди заря взыграла,
Ветер кудри всколыхал.
«Нет, - сказал я, вздрогнув сердцем, -
Нет в науке ничего
Разлагающего чары
Обаянья твоего».
И пока зари отливы
Колыхал лазурный вал,
Я забыл дары богини –
Я богиню созерцал.

                Надо сказать, что еще немецкий философ Кант утверждал, что метафизическое не может быть познано рассудком – рациональное мышление и научные методы познания прекрасны для изучения мира явлений эмпирического мира – феноменов, но они не дает нам постичь сущности вещей – ноуменов бытия. Но в отличие от немецкого агностика, русский поэт грез  провозглашал, что человеку дана способность не только к чувственно-опытному и рациональном познанию, но и к интуитивно-духовному познанию – к созерцанию. Лирический герой стихотворения «В прилив» осознал, что рационально и эмпирически изучить можно лишь «дары богини» – жемчуг и раковины, но не ее саму – ту, которая открывается в созерцании. Забыв дары богини, лирический герой начал с восхищением созерцать ее саму – так от изучения явлений чувственного мира эмпирическими и рациональными методами человек призван возвыситься к духовному созерцанию, чтобы постичь сокровенную и метафизическую сущность вещей и смысл самой своей жизни, образом которой является море – море житейское.  Земная жизнь полна тревог, скорбей и испытаний, а потому кроме возвышенной души, устремленной к идеальному, поэту нужны сильные нервы, они – «то же, что натянутые стальные струны у рояля: не рвутся и звучат от всякого – сильного ли, слабого ли – к ним прикосновения». Ищущий высший смысл жизни и верный святым идеалам поэт – человек не от мира сего, его участь – быть отверженным и непонятым людьми, но вопреки всем жизненным испытаниям он призван жечь сердца людей своим «пламенным словом» и быть верным всему возвышенному и прекрасному в мире, бороться за идеалы и нести миру божественную весть:

Я шел под скалами,
Мглой ночи одет,
Я нес темным людям
Божественный Свет –
Любовь и свободу
От страха и чар,
И жажду познанья,
И творческий дар…

                В стихотворении «Прометей» возвещается, что высшее назначение поэта – нести людям «Божественный Свет», а огонь Прометея выступает как символ мудрости, знания и просвещения, ключ к переустройству мира на высоких идеалах любви и свободы:

Я иду – и свет мой
Светит по дороге;
Я уж знаю тайну,
Что не вечны боги…
Мир земной, я знаю,
Пересоздан снова, –
И уста роняют
Пламенное слово.

                «Пламенное слово» поэта – это «огненный глагол» пророка, обжигающий сердца и побуждающий людей стать лучше, чище и благороднее, но при этом – судьба поэтов и пророков на земле трагична – вся их земная жизнь есть своего рода мученичество Прометея, прикованного к скале нашего чувственного бытия. Вера в свое высшее призвание и в то, что свобода и любовь сильнее всего на свете, дает титанические силы выдержать все испытания жизни и вселят в душу мужество быть поэтом в подлинном смысле этого слова – вопреки открытой вражде «богов» земного мира – вождей и кумиров человечества, пребывающего в падшем состоянии:

Не мог утаить я
Святого огня… –
И ворон из мрака
Завидел меня:
Когтями и клювом
Он рвет мою грудь, –
И кровью обрызгав
Тяжелый мой путь.

Пусть в борьбе паду я!
Пусть в цепях неволи
Буду я метаться
И кричать от боли! –
Ярче будет скорбный
Образ мой светиться,
С криком дальше будет
Мысль моя носиться…

И что тогда, боги!
Что сделает гром
С бессмертием духа,
С небесным огнем?
Ведь то, что я создал
Любовью моей,
Сильнее железных
Когтей и цепей!..

                Верный пушкинскому завету – «глаголом жги сердца людей» и свято веруя в Бога и бессмертие духа, в то, что любовь и свобода сильнее железных цепей, Яков Полонский был убежден, что идеалы – вечны  и непобедимы, а их храм – в сердцах и умах людей. Выраженная в лирических стихах этическая позиция поэта, дала повод Николаю Страхову определить характерную черту его лирики как «поклонение всему прекрасному и высокому, служение Истине, Добру и Красоте, любовь к  просвещению  свободе, ненависть к насилию и мраку невежества». Поэт призван вдохновлять людей на прекрасное и возвышенное – «уму и сердцу дать такое настроение, чтоб вся душа могла звучать, как арфа от прикосновения». Высшее дело поэта – «мгновенью жизни дать значение и песню Музы оправдать». Каким жалким, серым и обыденным был бы весь наш мир без поэзии. Искусство – это оправдание человеческого бытия, а вдохновение – небесный огонь, воспламеняющий душу и наполняющий ее лирическим волнением и восторгом. Лира поэта как вечерний звон церковного колокола должна напоминать душам людей о вечном. Это – тяжелая задача, данная самой жизнь поэту, желавшему пересилить свое время – эпоху господства прагматических, нигилистических и утилитарных идей, враждебных искусству, мечтавшему уйти от житейских бурь и сует в «пророческие сны» и поэтические грезы, разделяя с Музой тревоги своего духа:

В туман и холод, внемля стуку
Колес по мерзлой мостовой,
Тревоги духа, а не скуку
Делил я с Музой молодой.
Я с ней делил неволи бремя –
Наследье мрачной старины,
И жажду пересилить время –
Уйти в пророческие сны.
Ее нервического плача
Я был свидетелем не раз –
Так тяжела была для нас
Нам жизнью данная задача!
Бессилья крик, иль неудача
Людей, сочувствующих нам,
По девственным ее чертам
Унылой тенью пробегала,
Дрожала бледная рука
И олимпийского венка
С досадой листья обрывала.
Зато печаль моя порой
Ее безжалостно смешила.
Она в венок лавровый свой
Меня, как мальчика, рядила.
Без веры в ясный идеал
Смешно ей было вдохновенье,
И звонкий голос заглушал
Мое рифмованное пенье.
Смешон ей был весь наш Парнас,
И нами пойманная кляча –
Давно измученный Пегас;
Но этот смех – предвестник плача –
Ни разу не поссорил нас.
И до сего дня Муза эта
Приходит тайно разделять
Тревоги бедного поэта,
Бодрит и учит презирать
Смех гаера и холод света.

                Горько сетуя на то, что деньги занимают все мысли и души людей – «всевластным богом стал кумир – стал золоту послушен мир», Яков Полонский возмущался тем, что не добродетель, мудрость и талант, а деньги стали мерилом общественного успеха. Как не скорбеть душой, когда «обожествленный прах земной стал выше духа»? Но чуждый историософского пессимизма, Полонский верил, что в грядущем явится «новый Моисей», который развенчает культ золотого тельца и возвестит святую веру. В земном мире только религиозная вера, возвышенная любовь и искусство – возвышают человека над угнетающей душу серой обыденностью, все уносящим потоком времени и роковой властью смерти. Верить и любить, думать о вечном и вдохновенно отдаваться творчеству – значит быть человеком в высшем смысле этого слова. Подлинная любовь бессмертна, она – наивысший смысл бытия и оправдание жизни. Жизнь по святым заповедям Евангелия – заповедям бессмертной любви – раскрывает в человеке то, что поэт назвал «божественной человечностью», а православные богословы именуют Богочеловеческой верой, действующей любовью и дающей человеку исполнить свое предназначение на земле – стать человеком, что гораздо труднее, чем одном воздвигнуть храм или написать эпическую поэму:

Не нужны Божьим небесам
Явленья призрачные... Вечность –
Одно спасет и сохранит, -
Божественную человечность.

Земля земную втянет плоть, -
В мрак унесет ее химеры, -
Одна бессмертная любовь
Нам оправдает силу веры.

Но вера скудная моя
Могучих крыл не отрастила:
Страшна ей вечность впереди
И омерзительна могила.

Быть человеком нелегко, -
Труднее, чем создать поэму,
Сломить врага, воздвигнуть храм,
Надеть в алмазах диадему!..

                По глубокомысленному замечанию Владимира Соловьева, «чем более зрелой становится поэзия Полонского, тем явственнее звучит в ней религиозный мотив, и хотя в последних стихотворениях выражается более стремление и готовность к вере, нежели положительная уверенность». Живя в век отчаянных сомнений, Полонский, равно как Достоевский и Тютчев, отчаянно жаждал верить – «но где взять веры?». Сомнения тяготили душу поэта, но вопреки всем сомнениям он жаждал верить – сквозь все его стихи раздаются евангельские слова: «Верую, Господи! Помоги моему неверию». Нет ничего удивительного, что эпиграфом своей поэмы «Мечтатель» он выбрал строки, принадлежавшие перу Жуковского и выражавшие его возвышенное понимание таинства веры: «Вера есть величайший акт человеческой свободы». В первом опубликованном стихотворении Полонского «Священный благовест торжественно звучит…» изображена картина внутренне духовной борьбы в душе поэта: символам веры – колокольному звону, храму, церковным песнопениям и святым помыслам – противопоставляется тяжкое сомнение и рефлексия, но финальные строки стихотворения пророчествуют о том, что настанет светлый миг – и молния Господня зажжет светильник неугасимой веры в душе поэта, а его гордое чело склонится перед святыней веры:

Священный благовест торжественно звучит –
Во храмах фимиам, во храмах песнопенья;
Молиться я хочу, но тяжкое сомненье
Святые помыслы души моей мрачит.
И верю я – и вновь не смею верить,
Боюсь довериться чарующей мечте,
Перед самим собой боюсь я лицемерить,
Рассудок бледный мой блуждает в пустоте;
И эту пустоту ничто не озаряет,
Дыханьем бурь мой светоч погашен,
Бездонный мрак на вопль не отвечает,
А жизнь – жизнь тянется, как непонятный сон.
Но будет светлый миг… ударит гром в пустыне,
И молния светильник мой зажжет, -
И гордое чело поклонится святыне,
И правду вечную дух вечный обретет.

                Сомнения Якова Полонского проистекали из его интеллектуальной честности и сердечной искренности – поэт не хотел лицемерить, а жаждал – искренней, глубоко осознанной и выстраданной веры. Однажды, обуреваемый сомнением в бытии Бога и находясь в состоянии мучительных метаний между верой и неверием, Аполлон Григорьев, отличавшийся импульсивностью характером и смутностью философских и религиозных воззрений,  спросил Полонского – «ты сомневаешься?», на что поэт искренне ответил: «Да». По свидетельству Фета, в те дни Аполлон Григорьев «от самого отчаянного атеизма одним скачком переходил в крайний аскетизм и молился перед образами, налепляя и возжигая на всех пальцах по восковой свече». Страдая от тяжких сомнений и душевных метаний, пытаясь найти сочувствие и понимание в окружающих, он с замиранием сердца спросил Полонского – «И ты страдаешь?», на что Яков Петрович ответил ему – «Нет». Этот ответ поразил Аполлона Григорьева и привел его в состоянии негодования, отсюда его резкие слова: «Ну, так ты глуп!». Уязвленный таким высказыванием Яков Полонский впоследствии вспоминал, что был искренен и говорил правду – в то время сомнения его были не настолько глубоки и сознательны, чтобы доводить его до душераздирающего отчаяния, в котором гаснет всякий проблеск надежды. В самые горькие и страшные мгновения жизни, когда демон сомнения витал над его душой, находящейся в состоянии «мятежных дум» и «мучительных сомнений», поэт не утрачивал надежды и ждал «новых откровений» Божиих в искусстве, природе и жизни – он противопоставлял мрачной и зияющей пустоте неверия «новый храм» и святую веру в искусство, связанную со славными именами величайших гениев человечества – с именами Гомера, Данте и Шекспира:

И я сын времени, и я
Был на дороге бытия
Встречаем демоном сомненья;
И я, страдая, проклинал
И, отрицая Провиденье,
Как благодати ожидал
Последнего ожесточенья.
Мне было жаль волшебных снов,
Отрадных, детских упований
И мне завещанных преданий
От простодушных стариков.
Когда молитвенный мой храм
Лукавый демон опрокинул,
На жертву пагубным мечтам
Он одного меня покинул;
Я долго кликал: где же ты,
Мой искуситель? Дай хоть руку!
Из этой мрачной пустоты
Неси хоть в ад!

И вот, среди мятежных дум,
Среди мучительных сомнений
Установился шаткий ум
И жаждет новых откровений.
И если вновь, о демон мой,
Тебя нечаянно я встречу,
Я на привет холодный твой
Без содрогания отвечу.

Весь мир открыт моим очам,
Я снова горд, могуч, спокоен –
Пускай разрушен прежний храм.
О чем жалеть, когда построен
Другой – не на холме гробов,
Не из разбросанных обломков
Той ветхой храмины отцов,
Где стало тесно для потомков.
И как велик мой новый храм –
Нерукотворен купол вечный,
Где ночью путь проходит млечный,
Где ходит солнце по часам,
Где все живет, горит и дышит,
Где раздается вечный хор,
Который демон мой не слышит,
Который слышит Пифагор.
И, чу, в ответ на эти звуки
Встают…

Все Гении земного мира
И все, кому послушна лира,
Мой храм наполнили толпой;
Гомера, Данте и Шекспира
Я слышу голос вековой.
Теперь попробуй, демон мой,
Нарушить этот гимн святой,
Наполнить смрадом это зданье.
О нет! с могуществом своим,
Бессильный, уходи к другим,
И разбивай одни преданья –
Остатки форм без содержанья.

                В стихотворении «К демону» с его байроническими отзвуками лермотовской лиры на месте разрушенного в душе поэта «молитвенного храма» – образа христианской веры – восстает новый храм и романтический культ гениальности, выраженный в именах Гомера, Данте и Шекспира. В свой «мятежный» и «строгий» XIX век – век рефлексии и сомнений, Яков Полонский высоко держал знамя эстетического и нравственного идеализма и не мог принять материалистических идей, распространяющихся как в западном мире, так и в самой России. Понимая ограниченность эмпиризма и рационализма, которые не в силах постичь сущность вещей и ответить на вековечные и проклятые философские вопросы, поэт никогда не прельщался ни позитивизмом, враждебным всякой религиозной вере и метафизике, ни философией Гегеля, представляющей собой апофеоз рационального мышления. Ознакомившись с идеями известного немецкого мыслителя Людвига Фейербаха, утверждавшего, что не Бог создал людей, а люди выдумали богов по образу и подобию своему, Полонский признавался, что его идеалистической натуре чужд атеизм: «Атеизм никак не гармонирует с моей натурой, но ум его признает… Быть может, люди нового поколения и в сфере полнейшего неверия сумеют совершенно акклиматизироваться и отрастить крылья – не знаю. Говорю о себе – до сих пор я был идеалистом». Идеалистом по умонастроению и самому складу своей романтической души Полонский останется до последнего своего вздоха. Признавая умом право атеизма на существование – существуют люди, которые не верят в Бога и хотят объяснить миропорядок и всю историю человечества без самой идеи Творца неба и земли, поэт не принимал атеистического мировоззрения. Как убежденный идеалист и христианин по вере своей, Полонский не принимал узко рациональное и позитивистское понимание мира, утилитарную мораль и попытки рационально постичь искусство и веру, равно как и стремление освободить Богопочитание от внешних атрибутов церковности, которое поэт находил в религиозно-философских и  публицистических сочинениях Льва Толстого. Если рационалист и моралист по складу ума своего Л.Н. Толстой хотел «религии без обрядов и таинств» – даже не столько религии в истинном смысле этого слова, а скорее нового этического учения и новой метафизики на позитивной подкладке, чуждой всему мистическому, то Полонский глубокомысленно пояснял, что отделить христианскую веру от Церкви невозможно. Защищая поэзию и живопись от рационалистических нападок Льва Толстого, поэт возвещал, что искусство обладает великой силой воздействия на умы и сердца людей, какой не обладает «никакое нравоучение». При всем своем глубоком уважении к Льву Толстому как великому писателю, Полонский не разделял его философских воззрений и писал: «Как великий художник граф Толстой имеет полное право внушать нам веру в действительность им выведенных на сцену типов, но, выходя на арену проповедника и утописта, напрасно думает граф, что он один владеет Истиной». Размышляя о «народной вере» русского народа, в которой богооткровенные истины христианства причудливо переплелись с мифологическими представлениями и языческими поверьями, Полонский пояснял, что это – «ребяческая вера» детского ума, который не развился еще настолько, чтобы принять более возвышенную веру в Бога. Критикуя религиозное миросозерцание поэта, Айхенвальд утверждал, что смирение Полонского и его лирика – «не дышали молитвенностью истинного, религиозного отречения. Он исповедовал, что жизнь без Христа – случайный сон; но его скудная вера не отрастила себе крыльев». Слова о том, что лирика Полонского не дышала молитвенностью, а его вера была бескрылой – не соответствуют действительности. С детских лет Полонский отличался глубокой религиозностью и имел опыт молитвенной жизни. Набожная мать часто брала его на богослужение в храм и в дом к бабушке – Александры Богдановны Кафтыревой, где говели и свершались богослужения. По воспоминаниям поэта «говенья проходило в доме Кафтыревых. Там свершались все службы, кроме обеден». Еще не освоив грамоту, Полонский помнил наизусть главные православные молитвы и истово молился, когда его брат тяжело заболел. Вера будущего поэта была так сильна и горяча, что когда умерла его мать, то он надеялся воскресить ее молитвой. Глубокая, искренняя и сознательная религиозная вера Полонского, его устремленность к Божественному и убежденность в том, что человек принадлежит двум мирам – материальному и духовному, нашли отражение в великолепном и трогательном стихотворении «Ангел» – драгоценной жемчужине религиозной лирики:

Любил я тихий свет лампады золотой,
Благоговейное вокруг нее молчанье,
И, тайного исполнен ожиданья,
Как часто я, откинув полог свой,
Не спал, на мягкий пух облокотясь рукою,
И думал: в эту ночь Хранитель-Ангел мой
Придет ли в тишине беседовать со мною?..
И мнилось мне: на ложе, близ меня,
В сиянье трепетном лампадного огня,
В бледно-серебряном сидел он одеянье…
И тихо, шепотом я поверял ему
И мысли, детскому доступные уму,
И сердцу детскому доступные желанья.
Мне сладок был покой в его лучах.
Я весь проникнут был Божественною силой.
С улыбкою на пламенных устах,
Задумчиво внимал мне светлокрылый;
Но очи кроткие его глядели вдаль,
Они грядущее в душе моей читали,
И отражалась в них какая-то печаль…
И Ангел говорил: «Дитя, тебя мне жаль!
Дитя, поймешь ли ты слова моей печали?»
Душой младенческой я их не понимал,
Края одежд его ловил и целовал,
И слезы радости в очах моих сверкали.

                С наибольшей силой религиозная вера Якова Полонского выразилась в стихотворении «Бэда-проповедник», излагающем благочестивую легенду о святом, который по преданию ослеп и просил ученика отвести его к людям, чтобы проповедовать о Христе распятом и воскресшем, но ученик привел его на берег моря, где слепец долго читал проповедь волнам, а когда завершил ее, то сами волны по Божьему велению ответили ему – «Аминь!». В стихотворении Полонского сохраняется главная идея благочестивого предания – природа отвечает на проповедь Бэды, но сюжет легенды о святом несколько изменяется – во-первых, вместо ученика возникает фигура мальчика, обманувшего святого проповедника, чтобы отдохнуть и поесть ягод, а во-вторых, в стихотворении Полонского Бэде отвечают не морские волны, а камни, что отсылает к словам Христа о том, что если ученики Его замолчат и не будут славить Бога, то сами камни возопиют к небесам, и еще более усиливает смысл произведения – даже бездушные камни откликнулись на пламенную проповедь святого, простирающего дрожащие руки к небу – на возвышенную и вдохновенную речь о Сыне Божием, распятом за наши грехи:

Был вечер; в одежде, измятой ветрами,
Пустынной тропою шел Бэда слепой;
На мальчика он опирался рукой,
По камням ступая босыми ногами, -
И было все глухо и дико кругом,
Одни только сосны росли вековые,
Одни только скалы торчали седые,
Косматым и влажным одетые мхом.
Но мальчик устал; ягод свежих отведать,
Иль просто слепца он хотел обмануть:
«Старик! – он сказал, - я пойду отдохнуть;
А ты, если хочешь, начни проповедать:
С вершин увидали тебя пастухи...
Какие-то старцы стоят на дороге...
Вон жены с детьми! говори им о Боге,
О Сыне, распятом за наши грехи».
И старца лицо просияло мгновенно;
Как ключ, пробивающий каменный слой,
Из уст его бледных живою волной
Высокая речь потекла вдохновенно –
Без веры таких не бывает речей!..
Казалось – слепцу в славе небо являлось;
Дрожащая к небу рука поднималась,
И слезы текли из потухших очей.
Но вот уж сгорела заря золотая
И месяца бледный луч в горы проник,
В ущелье повеяла сырость ночная,
И вот, проповедуя, слышит старик –
Зовет его мальчик, смеясь и толкая:
«Довольно!.. пойдем!.. Никого уже нет!»
Замолк грустно старец, главой поникая.
Но только замолк он – от края до края:
«Аминь!» – ему грянули камни в ответ.

                Мелодичность и задушевность, таинственность и исповедальность – вот характерные черты лирической поэзии Якова Полонского, черпающего мудрость и вдохновение в самой жизни, в любви и природе. По своему призванию он – утонченный лирик с поющим сердцем – «мое сердце – родник, моя песня – волна»; друг и единомышленник Афанасия Фета, Ивана Тургенева и Аполлона Майкова, поэт романтик до глубины души и рыцарь человечности – Дон Кихот русской поэзии и автор берущих за душу романсов. Лучшие стихи Полонского – «Ангел», «Лунный свет», «Кассандра»,  «Вечерний звон» и «Последний вздох» – не могут не взволновать эстетически отзывчивую душу и не всколыхнуть сердце лирическим волнением. Когда А.А. Фет прочел стихотворение «Последний вздох», то потрясенный лирической силой этого шедевра целую ночь не мог заснуть. По справедливому замечанию Е. Ермиловой, «среди поэтов конца XIX века, с их духовным и стилевым разладом, Полонский занимает особое место – в его лирике воплотилось то лучшее, что для поэзии XIX век: неразложимая цельность и глубина содержания, свобода и естественность выражения, благородство и прямодушие, твердая ясность идеала». В понимании Полонского творчество есть своеобразная аскеза – трудиться над стихом означает совершенствовать свою душу, возвышать ее чувства и оттачивать мысль, овладевать музыкой слова и его красками. Совершенствование души – основа творчества. Размышляя о том, что означает доводить лирическое стихотворение до изящества и художественного совершенства, поэт утверждал, что это означает – «доводить до возможного в человеческой природе изящества свое собственное чувство». В лирических стихах Полонского редко встретишь грациозность гения Пушкина и титаническую мощь Лермонтова, но его дар – касаться музыкой слова сердец людей и смягчать их, развеивать горе и утешать скорбящих каким-то задушевным сочувствием, какой-то чистой человечностью, так трепетно звучащей в его строках. Однажды Иван Тургенев очень метко и проницательно сказал Полонскому: «Ты по преимуществу лирик, с неподдельной, более сказочной, чем фантастической жилкой». В поэзии Полонского действительность причудливо переплетается с фантастическими грезами, воспоминаниями и мечтами, природа полна тайн и чудес, а сам он предстает как поэт грез, выражающий в стихах тревоги своего духа и сердца, свои сокровенные думы и лирическое волнение, всю горечь пережитых драм и все волшебное очарование своих светлых мечтаний. Будучи поэтом грез и фантастическим реалистом, Полонский был убежденным правдолюбцем и как-то сказал: «Искать идеального нельзя помимо правды». Самые проницательные из современников поэта понимали, что так красиво и сердечно как в его самых лучших лирических стихах русская поэзия не звучала со времен Пушкина и Лермонтова. Звуками своей поэтической арфы, звучащими как звон вечернего колокола, Полонский умел касаться самых сокровенных струн человеческой души и погружать ее в мир тайных грез и тихих дум, овеянных какой-то несказанной и едва выразимой грустью:

Вечерний звон... не жди рассвета;
Но и в туманах декабря
Порой мне шлет улыбку лета
Похолодевшая заря...

На все призывы без ответа
Уходишь ты, мой серый день!
Один закат не без привета...
И не без смысла – эта тень...

Вечерний звон – душа поэта,
Благослови ты этот звон, -
Он не похож на крики света,
Спугнувшего мой лучший сон.

Вечерний звон, и в отдаленье.
Сквозь гул тревоги городской,
Ты мне пророчишь вдохновенье,
Или – могилу и покой?..

Но жизнь и смерти призрак – миру
О чем-то вечном говорят,
И как ни громко пой ты, - лиру
Колокола перезвонят.

Без них, быть может, даже гений
Людьми забудется, как сон, -
И будет мир иных явлений,
Иных торжеств и похорон.