Еврейский вопрос в окопах Сталинграда

               Светлой памяти Соломона Моисеевича Альтшулера посвящаю

     Как только я вспоминаю о событиях Великой Отечественной войны, а поводов бывает много,  последний возник 22 июня 2026 года, то сразу становится не по себе.  Ведь прошло уже 85 лет с начала этой бойни. И те, кто в этот день и год родился уже глубокие старики. А я ещё старее. Мне было 5,5  лет. Неожиданно в этот день  22 июня 2026 года я спросил себя: «Кто имеет право писать про Отечественную войну?»   и не смог ответить.  Стал размышлять. Конечно, право описывать эпизоды войны имеет тот, кто в ней участвовал на фронте, в тылу врага, жители оккупированных городов и сёл.  На мой  твёрдый взгляд эти люди  должны говорить правду и только о том,  что сами видели и в чём участвовали, что  слышали, будучи уверенными, что это чистая правда, а не приукрашенное враньё.      И тут я спохватился. А не  было ли  в том, что я написал про войну, какого-то  искажения?
       Надо сказать, что писательством  я занялся на  исходе активной  творческой жизни, когда научные труды перестали меня занимать.  Попробовал вспомнить всё, что написано на тему войны. И к моему удовлетворению выяснил, что только одно моё сочинение под названием «Победители» -  плод моей фантазии. Но и то, персонажи его не выдуманные, а вот их действия описаны  мной более подробно и красочно, чем реальные участники тех событий поведали о них.  Интересоваться событиями прошедшей войны я начал  ещё учась в школе, поскольку рядом со мной жили настоящие фронтовики,  бывшие партизаны и даже мои ровесники, пережившие блокаду  у озера Полик, под городом Борисовым в Беларуси.  Уже тогда  я видел, как неохотно эти мужественные люди вспоминают пережитое. И только подвыпив, они развязывали языки.  Но, быстро спохватывались и умолкали. 
       Учась  в институте,  я познакомился с отцом однокурсника, высоким, голубоглазым, кудрявым красавцем  Петром Ивановичем Новосёловым,  боевым лётчиком-штурмовиком подполковником в отставке. И от него впервые услышал такое… что сначала и не поверил.  Правда, через несколько дней после нашей беседы он мне сказал: «Я тебе в подпитии много чего наговорил, ты уж, пожалуйста, не болтай об этом». На дворе был 1957 год.  В стране правил Никита Хрущёв.  Я просьбу Петра Ивановича выполнил. И изложил  его рассказ несколько десятилетий спустя, когда он давно упокоился.
        Многие сюжеты  о  прошедшей войне я почерпнул  в период, когда часто лежал в госпиталях и больницах. Здесь ветераны уже преклонного возраста были более откровенны. Но всё равно до конца всей жуткой правды не говорили, боялись.   
      А вот вчера в Ютубе мне попался сюжет, в котором один толковый мужичок рассказывал о трагедии, случившейся с Астафьевым. Кто-кто, а уж Виктор  Астафьев предельно правдиво описывал войну. Но, под конец жизни был оклеветан за то, что якобы стал заядлым антисемитом. В этом ролике,  на мой взгляд, правдиво сказано,  не Астафьев виноват, что в его рассказах про войну отсутствуют евреи. Их из его повестей усердно выковыривали всякие редакторы.  А евреи, не разобравшись, обвинили Виктора  Петровича Астафьева. А ведь он спасся благодаря одному еврею, который вытащил его тяжелораненого с поля боя. И ни одна сволочная морда редактора не позволила написать настоящую фамилию того, кто его спас.
       Правду о войне  пытались донести до нас   Виктор Некрасов,  Василь Быков, и даже Борис Полевой и Константин Симонов.  Но эта правда была тоже приглажена. Нет сомнения, что до конца правду им не дали сказать те же  советские идеологи.
    В постперестроечное  время появилось много правдивых  авторов, но вскоре и им  стали закрывать рты.
  Даже в этих произведениях никто не осмелился прямо сказать, что среди  воевавших евреев было больше Героев Советского Союза, чем среди   других наций.
   При мыслях обо всём этом, меня как огнём обожгло. Я же знаю одного еврея-героя ВОВ. И даже вспомнил о двух эпизодах, о которых он мне  вкратце рассказал, когда я прицепился к нему с вопросом, за что он получил  два ордена Красной Звезды.  И я твёрдо решил о нём написать.
        Соломон Моисеевич Альтшулер – отец моего лучшего друга Борьки, с которым я прошёл от четвёртого до десятого класса и  с которым  я общаюсь до сих пор, хотя он и живёт в Чикаго.  Как я, так и  он был шалопаем, что странно для еврея и особенно обидно для его родителей.   Где-то с 8 класса мы с Борькой увлеклись футболом. Играли в команде стеклозавода, он нападающим, а я полузащитником. Борька играл гораздо лучше меня. Ему и доставалось больше всяких травм.  Однажды его так подковали, что его пришлось чуть ли не на руках тащить домой. Там я впервые познакомился  с его мамой.  С его старшей сестрой Лилей я был знаком по школе.   Мы с Анной Ефимовной  кое-как обработали его раны, она всё время причитала: «В кого это ты у нас пошёл?»  А потом напоила меня чаем с вкусными  печенюшками.
         С того дня я стал часто бывать у них. Жили они в просторном деревянном доме рядом с гончарным цехом.  Отца его Соломона Моисеевича я увидел немного позже. Он появлялся дома только под вечер, поскольку работал в деревне Новосёлки директором школы.   Невысокого росточка, весом не больше 55-60 кг,  темноволосый, сероглазый,  в скромном аккуратном костюме.   Взгляд у него был острый, проницательный, как будто он про тебя сразу узнавал всё. Я ещё тогда подумал: «Как это Борька может отцу врать?»
        В один из вечеров, когда их семья была в сборе,  вспоминали и живо обсуждали ситуацию, сложившуюся вокруг их дома.   Когда   Анна Ефимовна с детьми  были в эвакуации, а Соломон Моисеевич был на фронте, дом заняли местные жители. И не хотели добровольно отдать  его хозяевам, заявляя, что если бы не они, то дом бы разграбили.   А у этой еврейской семьи неподалёку от Борисова в логу фашисты расстреляли всех родственников только за то, что они евреи.   Теперь там стоит обелиск.   
       Когда я узнал об этом, то спросил у мамы, за что немцы евреев уничтожали.  Она сказала: «За то, что они евреи».  И не стала вдаваться в подробности, ей этот вопрос был неприятен.  Меня это обстоятельство крепко зацепило.  За что вдруг немцы так жестоко обошлись с этой нацией? И вот уже сегодня, когда мне 90 лет, я многое узнал о жизни евреев в  царской России, в СССР, в Америке и предвоенной Германии,  пришёл к выводу, что евреи  царям, фашистам и советским руководителям часто  давали повод  для репрессий, хотя причина их преследования кроется в другом. 
        Но, вернёмся на  70 лет назад.  В один из зимних вечеров я оказался опять в доме Альтшулеров. Неожиданно для себя услышал следующее, произнесённое Соломоном Моисеевичем: «Витя, ты вроде бы разбираешься в радиоделе?» Я скромно ответил: «Немного разбираюсь. Мы недавно закончили радиофикацию нашей школы».  – «А мой сын в этом участвовал?»  - «Да. Борька был на подхвате».  – «У меня приёмник «Пионер» перестал работать. Может, посмотришь?»  В ту пору я разбирался только в детекторных приёмниках, но ответил: «Могу посмотреть». Мы с Борькой перетащили приёмник из спальни в столовую. А Соломон Моисеевич уселся напротив с газетой «Правда» в руках.  Приёмник я, конечно, не починил, но с апломбом заявил, что одну лампу надо менять, применив слово  «эмиссия».   Соломон Моисеевич огорчился и сказал: «Будем искать». И тут я его спросил: «Борька мне сказал, что Вы награждены двумя боевыми орденами Красной звезды.  Мне интересно, за что Вы их получили, как Вы воевали. Может,  расскажете? Мой отчим, Василий Васильевич кое-что мне про войну  говорил».  Он задумался, отложил газету в сторону и впервые я услышал: «Настоящую правду про войну ещё никто не рассказал. Да её и нельзя рассказывать. А ордена я получил за два эпизода». И он их кратко-кратко мне изложил. По его настроению я понял, что для него этот разговор  мучителен. И больше я к нему с этими вопросами никогда не приставал.
        Теперь я попытаюсь реконструировать его рассказ, так как  я его понял.  Представьте себе конец лета 1942 года.  Идёт битва за Сталинград.  Кое-где немцы уже зацепились за тракторный завод. Они рвутся к Волге.  Если  захватят Сталинград, то страна лишится нефти. А воевать без горючего наша армия не сможет. Это понимал не только Сталин, но и самый простой солдат и рабочий на заводе.  Армию Чуйкова, оборонявшую Сталинград,  снабжали из-за Волги боеприпасами, оружием, продовольствием. И пополняли  живой силой. Немцы всячески старались  перекрыть это снабжение. Самолёты непрерывно бомбили Левобережье и охотились за баржами и плавсредствами, которые курсировали между берегами.
      Теперь представьте такую картину. Между тракторным заводом и жилым массивом города, который превращён в груды развалин немецкой авиацией, проходит дорога.  На отдельных участках она контролируется нашими войсками, а на других - фашистами. А внутри разбитого жилого массива на расстоянии  около 100 м друг от друга стоят два массивных двухэтажных корпуса. Окнами они смотрят друг на друга. Построены, видимо,  ещё до революции, поскольку толщина их стен почти метровая. В ближнем к Волге здании засели наши бойцы, а  в противоположном - фашисты. У них два пулемёта, снайпер и рупор, по которому они нашим бойцам постоянно предлагают сдаться, суля сохранение жизни и кормёжку. И подкрепляют свои поганые речи короткими пулемётными очередями. Между домами стоит подбитый немецкий лёгкий танк. 
       В нашем корпусе 12 бойцов во главе с сержантом. Единственным более-менее безопасным местом, где нет окна, является закуток справа.  Там они все и сгрудились. На вооружении трёхлинейки, два ПТР и гранаты. Уже несколько дней они питаются только сухарями, и те на исходе. И страдают от жажды.  Сержант строго следит за потреблением воды, выдаёт каждому по утрам по полкружки.  К ним раза два в неделю кто-то приползает по развалинам от дороги  и приносит воду и еду.
     Дело в том, что бывший небольшой школьный стадион с тыльной стороны этого здания, немцы постоянно поливают из миномёта. Два связиста, которые пытались провести телефонный провод, были тяжело ранены. А провод уже трижды минами перебивали. Немцы не гнушались и ночью поливать минами эту площадку. Их снайпер заставлял наших бойцов передвигаться ползком  только вдоль стены под окнами.
      Ранним утром вдруг один из бойцов шустрый бурят Коля спустился на первый этаж по нужде, приволок за собой нового бойца. А бойцом оказался политрук, щупленький старший лейтенант. Расположившись сидя на полу рядом с сержантом, он заявил, что направлен к ним для выяснения обстановки и политбесед. Он, оказывается, принёс с собой две тяжёлые  батареи. А за пазухой у него было несколько газет.  Увидев газеты, тот же самый Коля шепнул сержанту: «Лучше бы этот жидёнок принёс  махорки вместо  батарей. Газеты хотя бы для курева сгодятся».  Сержант Поляков рослый основательный мужик лет сорока осадил Колю: «Ты не шибко тут распаляйся. Он как -никак офицер. Хотя точно еврейского происхождения». У сержанта на левой руке ниже локтя рука была забинтована. Повязка загрязнилась и пропиталась кровью.   – «Что у Вас с рукой?» -спросил офицер.  – «Да, ерунда. Пуля срикошетила, разворотила  мякоть. Лечусь дедовским методом - мочой промываю. Рана вроде не гноится».  Лейтенанта от этих слов передёрнуло.   – «А где корректировщик, для которого я батареи принёс?»  - «А ты когда поднимался к нам, видел двоих внизу?»- спросил Поляков,- сегодня ночью мы их захороним. Я уже присмотрел свежую воронку во дворе».  Политрук подумал про себя: Вот почему связь с корректировщиком оборвалась. Комбат решил, что батареи  у рации сдохли, потому и нет связи. Тут надо пояснить. Корректировщик, ефрейтор Ефимов, был направлен сюда  чтобы  засечь расположение батарей многоствольных немецких миномётов, которые постоянно прицельно  били по переправе.  Их  огонь корректировала «рама» (самолёт-разведчик), висевшая над Волгой. Наши артиллеристы, находившиеся на левом берегу, многократно пытались подавить эти батареи, но толку не было. Бить приходилось по площадям, а не по конкретным координатам.  Некоторые наши  снаряды прилетали  и сюда.  Потому-то и был направлен ефрейтор с рацией, чтобы разведать координаты немецких батарей. 
       - «Так что случилось с ефрейтором?» - спросил  старший лейтенант.  – «Снайпер его подстрелил»- буркнул Поляков.  – «А где рация?»  - «Вон,  в углу валяется». В это время раздалась пулемётная очередь, пули пробили тумбочки и шкафы у  противоположной стены, покрошили кирпичи.  Минуту спустя из соседнего дома раздался голос, усиленный динамиком: «Рус, сдавайся! Гарантируем жизнь и гуманное обращение».  Кто-то из солдат подполз к окну, поднял ПТР и   высунул его в окно.  – «Сейчас будет концерт, - закричал Колька, - ты, Иван, только не высовывайся»,- крикнул он бойцу.  Опять раздалась пулемётная очередь, покрошившая  стену. – «Отставить»,- крикнул Поляков Ивану. Тот положил ружьё и пополз в закуток.  – «Вот так мы и веселимся».
         Старший лейтенант взял рацию, стал её рассматривать и сказал: «Нам в училище  всего один раз показали и объяснили, как пользоваться. Но, я ничего не запомнил. Буду пробовать». Он подсоединил новые батареи, больше часа провозился с рацией. Потом честно признался, что ничего  не получается.  Коля-бурят пытался ему помочь, но безрезультатно.  Поляков распределил  оставшуюся провизию бойцам, одинаковые порции, в том числе себе и старлею.  Они быстро расправились с едой.  – «Сергей Иванович,- обратился  политрук к Полякову,- объясните мне, где расположены пулемётные гнёзда у немцев. Пытались ли вы уничтожить их своим огнём?»  Тот пояснил: «Эти пулемёты стоят в крайних окнах  и слева, и справа. Мы-то для них никакой опасности не представляем. Они стерегут фланги. А мы у них как бельмо на глазу».  – «Так вы пробовали их подавить или нет?»  - «Конечно, пробовали. И потеряли троих ребят. Всех снял снайпер. Пробовали и ночью. Но, как говорится,  из этого роя не вышло, ни  … Днём, чтобы прицельно стрельнуть хоть из винтовки, хоть с ПТРа надо высунуться из окна, и попадаешь на мушку снайпера. А ночью куда стрелять? Темнота сплошная. Они, твари, по ночам пуляют по нам из ракетниц. Пару раз попали в окна, надеялись, что пожар будет. Но и у них из этого роя не вышло ничего».  В разговор вмешался ещё один боец: «Товарищ сержант, разрешите обратиться к товарищу политруку». Это был немолодой  солдат явно украинец.  Говор его это подтверждал.  – «Чего ты хочешь, Тарас?» - «Есть у меня задумка. Этого снайпера и пулемётчиков можно хитростью взять.  Для этого всё у нас есть, кроме мощной лампочки».  – «Кончай ты дурью маяться»- возмутился  сержант, - опять нескольких ребят погубить  можем. И где я тебе эту лампочку найду?». – «Погодите-погодите, Сергей Иванович, пусть расскажет, это интересно».
       Все  солдаты  стали прислушиваться  к разговору.     Колька хитро заулыбался, видимо, он уже знал про затею Тараса.  – «В Вашей батарее сколько вольт?»- спросил Тарас.  – «А я не знаю, давайте посмотрим».  – «Нам нужно    выстрелить  ночью из винтовки в их сторону, не высовываясь из окна. Снайпер засечёт и выстрелит в ответ. А Колька на вспышку снайпера выстрелит из винтовки. У Кольки глаз острый, он стреляет метко и быстро». 
       Некоторое время все молчали. Потом сержант сказал: «Давай,  Тарас,  скажи, как ты это думаешь провернуть».  – «Вы, товарищ сержант, дайте сначала махорочки закурить. У меня уже второй день ни хрена нет». После перекура Тарас прямо на полу начертил  и объяснил: «На тумбочку посреди комнаты перед окном ставим кусок зеркала под углом, чтобы немцы видели вспышку. Эти гады должны отреагировать на неё, а Колька в крайнем окне с винтовкой  будет караулить  вспышку от ответного выстрела и  пульнёт в  неё».   – «А… Так вот для чего тебе нужна электрическая лампочка».  – «Погоди-ка, погоди-ка,- вступил в разговор политрук,-- помимо вспышки надо ещё и выстрел изобразить».   –  «Да  это проще пареной репы, из патрона вынимаем пулю, кто-то из ребят во время    вспышки  выстрелит холостым».   – «А вы знаете, товарищи бойцы,  в этом есть резон. Надо кого-то послать к нашим  за лампой. Заодно и за припасами».  Сержант поскрёб подбородок и сказал: «На круг получается так, из моего взвода  осталась вот эта горстка. Мы потеряли двух связистов, корректировщика и троих солдат. У меня не хватает совести приказать  идти почти на верную смерть. Только если кто-то вызовется добровольцем».
         И тут молоденький пацан, видимо, мобилизованный прямо  со школьной скамьи, Володька из Вологды выдал следующее: «А лампочка-то у нас под самым носом».  Все повернулись к нему. – «В подбитом танке есть же фары. Их ночью можно спокойно свинтить».  Все замокли от удивления. Так просто.  Минуту спустя сержант  спрашивает: «А какое  бортовое  напряжение в  этой колымаге?» Никто не знал.  Политрук  оживился и сказал: «В любом случае надо добыть эту фару и попробовать от батареи её зажечь. Если получится - хорошо. Не получится - будем дальше думать». На том и порешили.
       Порешить-то порешили, но,  по словам сержанта, в эту ночь  не получится,  безоблачно, полная луна.   Пока они  рассуждали,   стемнело.  И тут же появился  связной. Он приволок флягу воды, сухари,  консервы и записку для старшего лейтенанта.   В записке было написано: «Приказываю любой ценой добыть координаты миномётных батарей противника, обеспечить радиосвязь с подразделением».  Политрук передал записку сержанту и сказал: «Приказ есть приказ, надо выполнять».   Тот ответил: «Надо сначала попробовать убрать снайпера, а потом  подавить огонь пулемётов.  Давайте сделаем так.  Эту ночь  будем сидеть тихо.  А на следующую, если позволит погода, попробуем свинтить фару.   А  а уж тогда  испытаем твой телескоп, Тарас. Ещё не факт, клюнет ли на него снайпер.  Хлопцы,  отдыхать кроме часовых».    Все промолчали, соглашаясь.   Тут  возник связной: «А мне что делать?»  Политрук сказал: «Получишь  моё донесение и доставишь в  батальон».   Донесение гласило: «Ваш приказ буду выполнять лично, поскольку   корректировщик  погиб».   
   Как только  рассвело,  сержант раздал по полкружки воды, сухари и банку тушонки на четверых. Быстро расправились с едой, закурили.  Политрук начал с  описания фронтовой обстановки. –«Мы немцам обломали зубы под Москвой. Ленинград  отстояли, но он в блокаде пока.  На Кавказ  они тоже не прорвались. И вот теперь хотят захватить Сталинград.  Если мы не устоим на этом рубеже, то  война будет продолжаться ещё долго. И громадных жертв не избежать. У кого есть вопросы?»   Первым вопрос задал Сергей Иванович: «А это правда, что генерала Павлова расстреляли?» - «Правда, об этом было официально сообщено.  Его судили за потерю управления фронтом в начале  войны.  Хотя   его и его штаб Москва неоднократно предупреждала, что немцы готовят наступление, он не принял никаких мер».  – «Понятно,- как-то с ехидцей отметил сержант, - тогда у меня другой вопрос: почему не расстреляли Тимошенко?»  Все сразу встрепенулись от этого вопроса. Политрук даже как-то съёжился весь.  Но ответил: «Если я не ошибаюсь, то маршал Тимошенко сейчас в   ставке главнокомандующего. А за что это Вы на него так обозлились?»  - «А Вы знаете, что он натворил под Киевом?»  - «Я знаю, что там немцы окружили несколько наших дивизий» - «Эх, ты политрук. Там не несколько дивизий окружили, а несколько армий. Я сам в эту мясорубку попал. Но, наш комбат умный мужик приказал выбираться из окружения малыми группами и идти только ночами. Из нашей группы в 8 солдат до своих добрались только трое, шахтёр из Кузбасса, учитель из Подмосковья и я.  И как нас начали мутузить особисты. Шахтёр не выдержал и заехал по роже лейтенанту. Ну, трибунал ему и припаял штрафбат.  Но, я тебе так, Соломон Моисеевич, скажу. Ты же после этой беседы обязан будешь  про меня  доложить куда следует. Какие пакости я говорю. А не доложишь, так самого за шиворот потащут.  Тот же  Тарас донесёт». Тарас на эти слова смачно выматерился, а потом сказал: «Ты свой язык развязал, потому что знаешь, что живыми мы отсюда не выберемся. Потому и развязал. Да и этому еврейчику вряд ли что либо отсюда  удастся  донести». От этих слов   политрук встрепенулся и заявил: «Я вам клянусь памятью моих родных, которых немцы расстреляли только за то, что они евреи,   никаких доносов ни на кого и никогда я не напишу, если я даже останусь живым. Да, я коммунист, я верю товарищу Сталину и не думаю, что маршал Тимошенко предатель.  С Павловым там сложнее. Вероломство фашистов, скорее всего, причина того, что случилось  в июне 41 года. Давайте поговорим начистоту, у кого что наболело. И это останется между нами. Расскажите, Сергей Иванович, что под Киевом произошло».  – «Погоди, не спеши. Ты же скоро  к нашим пойдёшь, так надо в штаб передать  список нашей команды, медальоны  погибших». – «Я пойду только когда выполню полученный приказ.  И не факт, что останусь в живых.  Давайте спланируем ночную вылазку.  Я  в жизни не крутил ни болты, ни гайки.  Кто добровольно  пойдёт за фарой?»  Тот самый Володька  и вызвался, сказав: «Я - комсомолец. Вот мой комсомольский билет. В  школе  нас учили заводить  и  рулить на  полуторке, подтягивать крепления. Но один я не справлюсь».   Поднялась рука. – «Ну, что Спиридон?»- спросил сержант. Тот приподнялся и произнёс: «Рядовой Спиридон Иничкин. Мобилизовался из-под Ростова. Так я тракторист».  Все  одобрительно  зашептались.   – «Так. Команда добровольцев есть,  - заявил сержант,- ближе к 12 ночи  вы проберётесь к танку. Никаких ключей у нас нет. Есть только штыки. Свинтить фару вам не удастся. Надо будет разбить стекло. Как это бесшумно сделать, вы знаете. Тут вам штык и пригодится. Морды и руки надо смазать углём из костра.  Рядовые Миронов и Сироткин проверяют ПТР и, когда ребята  уйдут,  становятся под крайними окнами. Если немцы засекут их,    начнут стрелять, вы должны стрелять по вспышкам всего по разу. Не больше. И сразу прятаться.  Как,  старлей, подойдёт такой план?».  – «У Вас больше опыта, Вам виднее».
        – «Погодите, стратеги херовы,- вдруг приподнялся молчавший до этого, почти седой, с густыми усами грузный рядовой Яровой Максим Максимович,- ну, добудете вы эту фару.  На сколько вольт она рассчитана, вы не знаете, скольки  вольтовая батарея у вас, вы тоже не знаете. И не факт, что эта фара от батареи будет работать. А  эти два пацана будут рисковать своей головой. Вы хоть посмотрели,  какой вольтаж у батареи, которую принёс политрук?»  Вновь выволкли  эти батареи. Одна маленькая была на 9 вольт,  с другой не разобрались, но похоже она была  высоковольтная. Максим Максимович уверенно заявил, что у наших ЗИСов и полуторок  напряжение 6 вольт. А вот сколько у немецких танков, чёрт его знает. Но выхода-то нет, надо пробовать. На том и порешили.
        Тут начался обстрел наших батарей за Волгой.  Снаряды рвались и на стадионе, и за домом, где сидели немцы.  Все вжались в угол. Кто молился, а кто сидел и  думал: «Не дай Бог в нас попадёт».  Налёт закончился, и Максим Максимыч обратился к политруку с вопросом, который всех насторожил: « А  чё это вы, евреи, ополчились на царя?  И помогали большевичкам оторвать ему голову?»  Этот вопрос застал Соломона Моисеевича врасплох.   Немного подумав, он заявил: «А  откуда Вы родом, Максим Максимович?»  - «Я из под  Ростова, жил в станице. Но у нас евреев не было. А вот в соседней станице были. Мы-то все хлеб сеяли, скот держали, огородами занимались, а ваши в лавках сидели. А один  ростовщиком был. Правда,  умел чинить всякую всячину, начиная  с примусов и кончая часами. Лавочников во время погромов только грабили, а ростовщика этого прикончили».  – «А что с семьёй стало?»- спросил сержант. – «Так остальные евреи им помогали».
        Немного погодя, Соломон Моисеевич сказал: «Если бы цари не придумали  закон оседлости для евреев, то  можно было бы избежать конфликтов. А так любую глупость царских чиновников ставили в вину евреям. И власть периодически  натравливала простых людей  на евреев. Ей   было  выгодно, свалить на кого-то свои просчёты. Само собой разумеется, как только большевики взяли власть, своим декретом подтвердили решение Временного правительства об отмене черты оседлости.  И за это многие евреи, особенно молодёжь, конечно, стали помогать советской власти».   – «Так-то оно так, да не совсем. Я в 19 лет записался добровольцем в Красную Армию. Мы воевали с Деникиным. А кто у нас был главнокомандующий?  Троцкий  Лев Давыдович. Деникин нас крепко гнал тогда.  А тут приехал Троцкий, построил полк в  две шеренги и приказал каждого десятого вывести из строя. Я по счёту был седьмым. А 16 человек вывели из строя и на наших глазах расстреляли. После  этот жидюга произнёс пламенную речь и укатил на броневике. И что, я не буду им мстить за моих односельчан?»   - «А что же ты, если хочешь мстить, к немцам не переметнулся?» - зло спросил сержант. – «А вот гляжу я на этого Соломона и думаю, что не все жиды  поганые. А немцы для меня настоящие враги. Я родину защищаю. Но, ты, Соломон Моисеевич, имей ввиду, ещё придётся вашей нации кровью поумываться за то,  что вы с Дзержинским много  русского народа  погубили». – «А что с попами они творили, - вдруг встрепенулся ещё один худющий солдатик?» - «Мой дядька от голода помер в польском плену. Так знаменитый Тухачевский откомандовал»,- снова заговорил Максим Максимович.
    - «Так ему Сталин за это голову и свернул»,- произнёс кто-то из дальнего угла.
       - «Вот я, например, жил в Харьковской области. И в 30 году перенёс такую голодуху, что только один и остался в живых. А семья была из 7 человек. Сначала у нас всё выгребли подчистую, а потом поставили загранотряды, из деревни никого не выпускали.  Вся деревня  вымерла»- произнёс рыжий солдат  средних лет по кличке «Соловей», поскольку постоянно что-то напевал,- командовал-то отрядом русский, вроде, а комиссаром был еврей». – «Хлопцы!- воскликнул сержант,- если евреи в чём-то виноваты, так разбираться будем позже. А пока что враг вон он из окна не даёт выглянуть».   
   За всеми разговорами не заметили как стемнело. Сержант скомандовал: «Давайте собираться». Гремя ПТРами, парни расселись по углам у крайних окон. Володька и Спиридон спустились вниз  и должны были,  обогнув здание, подкрасться к танку и там залечь. Им повезло. Буквально полчаса спустя после их ухода разразилась гроза с ливнем. Вернулись они  быстро, промокнув до ниток. Но, то зачем ходили,  добыли.  Володя аккуратно вытащил из-за пазухи  маленькую лампочку с патроном, из которого торчали провода. Разводить  костёр не решились. Каждый поделился частью одежды. Общими усилиями их одели в сухое.       В темноте подключать лампочку к батарее не стали, решили дождаться утра. 
        Рано утром, как всем было уже привычно,  сержант разделил оставшуюся воду. При этом сказал, что если посыльного не будет, то кому-то вечером  придётся идти за провиантом и водой.  А потом обратился к политруку: «Ну, давай, политрук, командуй своими умельцами. Интересно же, что получится».  Спиридон, Володька и Соломон Моисеевич  с большой осторожностью стали соединять лампу с батареей. И к удивлению всех лампочка   вспыхнула.  И этот огонёк увидели все. Тут оживился Тарас и стал вместе с Соломоном, ползая по полу, перетаскивать тумбочки, устраивая «телескоп».  Они довольно долго возились,  спорили под каким углом ставить зеркало. В конце концов,  пришли к согласию. Тарас обратился к сержанту: «Мы закончили. Кто будет стрелять холостым патроном?»   - «А вон Мишка. У него карабин говённый, пусть  он вам  помогает. Он парень дисциплинированный будет делать всё, как прикажете».  Тарас поманил Мишку под окно и сказал: «Как только стемнеет,  ты с заряженным холостым патроном карабином садишься под самым окном и держишь палец на спусковом крючке. Я буду считать. На счёт три ты стреляешь     в  угол, а ты, Колька, из крайнего правого окна должен выстрелить на вспышку от немцев. Все всё поняли?»  Вмешался политрук: «Ребята, давайте ещё раз повторим. Задумка у  Тараса правильная. Вспышка лампочки отразится в зеркале.  Для фрицев в темноте это будет означать, что мы стреляем по их окнам. Если снайпер у них в засаде, он обязательно среагирует и влепит по зеркалу. Как только  вспышка там появится, Николай должен выстрелить  по этой вспышке и тут же залечь под окном. Мы с Тарасом будем управлять лампочкой.  Если нам удастся это провернуть и уничтожить снайпера, то немцы обязательно откроют огонь из пулемёта.  Мы переждём, а потом  повторим эту процедуру. Но,  во второй раз не Николай будет стрелять по вспышкам, а ПТРщики крайних окон оба. А теперь, ребята, перекурите, отдохните и ждите  команды». 
      Через полчаса все заняли свои места.  Тарас предупредил, что начинает отсчёт.  Одновременно со вспышкой лампы прозвучал выстрел. А со стороны немцев никакой реакции.   Все замерли в ожидании. Тарас тихо произнёс: «Тут одно из двух, либо снайпера нету, либо он зазевался.  Сейчас повторим. Мишка, заряжай холостым. Колька, ты готов?»   Опять отсчёт, опять вспышка и выстрел одновременно. И через мгновение зеркало разлетелось на мелкие кусочки. Раздался выстрел Кольки.  У немцев, похоже, начался переполох. Лучи карманных фонариков забегали по окнам. Потом немного стихло. И вдруг оба пулемёта стали поливать окна наших ребят длинными очередями. – «Обозлились, суки, - прошипел Тарас». – «Ты, Тарас, за выдумку, а ты, Николай, за меткий  выстрел будете представлены к награде», - произнёс политрук. – «Погоди, политрук, не сучи раньше времени ногами. Если всё так, как мы предполагаем, то фрицы шибко обозлены. Не зря же они  так  нас поливали из пулемётов»
       - «Стоп,- заявил политрук,- я предлагаю  повторить операцию.  ПТРщики подготовьтесь».    Опять вспышка, опять выстрел. Застрочили пулемёты, разбросав  второй «телескоп» Тараса на мелкие куски. Два выстрела ПТРов, и всё стихло.  Судя по всему, либо пулемёты выведены из строя, либо расчёты.  Вся команда отползла в угол к сержанту. А политрук ему сказал: «Готовь донесение в штаб. Я дополнительно напишу рапорт об успешной операции твоего отделения».  – «Слушай, политрук, - отозвался сержант,- награды - это,  конечно, хорошо. Только вот сможем ли мы их получить? Но, уж точно за всех ребят, которых немцы  тут положили, мы им, тварям, отмстили. А вот, глядя на тебя, я немного по-другому стал о евреях думать. Да и ребята  тебя зауважали». 
     - «Нам надо  подумать как выполнить полученный приказ. С рацией у нас ничего не получилось. Теперь только одно -рекогносцировка  на местности. Ты слышал сегодня ночью,  как они выли, стреляя по переправам?  Я решил так, в поиск пойдём вдвоём с Николаем.  У него опыт охотника и кошачье зрение.   Дождёмся подходящей погоды. Главное, чтобы не было луны.  А там, как повезёт». Сержант не возражал.
       Ближе к вечеру задождило.    Стало ясно, что в эту ночь  и надо выдвигаться.  Кто-то из солдат предложил им обмотать локти и  колени тряпками, чтобы  легче было ползти по развалинам.  – «Ты бы, Моисеич, погоны снял на всякий случай»,- сказал сержант.  – «Я в плен ни при каких обстоятельствах не сдамся»,- ответил политрук.
    Примерно в половине первого ночи политрук, у которого был планшет, ТТ и бинокль и Николай с наганом, сумкой от противогаза с сухарями, фляжкой воды и  упаковкой бинтов спустились вниз и исчезли в темноте.  Все слушали, не раздадутся ли выстрелы, не засекут ли их.  Но всё было тихо.
      Они двигались почти всю ночь и перед самым рассветом замаскировались на остатке стены разрушенного здания.  Дождь не прекращался. Они промокли насквозь.  Как только развиднелось,  перед ними предстала удивительная картина.  Огромное поле, видимо, бывший стадион, окружённый со всех сторон развалинами, было забито вперемешку батареями миномётов и зениток. Машины сновали туда-сюда. Было много солдат, которые, не опасаясь,  свободно  ходили.  – «Как же это ты, Коля  вывел  именно туда, куда надо?»  Николай ничего не ответил и протянул политруку сухарь. – «Если это стадион, то привязку по карте дадим точно.  А вдруг это не стадион? А ипподром?  Надо искать другие ориентиры». Политрук протянул  Коле  бинокль и сказал: «Посмотри вправо в самом дальнем углу. Я разглядеть не могу, но что-то там есть». Коля долго смотрел и, наконец,  сказал: «Так это вроде водокачка. Точно водокачка!»  - «Вот это здорово, – Молодец,- произнёс политрук, - запомни, она стоит на северо-востоке от этой площадки. Теперь давай искать ориентир слева». Они по очереди долго шарили биноклем, но ничего не нашли.  Вдруг над ними с рёвом пронёсся самолёт. Он сделал вираж, пошёл на посадку  левее площадки и скрылся за развалинами.  – «Так у них, подлюк, тут ещё и аэродром», - сказал Коля.  «Если мы нашим передадим, всё, что увидели, ориентир на водокачку, то наша  воздушная разведка  точно определит координаты».  Они ещё долго смотрели на немецкие позиции, но ничего нового не обнаружили, кроме небольшой тропинки среди развалин, по которой могла пройти лошадь или мотоцикл без коляски. – «По этой тропинке пешком мы могли бы вернуться часа за полтора»,- сказал Коля. – «И с большой вероятностью нарваться на немцев»,- закончил за него политрук.  – «Придётся  добираться на брюхе и ползти всю ночь»,- продолжил Коля.  Остаток дня они голодные дремали в своём укрытии. 
       Как только стемнело,  немецкие батареи ожили и стали стрелять залпами по переправе.  Вскоре и наши стали отвечать из-за Волги. Но снаряды ложились, не долетая до батареи на 200- 300 метров. Зато нашим героям  нельзя было поднять головы.  Как только немного стихла канонада, они двинулись  в путь.  Прошли и проползли метров 300, как рядом разорвался снаряд. Политрук вскрикнул, Коля обернулся и увидел, что на левом бедре старлея  расползается кровавое пятно.  Коля вернулся, достал бинты и произнёс: «Тебе, Моисеич, ещё повезло, кровь не хлещет. Сейчас я тебя перевяжу». Он разрезал штанину, перевязал рану и сказал: «Поссы  сверху бинтов, как делал сержант со своей раной. Правой ногой можешь двигать?». – «Могу. И левой могу, хотя и больно». Они промучились всю ночь, добираясь где ползком,  где волоком,  и под утро были на месте.
       Сержант встретил их  матом и спросил: «Как же тебя, политрук, угораздило». Тот бледный и осунувшийся промолвил: «Похоже, свои же меня подстрелили. Сергей Иванович, надо немедленно отправить посыльного с данными нашей разведки».  – «А что он им скажет?  Только ты на карте можешь показать координаты. А ты, Николай, можешь показать на карте?».  – «Не, я этому не обучен».  –«Тогда так. Сейчас мы тебя, политрук, перевяжем, чем сможем, и отправим  к нашим. А Тарас и Николай помогут тебе добраться».  Разведчиков накормили остатками сухарей, и они спустились вниз.  Риск отправиться днём в расположение своих частей  был велик, но другого  выхода не было.
       Сержант умело перебинтовал рану и троица подалась  к своим. К счастью, немцы в это утро не стреляли.
        Минут 15 спустя после ухода  троицы,  сержант произнёс: «Не жилец этот наш еврейчик, кость хотя и не перебита, но задета и крови он, видать,  много потерял».
     И всё же удача сопутствовала политруку. Они довольно быстро добрались до тракторного завода.  По телефону сообщили в штаб, что политрук тяжело ранен и срочно просит прийти к нему с картой. Но, какой-то лейтенант скомандовал: «Срочно несите его в бункер, в госпиталь».  А политрук уже терял сознание. Он периодически приходил  в себя  и твердил: «Дайте мне верстовку».  Наконец, прибежал майор с картой. Политрук рассматривал её, а потом пальцем показал точку: «Вот тут водокачка, левее её  немецкие батареи,  а за батареями  взлётная полоса. Наши  снаряды не долетали на 200-250 метров до цели».  Майор схватил карту и умчался.
      Через какое-то время из штаба дивизии прибежал старшина, разыскал Колю и Тараса,  которые в это время харчились на кухне, и отвёл их в штаб.  Мужик  в генеральских погонах  в  это время читал донесение сержанта и спросил солдат: «Кто из вас был в поиске?»  Колька вытянулся в струнку и доложил: «Рядовой Бадмаев  сопровождал старшего лейтенанта Альтшулера». – «Так вы же, хлопцы, герои. Всех представлю к наградам».
        Политрук тем временем, ещё не зная, что уже капитан, был оправлен на тот берег.  Там ему обработали рану, от гангрены политрука спас, видимо,  американский стрептоцид, который ему засыпали прямо в рану.    А потом   целую неделю  в санитарном поезде он   ехал на Урал. В Свердловском госпитале его ногу не позволил отрезать  пожилой  профессор  Ефим Маркович Зильберман из Киева. Постепенно пациент пошёл на поправку.
    Вскоре к нему приехали из города Асбеста, куда  были эвакуированы, его жена и дети, Лиля и Борька. Там случился курьёз.   Анна Ефимовна, зайдя в вестибюль госпиталя, видимо, была так взволнована, что, не разобравшись, обратилась  к скульптуре   Сталина  во весь рост  с   просьбой сказать в какой палате лежит её муж.  Публика, находившаяся в вестибюле, изрядно повеселилась.   
       При выписке из госпиталя Соломон Моисеевич  получил документ о первой группе инвалидности.  Но, ему предложили остаться работать в госпитале  заместителем главврача по политической части. Сразу после победы, он стал рассылать письма по адресам сержанта, Тараса и Николая. Но ни на одно  не получил ответа.  Политрук с грустью подумал, что, видимо, эти славные ребята не дожили до победы.  Скорее всего они там и погибли.
     Первый орден Красной звезды ему вручили ещё в госпитале, а второй он получил в 1947 году. Выяснить, какой орден за что, мне так и не удалось.
Расставался с госпиталем он уже в звании майора. Вся остальная жизнь его семьи связана с городом Борисовым.
    Мне запомнился такой эпизод. В зиму с 52 на 53 год, когда в Борисове  начали гореть еврейские дома, мы решили организовать ночные дежурства. Тогда я спросил Соломона Моисеевича: «Что происходит?»  Он горько усмехнулся: «Это происки врагов. Но, я догадываюсь, каких. Однако товарищ Сталин с ними разберётся». Видимо, он продолжал свято верить в  идеи коммунизма и непогрешимость товарища Сталина.  Но, товарищ Сталин не успел разобраться, помер.
       Покоится Соломон Моисеевич на еврейском кладбище Борисова рядом с женой, прожив  84  года. В этом скромном учителе трудно было  узнать разумного и  решительного политрука, героя войны.
        А вот судьба его дочери Лили и сына Бориса сложилась своеобразно. Оба окончили педагогический институт. Лиля,  выйдя замуж, воспитывала дочь и работала педагогом.  А Борька,  женившись на хорошо мне знакомой Нине, вырастил двух достойных сыновей.   
      И вот, что интересно. Они с Ниной работали в Старо-Борисовской школе-интернате. И когда Горбачёв предложил выбирать  руководителей коллективов, то   сотрудники школы выдвинули Бориса Соломоновича в директора, однако, какая-то руководящая скотина, вызвав его, предложила добровольно отказаться от этой должности. И мой друг закусил удила. 
     Как сейчас помню, ко мне  в  квартиру, только что полученную в Москве, ввалились Борька  с Ниной и сыном Женькой. Попрощаться. Они иммигрировали в Америку. Лиля тоже уехала в США всей семьёй.
     Пятнадцать лет спустя, Борька с Ниной и сыном Лёней, который не иммигрировал и жил в Москве,  приехали в   Борисов.  Мы с ними встретились, поскольку уже жили  в Минске. Крепко выпили, а под конец он мне сказал: «Представляешь, ни я, ни Нина ни дня не проработали на  Америку, но нам дали хорошую квартиру, приличное пособие, бесплатно лечат, подкидывают бесплатно некоторые продукты. Мы ни в чём не нуждаемся. А сюда всё равно всё время тянет».
    Заканчивая это повествование, я задумался. Ведь я был руководителем крупного института. У нас работало несколько евреев.  Все они почему-то, как инженеры, были на голову выше остальных. А Володя Лившиц, мой друг ещё с институтских лет, вообще,  стал выдающимся учёным. У меня теперь нет сомнения, что у еврейской нации, как ни у какой другой, явно выражены два полюса. Один примыкает к гениальности, другой к дурости. Но, среди дураков-евреев я не встречал прохвостов. 
  Кое-кому когда-то  в нашей стране придётся крепко покаяться перед евреями.  Но, и евреям следует задуматься. Всё ли в их поведении правильно.
 28.07.2026 г. Минск