Синяя правда

Худой.
Щуплый.
Куртка… не по сезону…
Стрижка… нарочито-короткая…
…Глаза.
Карие.
Неморгающие.
Привыкшие.
Привыкшие – видеть.
Видеть – всё.
Привыкшие быть. То открытыми. То закрытыми.
Щёки серые. До черепа.
Серость щёк – особенная.
Она -- от нездешнего, что в далёком городке, многолетнего незаходящего серого солнца.
Кисти рук -- тонкие… до скелета…
Синие. Синевой строгой.
Глаза…
Карие…
Привыкшие видеть всё…
На одном синем пальце -- перстень. Огромный. Металлического света. С печаткой витиеватой… чёрным по серому…
Сумка полупустая. С ремнём широким. На плече тощем.
Глаза – прямо, каре-прямо.
На окно. Перед ними.
С бокового, к концу автобуса, места.
Глаза -- привыкшие… каре-привыкшие…
Прямо.
Не моргая.
Ни на кого.
А здесь – и не на кого.
Никто здесь – в автобусе, в городе – ЖИЗНИ НЕ ВИДЕЛ.
…Знает.
К этой минуте.
Главное.
На какой остановке выйти… по какому адресу направиться…
Выйдет.
Дойдёт.
Позвонит.
А что там, за дверью, -- увидит.
Хотя видеть – тоже нечего. Всё, наверняка, то же. Тарелки… блюдечки…
Из сорока пяти – половина отдана жизни настоящей.
И глаза -- слушают. Чёткие, словно из воздуха, объявления остановок.
И – что потом?..
Непонятно…
А пару дней назад всё было понятно.
Всё в жизни.
…Теперь, – однако, теперь.
Он видит всех – по-другому.
Потому что – и все вокруг другие.
И его видят все – по-другому.
Потому что – другие.
Видят… как это жгуче, щеками, понятно… его одежду, его волосы, его щёки, его пальцы…
Видеть -- смеют.
Потому что никто не знает жизни. Настоящей.
Каждое синее на каждом пальце – означает.
ЗНАЧИТ.
А что значит, никто не понимает. Потому что – здесь. Потому что не знает жизни. Настоящей.
И на его груди. И на его спине. Всё, что там есть, – значит.
А что – никто бы не понял. Потому что. Не знает. Всего. Настоящего.
…Здесь.
В городе.
Пусто.
Никого…
Ничего…
Машины… машины… машины…
Мелькают-мелькают-мелькают…
Надо привыкать.
Пока.
По улицам – вроде бы люди… которые – пёстрые… которые -- просто пёстрые…
Дальше, выше – дома высокие незнакомые… и будто они – по случайности на время…
Тут, в автобусе, чисто… и сам автобус… какой-то, что ли, новый…
У всех тут в руках телефоны… непривычные… какие-то большие плоские…
И все – уткнулись в них, в эти плоские…
Невыносимо их всех, уткнувшихся, видеть. – Не знают жизни. А уткнулись. И не хотят знать. Жизни. Настоящей.
И не хотят знать, что не знают.
Невыносимо на них на всех смотреть…
Но они все – такие.
Все они – слабые. И пусть бы. Но ещё и спесивые от своей слабости. Спесивые до того, что уткнулись.
Они – такие.
Обиженные. И поддающиеся обидам. И готовые быть обиженными. И даже не знающие о себе, что обиженные.
Невыносимо…
Вроде бы ровно у них всё. – Но это лишь с виду. На самом же деле, все они готовы друг друга продать… оклеветать… опозорить… И – проданные, оклеветанные, опозоренные – никто не постоит за себя…
И даже не заметят. – Что проданы… что опозорены… что готовы…
И конечно -- никто из них не рискует. И не будет рисковать. Ни в чём. По-настоящему.
Будут – ровно ровные. Ровные ровно.
Потому и для того и уткнулись в свои плоские доски.
И главное.
Ничему и никому не верны раз и навсегда.
Да они и не живут. – Ничего не ценят. Если всерьёз. Не знают и -- что такое она, всему цена.
Невыносимо на них смотреть…
…И раньше – давно… давно… -- все так же в автобусах сидели. Уткнувшись. В газеты. В книжки. Только и разницы. Потому, значит, и торчали в книжках-газетках, потому что не было этих досочек…
Невыносимо смотреть…
…Худой.
Щуплый.
И терпит.
На себе.
Взгляд какого-нибудь тут слабого.
Посмевшего на него смотреть.
Чувствует.
Серой щекой черепа.
…Ведь всё в жизни – так:
Одни – одни.
Другие – другие.
Но есть… ещё что-то…
Между всеми.
Пропасть.
Бездна.
…Вот он.
Он – оттуда!
Из эры из той.
Которая – ещё не эта, ещё не новая.
Стать его, взгляд его – императорский!
Уже, было дело, не гладиаторский.
Имперский!
Постигший. Победный. Триумфальный.
Облик, взор – ведающий о жизни всё.
Ведающий то – что все, кто вокруг, не ведают, не могут ведать.
Постигший – до презрения.
Презирающий -- пред всей жизнью и пред всем в жизни -- и само своё презрение.
Извечный.
Обветрено-вечный.
Века, тысячелетия – серым пеплом, от их, веков-тысячелетий, пустяшного тления, въелись в содержательную кожу его щёк.

Ярославль, 12 июля 2026

(С) Кузнецов Евгений Владимирович