Встреча с женщиной с кошачьими глазами

В полумраке комнаты, где тени от штор сплетаются в причудливые узоры на паркете, она сидит в кресле. Ева не слышала, как она вошла — кошки всегда появляются из неоткуда.
Её глаза горят в темноте двумя зелёными углями. Это не метафора и не красивый эпитет. В её радужках действительно пляшет дикий огонь, вертикальные зрачки сужены до иголок, фокусируясь только на Еве. Это женщина по имени Лили.
Она одета во что-то тёмное, струящееся, но Ева не может разглядеть ткань — ее взгляд прикован к её лицу. Кожа кажется фарфоровой, но под ней угадывается сталь мышц хищника. Она красива той самой первобытной красотой, которая пугает мужчин и завораживает женщин. Той красотой, за которую Еву всю жизнь хотели либо купить, либо сломать.
— Ты забыла дорогу ко мне, — говорит она, и её голос звучит как шелест сухих листьев и скрежет когтей по стеклу одновременно. — Ты заперла меня в чулане своего «хорошего воспитания». Накормила стыдом, который тебе насыпала твоя мать.
Ева хочет ответить, что это неправда, что она помнит  о своей природе, но горло перехватывает спазмом той самой детской боли: «Я хочу к маме!». Только мамы никогда нет. Есть лишь уставшая, депрессивная фигура, передающая свой контейнер ярости дальше по цепочке.
Лили подается вперед. От неё пахнет озоном после грозы и чем-то пряным, восточным.
— Посмотри на себя, — приказывает она мягко, но так, что невозможно ослушаться. — Ты пытаешься быть удобной. Для мужчин, для дочери, для призраков твоей семьи. Ты заботилась о красоте и уме, потому что думала, что это твой капитал. Но ты использовала их как щит или приманку. А они должны быть твоим оружием и твоим домом.
Еве становится трудно дышать. Сейчас,  правда, трудно заботиться об этом. После вчерашнего срыва, после сериала, вскрывшего старые раны, зеркало отражает серую тень.
— Не бросай меня, — вдруг меняется интонация Лили. Из повелительной женщины,  она становится уязвимой, почти детским стоном того самого внутреннего ребёнка. Её горящие кошачьи глаза наполняются влагой, но слезы не текут по щекам — они вспыхивают и испаряются от жара её внутренней силы. — Позаботься о моей красоте. И о моём уме. Ум женщины в тоталитарном мире — это бунт. Красота свободной женщины — это территория, куда вход запрещен без приглашения.
Ева опускается  перед ней на колени. Её руки дрожат.
— Как? —шепчет она— Мама заставила меня сделать аборт, а потом выдала замуж за этого человека. Назвала меня разгульной женщиной за то, что я создала жизнь. Моя дочь смотрит на меня глазами бабушки. Где здесь место для тебя?
Лили улыбается, обнажая острые белые зубы.
— Место для меня там, где заканчивается страх. Ты искала природную идентичность снаружи — в ролях актрисы, учительницы, хорошей жены. Но природа внутри.
Она протягивает руку, и Ева инстинктивно зажмуривается, ожидая удара или холодного касания смерти. Но её пальцы теплые. Она касается моего лба.
— Секрет прост, дитя хаоса, — мурлычет она. — Женщина-кошка гуляет сама по себе не потому, что одинока. А потому, что её прайд — это она сама. Ей не нужно разрешение матери, чтобы выйти замуж. Ей не нужно одобрение мужа, чтобы купить не те продукты. Ей не нужно согласие общества, чтобы использовать свой ум.
Она отстраняется, снова становясь величественной и опасной.
— ты живая! Не важно сколько тебе сейчас лет. — продолжает Лили , глядя сквозь время.
–Волосы коротко стрижены, на пальцах тяжелые серебряные кольца. Ты сидишь в плетеном кресле на веранде дома у моря. Любовь давно стала просто добрым воспоминанием,  дочь живет свою жизнь. А ты... ты смотришь на закат теми же горящими глазами. Потому что ты не предала меня сейчас. Ты выбрала стать актрисой собственной жизни, а не чужой пьесы. Учительницей — но не послушной бабушкиной копией, а той, кто учит свободе.
Её образ начинает таять, растворяться в утреннем свете, пробивающемся сквозь шторы.
— Заботься обо мне, — эхом раздается её голос уже отовсюду и ниоткуда. — Гладь мою шерсть против роста. Царапайся, когда нарушают границы. Пей сливки собственного удовольствия первой, а остатки отдавай другим. Если захочешь.
Ева открывает глаза. Она одна в комнате. Но тяжесть в груди немного отступила. Внутри, в районе солнечного сплетения, поселилось теплое, вибрирующее чувство. Словно там свернулась клубком большая, сытая и очень довольная кошка, которая знает все секреты выживания и умеет гулять сама по себе даже в клетке.