Алемдар Караманов божий дар Крыма

Фрагмент из неизданной книги
«Крым – Родина всех»,
посвящённой основным этносам, населяющим полуостров издревле и перенёсшим вместе с этой землёй все её тяжкие исторические испытания


КОНКУРС ЕГО ИМЕНИ

10 сентября 2004 года исполняется 70 лет величайшему композитору современности, Народному артисту Украины, Лауреату Национальной государственной премии им. Т. Шевченко Алемдару Сабитовичу Караманову.
В этом же году состоится IV Международный конкурс молодых пианистов, носящий имя замечательного нашего земляка. Музыкальный этот форум организовали Министерство культуры Крыма, благотворительный фонд Алемдара Караманова, Симферопольское музыкальное училище им. П. И. Чайковского, Симферопольская детская музыкальная школа № 2. Жюри конкурса уже в третий раз воглавляет профессор Московской консерватории, Заслуженный артист России Юрий Слесарев.
Конкурс проходит под патронатом Председателя Верховной Рады Автономной Республики Крым Бориса Давидовича Дейча.
Идея конкурса возникла восемь лет назад. Его директором с тех пор и поныне являюсь я, а художественным руководителем – Заслуженный деятель искусств, Лауреат государственной премии Крыма, Александр Васильевич Яцков.
У истоков конкурса также стояли профессор Вера Васильевна Горностаева (Москва), профессор Людмила Наумовна Гинзбург (Одесса), доцент Нина  Митрофановна Найдич (Киев), доцент Татьяна Аркадьевна Ким (Севастополь), профессор Роджерс Шилдс (США), профессор Франсуаза Ивар (Франция) и многие другие отечественные и зарубежные исполнители и педагоги с мировым именем. Авто ром и бессменным руководителем проекта «Звучащий Интернет» является Лауреат государственной премии АРК Игорь Борисович Силинг.
За прошедшее время конкурс обрел статус академического и вошел в тройку наиболее «продвинутых» украинских конкурсов, сертифицированных на полное соответствие международным стандартам. Среди них, к слову, кроме конкурса Караманова, такие как «Памяти Горовица» (Киев) и Владимира Край-нева (Харьков). Самые авторитетные специалисты, говоря  крымском конкурсе, отмечают, что его программа под силу только выдающимся исполнителям. Этим объясняется отсутствие на конкурсе предварительных прослушиваний и традиционно небольшое количество участников. Говорят, что те, кто прошел труднейшие испытания Карамановского конкурса, вскоре уверенно становятся лауреатами других Международных конкурсов. Так, например, в 2003 году I премию в средней группе на V конкурсе молодых пианистов памяти Владимира Горовица в Киеве получила Дина Писаренко (Донецк), которую любители музыки наверняка помнят по ее выступлениям на нашем конкурсе в 1998 году. Тогда она не только стала Лауреатом I премии в младшей группе, но и получила приз «За лучшее исполнение произведения А. Караманова». С блеском выступают на самых престижных конкурсах наши лауреаты прошлых лет Ирина Богданова (Москва) и Эльмар Гасанов (Севастополь). Похоже, что программные трудности и бескомпромиссность профессионального жюри словно завораживает молодых музыкантов, побуждают вновь и вновь пробовать свои силы у нас. Среди таких «Ветеранов» студентка Киевской консерватории Ольга Савайтан, ученица ДМШ  № 2 Евгения Ермачкова, учащаяся из Севастополя Мария Солодовникова, Симферополец Кирилл Буйко, Дмитрий Клименко из Донецка и многие другие.

Ирина Силинг,
директор Конкурса,
Заслуженный работник культуры,
лауреат государственной премии Крыма

ВОСПОМИНАНИЯ МАТЕРИ

1. ТАЙНА
Многие годы прошли с того радостного для меня дня, когда мой долгожданный первенец появился на свет.
Измученная бессонной ночью, я лежала в полузабытье. Голос акушерки вернул меня к действительности.
–Мамаша, – сказала она, – взгляните па вашего сына. Я сейчас уношу его в детскую.
Я открыла глаза. Акушерка умело поддерживала слабенькое тельце, окутанное простынкой, так что казалось, головка сама крепко держалась на шейке. Лицо крошки, неподвижное и спокойное, словно было из светло-розового мрамора, большие глаза смотрели вперед, куда-то вдаль, на крупной головке не было ни единого волоска. Он выглядел так, словно его только что вынули из ванной. Он молчал.
Эта первая встреча с моим сыном произошла в шесть часов утра десятого сентября 1934 года.
Назвали мальчика, по желанию отца, Алемдар, В переводе с арабского значит «впереди несущий знамя».
Ребенок оказался бессонным, беспокойным. Не имея опыта, я терялась, не знала, что делать, как ухаживать за ним. К счастью, со мной жила моя мама, она и научила меня уходу за малышом. Работу мне пришлось оставить, она была далеко от дома. И еще я должна была оставить учебу в музыкальном училище.
Малыш совершенно не выносил звуков музыки. Я начинала заниматься, а он – плакать. Плакал до истерики, пока я не закрывала крышку рояля. Ради него пришлось надолго для себя закрыть крышку рояля.
Вскоре у меня родилась дочь, потом ещё сын, и самой мне стало не до музыки.
Но обидная мысль, что мой старший сын еще в младенчестве отверг музыку, всегда мучила меня.
 Дети подросли, пошли в  сад. Алемдар часто шел туда со слезами. Спросишь: почему ты не хочешь идти? Отвечает: ушки болят. Детки очень кричат. Но в саду был послушен. Когда заставляли, читал стихи, когда требовали, участвовал в танцах и пел песни.
Больше всего любил сидеть один в углу, словно наказанный, и радостно оживлялся, бежал в переднюю, когда воспитательница сообщала: за тобой пришла бабушка.
Дома он был совсем другой: веселый, охотно играл с младшими сестрой и братом. Рано с помощью бабушки (ему было тогда четыре года) научился читать, писать печатными буквами, смастерил из картона часы-ходики (уже понимал  время), долго забавлялся ими, привлекая к ним внимание младших.
Алемдар был умный и развитой для своих лет мальчик, его, конечно, можно было рано начать обучать музыке, но я никак не решалась заговорить с ним об этом, боялась услышать окончательный отказ.
Вообще в дошкольные годы мне мало приходилось видеть днем детей. Утром они уходили в детсад, а когда я возвращалась с работы, дети уже спали.
Но выходной у нас был общий. Вот однажды за долгие годы, сама не знаю почему, я открыла рояль и заиграла романс Шуберта  «Песнь моя летит с мольбою тихо в час ночной».
Дети были заняты игрой в соседней комнате.
Я не пела, играла романс без слов. И вот когда уже заканчивала второй куплет, чье-то легкое прикосновение заставило меня обернуться. Это был Алемдар.
–Что ты играешь, мама?
–Тебе нравится?
–Да. В детском саду так не играют.
А ты хочешь научиться сам это играть?
–Да.
Для меня это было второе его рождение. Я засуетилась, заспешила, боясь потерять эту добрую минуту и, волнуясь от радости, подмостила на стул подушку, а под ноги скамеечку (он еще был мал), усадила мальчика за рояль. Приступила к первому уроку. Я делилась с ним своими знаниями, как умела. Алемдар оказался очень понятливым, быстро все запоминал. Через 2-3 занятия уже изучил скрипичный ключ, а басовый, мне кажется, он как-то постиг сам.
Занимались мы с ним каждый день утром до детского сада. Надо было встать пораньше, чтобы иметь час или более на занятия.
Он никогда не уставал заниматься. В выходной день мы часто с ним сидели за роялем по три часа, и когда бы я ни спросила: «Ты устал? Давай отдохнем», –  всегда отвечал: «Нет, я не устал».
Я занималась с ним год. Когда ему исполнилось 7 лет, повела его в детскую музыкальную школу  при музучилище. В это время там было прослушивание и набор учеников. В классе находились Ева Павловна Сеферова, преподаватель рояля, и Иван Иванович Иванов, профессор теории музыки. Алемдар уже хорошо играл на рояле для первого класса, но его никто не попросил что-либо исполнить.
Иван Иванович постучал карандашом по роялю и сказал: «Повторяй». Он проделал это несколько раз в разных сложных сочетаниях, Алемдар чётко и правильно повторял.
– У меня все, – сказал Иван Иванович и, опустив руки на клавиши, взял какой-то аккорд. Ева Павловна в это время подозвала к себе Алемдара.
–До - ми - соль - до, – сказал Алемдар, подходя к ней.
–Что? – засмеялась Ева Павловна.
–О, да у него абсолютный слух, – сказал Иван Иванович. – Это же он мой аккорд называет. А ну, иди сюда, мальчик. Стань ко мне спиной. Я буду брать аккорды, а ты мне их называй.
Алемдар быстро,  без ошибки перечислял все звуки аккордов.
Ева Павловна Сеферова преподавала в музучилище, но некоторых одаренных учеников детской музшколы брала к себе в класс.
Алемдара она зачислила к себе. Это была осень страшного 1941 года. Немцы наступали, наступал голод и холод.
У меня на руках была большая семья – трое маленьких детей, парализованный старый отец, старая мать и муж-инвалид (он потерял глаз). Эвакуироваться с такой семьей я не могла. У нас не было ни обуви, ни одежды для этого. Оставить стариков одних я тоже не могла. Решила оставаться на месте или пережить, или умереть, но всем вместе.
Страшные дни. Бомбежки все усиливались, немцы приближались.
Я работала в библиотеке Дома учителя. Читателей было очень мало, и ходили они ко мне с черного хода. В здании находились советские войска, и главный вход для гражданского населения был закрыт.
Однажды ко мне зашел комиссар и сказал: «Закрывайте библиотеку и больше не приходите».
Я поняла, что означали его слова. Через два дня немцы были в Симферополе.
Музыкальная школа открылась, кажется, через месяц или два, точно не помню, я повела Алемдара к Сеферовой. Занятия в школе понемногу налаживались. Я упорно и настойчиво водила на уроки сына. Соседи в доме, где я жила, удивлялись мне, осуждали меня, считали, что нас все равно ждет смерть, и что я напрасно мучаю себя и ребенка.
Я не знаю, откуда бралась у меня энергия ходить по деревням менять вещи на хлеб, работать на своем огороде и очень серьезно относиться к занятиям Алемдара. Я считала, нельзя упускать время, музыка имеет свои пределы для ее начала, а если погибнем, ну что ж...
Я тогда еще не знала, что вместе с игрой на рояле в нем пробуждалось творчество.
Однажды, придя с урока, Алемдар уселся за стол и чем-то долго занимался.
– Мама, – позвал он меня, – иди сюда.
Перед ним на столе лежал клочок бумаги. Неровные, с неправильными промежутками между ними строчки изображали пять нотных линий, начерченных им. Вначале стоял на первой строчке скрипичный ключ, смешно нарисованный задом наперед, на второй стоял басовый, довольно правильно изображенный. Дальше шли ноты – половинки, четверти и даже восьмые, паузы тоже занимали какое-то свое место. Большинство нот имело очень странное положение хвостиков, и все было, конечно, по-детски неумело.
–Ты что, Алемдар?
–Вот, я сочинил.
Я недоверчиво, с удивлением смотрела на его первое сочинение.
–Ну что же, сыграй! – сказала я.
Но написанная им музыка оказалась для него трудной, и он не мог ее сыграть.
Я решила познакомить с творчеством Алемдара Еву Павловну.
Она одобрила, похвалила, указала на недостатки и неправильности, сказала, чтобы он обязательно написал еще что-нибудь.
В эти дни бумаги не было, ни нотной, никакой. Ева Павловна, где могла, доставала ее. Я линовала бумагу, и Алемдар каждый раз радовался, видя налинованные разноцветные клочки, на которых все же можно было писать свои сочинения.
Он уже был во втором классе детской музыкальной школы, когда Ева Павловна подарила ему чистый лист настоящей нотной бумаги. Он страшно был рад и просто бегом спешил домой с урока.
–Алемдар, - спросила я, – отчего ты так бежишь?
–Я спешу, чтобы скорей записать музыку.
–Пропой ее мне, – попросила я. – Он остановился, удивленно глядя на меня.
–Как же я могу ее тебе пропеть? – воскликнул мальчик. – У меня в голове звучит оркестр. Как я могу тебе что-то пропеть!
Писал он сложно для своего возраста, не имея представления о правилах композиции, писал так, как музыка звучала у него в голове. Это были музыкальные фразы, то короткие, то расширенные, которые он не мог еще играть сам.
Ева Павловна много уделяла ему внимания, объясняя достоинства и недостатки его сочинений. Она бьша очень внимательна к его творчеству.
Был такой случай. Алемдар принес на урок свое сочинение. В классе находился Иван Иванович. Ева Павловна сыграла написанное Алемдаром.
– И вы уверяете, что этот мальчик музыкален, – сказал с возмущением Иван Иванович. – Вы только вслушайтесь, как он заканчивает фразу! Здесь ведь надо вверх, а он берет вниз.
–Нет, – возразила Ева Павловна, – такое заключение встречается у некоторых классиков. Здесь нет ничего антимузыкального.
И Ева Павловна пересмотрела множество музыкальной литературы, пока действительно нашла подтверждение своим словам. К сожалению, она занималась с Алемдаром всего два года, потом уехала, и больше уже никто, как она, не обращал внимание на его творческое развитие. Я сохранила, что сумела, из его детских творческих записей и, когда Алемдар вырос, передала их ему.
Успехи по фортепьяно у Алемдара были хорошие, но он был рассеян, не собран. Он был во втором классе, но его никак не решались выпустить в концерте.
Выученную вещь сыграет блестяще, скажут повторить ее, играет плохо.
У немцев был какой-то праздник, и было приказано музыкальному училищу дать концерт. Не знаю, почему Ева Павловна включила в программу и Алемдара. Для концерта она приготовила с ним пьесу «Ручеек». Пьеса очень нравилась Алемдару, и он сыграл ее блестяще.
Концерт прошел хорошо.
Педагоги, желая помочь нуждающимся детям, составили список, в который вошел и Алемдар. и подали список, кажется, в городскую управу, ходатайствуя о помощи.
Каков же был ужас для меня, педагогов, остальных учащихся и их родителей, когда пришел ответ.«... Если указанные дети действительно одаренные, их немедленно надо отправить для обучения в Берлин. Там они будут жить и смогут получить настоящее музыкальное образование. На каникулы они будут приезжать к своим родителям...», – и так далее.
Я прибежала к Еве Павловне и просила ее немедленно исключить Алемдара из школы. К счастью, это были последние месяцы оккупации. Немцев прогнали из Сталинграда, с каждым днем их дела шли хуже и хуже. Теперь им было не до музыки. Школа больше не работала. Но Ева Павловна не оставляла Алемдара. Она занималась с ним на дому.
Немцев прогнали из Симферополя. Война уходила от нас все дальше и дальше, и жизнь в городе понемногу стала налаживаться.
Музыкальная школа открылась и начала работать по советской программе.
Алемдар был зачислен в 3-й класс. В это время Ева Павловна уехала, и ее заменила молоденькая преподавательница, окончившая Ленинградскую консерваторию, Ирина Аркадьевна Брискина.
Послушав Алемдара, она взяла его в свой класс, но сразу же сказала, что не может взять на себя руководство творчеством мальчика, хотя поможет привлечь к нему внимание педагогов, которые окажут ему помощь.
Алемдару разрешили посещать уроки по гармонии со студентами первого курса. Его определили заниматься по композиции на дому с профессором Иваном Ивановичем Ивановым.
Занимаясь с почти взрослыми ребятами, Алемдар был вовлечен ими в нехорошую историю. Музыкальные диктанты Алемдар писал быстро, без ошибок. Ребята это заметили и стали учить его передавать им шпаргалки,
Педагог обратил внимание, что класс пишет диктанты удивительно правильно. Он стал следить и скоро обнаружил того, кто рассылал шпаргалки.
Бедному Алемдару очень попало. В наказание его посадили одного на переднюю парту.
Алемдар делал успехи по фортепьяно, но остальные занятия его не очень интересовали. Эти занятия даже как будто смутили Алемдара, и он стал реже и реже сочинять сам.       
Что меня очень огорчало.
Мне казалось, композиторское дарование постепенно покидает его. Я стар алась утешить себя мыслью, что он все же еще очень мал для всех этих наук.
В это трудное время я старалась внести в нашу жизнь светлые минуты.
Отмечала, как могла, все государственные праздники: годовщину Октябрьской революции, Первое Мая, Новый год, а также день рождения каж-дого члена семьи. Какие-либо подарки, игрушки или одежду я не могла дарить. Магазины тогда были пусты, а купить на частном рынке я не имела возможности.
Единственным подарком, который дети ожидали всегда с нетерпением, был пирог. Пирог из муки с отрубями, но зато с повидлом и большой по размеру, чтобы каждый мог получить кусок побольше.
Моя мама умела так красиво украсить пирог  ажуром из теста, сделать его пышным, румяным, вкусным, очень вкусным по тем временам, что когда пирог подносили на блюде имениннику, всеобщему восторгу не было границ.
Было 19 октября, день моего рождения. Моя дорогая девочка где-то у подруг достала розы и поднесла мне чудесный букет из красных, белых и розовых дивно пахнувших роз. Младший сын Сашенька поздравил меня, поцеловал и подарил нарисованную им самим картинку с надписью: «Мама».
Алемдар подошел, поздравил и, очень смущаясь, сказал: «Вот я написал. Посвятил тебе. Сыграй. Мне кажется, это хорошо».
Он подал мне лист нотной бумаги. «Моя тайна», – было заглавие, потом сбоку приписано: «Посвящаю маме».
–Почему же моя тайна? – удивилась я. Он всегда давал названия своим сочинениям, но «Моя тайна»? Название это было очень загадочное.
–Потому, что это секрет. Я очень люблю тебя, – пояснил Алемдар шепотом, прижавшись ко мне.
Я не поняла его объяснения, но название этой пьесы сохранилось в моей душе навсегда.
Много лет спустя, когда его маленькой дочери Кристине еще не было восьми лет, она играла эту пьесу на концерте по телевидению.
После освобождения Крыма от немцев в газете «Крымская правда», издаваемой в Симферополе, появилось стихотворение:
Тяжелым снарядом расщепленный тополь
Лежит в придорожной пыли.
Любимый наш город, родной Севастополь,
Ты ждал нас, и вот мы пришли.
Было несколько куплетов, но я помню только начало. Чьи слова – тоже не помню.
Алемдар написал на них музыку. Ни петь, ни играть свое произведение он не мог. На концерте исполняли другие, а маленький композитор стоял сбоку от сцены, нервничая. Ему тогда было 10 лет. Это сочинение утеряно.
По фортепиано Алемдар делал успехи. В первый год после освобождения от немцев на концерте-экзамене он блестяще исполнил программу-максимум, и педагоги отметили его незаурядное музыкальное дарование.
Педагогический совет постановил:
1.Освободить Алемдара от платы за обучение в детской музыкальной школе.
2.Зачислить его на стипендию как студента первого курса училища.
3.Дать ему хлебную карточку и паек студента первого курса.
Какая это была для моей семьи большая помощь! Алемдару тогда  еще не исполнилось и десяти лет. Кроме него, у меня было еще двое маленьких детей. Эта помощь дала мне возможность продолжать его музыкальное образование.
В это время он учился и в общеобразовательной школе. На занятия в музыкальную приходилось ходить вечером.
Было очень трудное время. Не было ни одежды, ни достаточного количества еды. Зима выпала очень холодная. Одев Алемдара в бабушкино пальто (своего у него не было) и, закутав голову своим платком (шапки тоже не было), я вела его на урок. Хорошо, что он был нетребовательный и не обращал внимания на свою одежду. Другого, пожалуй, так бы не нарядил. Я сама стеснялась и обычно раздевала Алемдара перед входом в училище.
Многие знали мое бедственное положение. Часто, пока мы ждали своей очереди на урок, педагоги угощали Алемдара то булочкой, то бутербродом.
В те тяжелые дни для всей нашей страны я встречала много хороших, добрых людей, помогавших мне.
Это были педагоги музучилища и общеобразовательной школы, где учились мои дети, мой профсоюз, я теперь, к сожалению, даже не могу припомнить их имена и фамилии, но их добрые дела остались в моей памяти.
Спасибо им.
Алемдар не сочинял довольно длительное время, и я примирилась с мыслью, что он будет только пианистом. Но я ошибалась. Только позже поняла, что в его детской голове слагались новые, более сложные формы музыки.
Однажды я застала его над сонатинами Моцарта, Кулау.
– Мама, – сказал он, – посмотри, как строятся сонатины. Видишь, все одинаково: аллегро, адажио, финал. Надо взять главную тему, потом делать разработку. Побочная тема... Я никак не мог понять, а это просто. Ведь правда?
Мы долго вместе разбирали построение сонатины. Алемдар остался доволен, и, как результат нашей работы, им была написана небольшая сонатина.
В те времена Алемдару редко приходилось слышать музыку. Радиоприемники были дорогие, я не могла купить. Провести трансляцию – тоже было недешево. Музыку он слышал только ту, что играл сам, и на школьных концертах, когда играли другие.
Очень любил Бетховена, Моцарта. Музыка не мешала ему  быть помощником мне в доме. Я берегла его руки, но пилить дрова, копать огород больше было не с кем. Этот худенький десятилетний мальчик справлялся с работой охотно и лучше меня.
Еще он любил радиотехнику. Собирал разные старые части, провода, винтики. Очень мечтал сам построить радиоприемник. Много позже он его построил.
Как-то раз я повела детей в кукольный театр. Тогда это был очень скромный театр. Представления шли поверх ширм, и куклы были маленькие. Алемдару очень понравилось представление.
Он набрал глины, слепил головы, раскрасил их человеческими лицами, вместо волос наклеил шерсть. Загородил куском материи нижнюю часть открытой двери и стал показывать представления. Сюжетами были разные сказки. За всех кукол говорил он сам.
Тогда не было телевизоров, кино находилось далеко, и детей не всегда туда пускали – малыши охотно посещали театр Алемдара.
Он не ленился писать огромные афиши, приглашая на представления, афиши вывешивал у нас в окне,
Алемдар во всем проявлял творчество. Без этого он не мог. Не любил бесцельно шалить, бегать, драться. Его время всегда было заполнено чем-то интересным. Еще любил очень читать: приключения, фантастику, сказки. За интересной книжкой мог не спать всю ночь.
Несмотря на трудности и недостатки, моя семья была очень дружная, трудолюбивая. Помогала мне сохранять в семье правильную линию и порядок моя маленькая дочь Севиль. Очень добрая, чуткая девочка, она рано поняла тяжесть, лежавшую на мне. Постоянно напоминала мальчикам, как обязаны они трудиться, чтобы облегчить мне жизнь.
Я работала заведующей библиотекой, и у меня был ненормированный рабочий день. Это значило, что я уходила из дома в девять утра и возвращалась в десятом часу  вечера. Севиль взяла на себя тяжелый труд воспитания мальчиков. Строго требовала она от них выполнения уроков, постоянной помощи бабушке по дому. Учила бережливости, вежливости. Все хорошее, что понесли мальчики с собою в жизнь, было привито  ею. Она безгранично любила Алемдара, не считала для себя за труд почистить его грязные ботинки или брюки, но не прощала ему  неприготовленные уроки. Настойчиво и сердито приставала к нему, пока он не усаживался за учебники.
Алемдара в семье любили все. Возможно, за его интересные затеи, которые он постоянно придумывал, возможно, за его доброту и отзывчивость, возможно, за то, что он очень любил всех нас. Я не помню ни одного случая  ссоры, брани, драки между  моими детьми. Поистине моя семья была очень дружная. В Симферополь приехал на гастроли Саратовский оперный театр. Мне очень хотелось повести Алемдара послушать оперу. Я достала билеты на «Аиду». Когда мы пришли, контролер не хотела пропустить Алемдара– маленьким детям не разрешалось быть на вечерних представлениях. Я долго умоляла и просила пропустить, наконец, удалось уговорить.
На спектакле Алемдар  сидел, как зачарованный. Он сердился, что были антракты, так не терпелось ему  видеть продолжение спектакля.
Когда мы шли домой, я спросила:
–Понравилось тебе?
–Очень! – с восхищением воскликнул Алемдар. – Только жаль, что они пели, лучше бы говорили, а то ничего не понять.
О музыке – ни слова. Словно он ее не слышал. Я очень огорчилась. «Аида» – моя любимая опера, Алемдар ее не слушал. Я тогда не понимала, что в его детской голове слагались не оперы, не песни, у него звучали симфонии. Их творить он любил всю жизнь.
Алемдар успешно закончил детскую музыкальную школу, но  ему надо было закончить семилетку.
Педагогический совет постановил: 1.Сохранить за Алемдаром стипендию как студенту 1-го курса музучилища. 2.Разрешить посещать занятия детской музыкальной школы впредь до окончания 7-ми классов общеобразовательной школы и достижения 14-летнего возраста.

2.ЗЕМНОЙ ПОКЛОН

Начался 1949 учебный год. Алемдар окончил семилетку и все время посещал уроки музыки у Ирины Аркадьевны Брискиной.
Я думала, что Алемдар из детской музыкальной школы автоматически переходит в музучилище. Оказалось, это было не так. Уже прошли все приемные экзамены, прошла еще неделя после экзаменов, когда Наталья Васильевна Михайлова (она тогда была директором музучилища), увидев меня в коридоре, подошла ко мне.
–Разве Алемдар не будет учиться в училище? – спросила она.
–Как не будет?– удивилась я.
– Он учится.
–Я просматривала сейчас документы поступивших, среди них нет  ни заявления Алемдара, ни аттестата об окончании семилетки.
–Я думала, что он из детской музшколы автоматически переходит в училище… – начала я.
– Нет, это совсем не так! – перебила меня Наталья Васильевна. – Что же мне с вами делать?
Она минуту подумала, и что-то решив, сказала: «Завтра с утра принесите заявление и аттестат об окончании семилетки. Ведь он будет в училище заниматься не только музыкой, но проходить и общеобразовательные предметы. Также справку о состоянии здоровья. Ах, вот недоразумение! Никак не ожидала».
Был срочно созван педсовет. Я, волнуясь, ходила по коридору, ожидая решения.
Наталья Васильевна Михайлова и Ирина Аркадьевна Брискина доказали педсовету, что к данному вопросу нельзя подходить формально. Мальчик опоздал не по своей вине, а по нашей общей. Нельзя терять талантливого ученика ради формальности, нельзя оставлять его вне училища, без музыкального образования, без педагогического руководства этим образованием.
Алемдара зачислили на первый курс училища. Это была большая радость в моей семье. Младших детей слово «Студент», зазвучавшее в нашем доме, сделало как будто по-настоящему младшими, а Алемдара – более взрослым, более ответственным членом семьи. Ему было 15 лет.
Странно держался Алемдар в училище. Во время перерывов между уроками одиноко слонялся он в коридорах. Не было у него товарищей среди студентов. Товарища и друга он сохранил со времен семилетней школы. Это был Миша Буйкин. Он хорошо разбирался в радиотехнике, любил собирать приемники, чем и привлекал к себе Алемдара. Все свободное от занятий время они проводили за сбором радиоприемника. Кроме материалов, которые они находили у друзей или на свалках, мне пришлось выделять средства на части, которые были
только в магазине. Они собрали большой 6-тиламповый радиоприемник, на это ушло более двух лет, и была затрачена большая сумма денег, на которые можно было купить радиоприемник в магазине, но я не сожалела об этом. Длинные зимние вечера Алемдар с товарищем был дома, занимался инте-ресным для него делом, не скучал, не искал развлечений где-то вне семьи.
Успехи по музыке у Алемдара по-прежнему были хорошие. К сожалению, он мало сидел за роялем, не добивался «бисерной» техники, но он умел вложить в исполняемое произведение глубочайшее понимание музыкальной мысли, чувства, блеска, страстности, изложение которых доступно только истинному таланту. Может быть, потому, что он был очень за-нят, или потому, что никто в училище не проявлял к этому интереса, но, как мне казалось, к сочинению музыки он охладел. Иногда я напоминала ему об этом, ответ всегда был уклончивый, вроде: «Мне надо еще многому поучиться, чтобы уметь писать».
Он всегда был чем-то занят, не пустяками, а каким-то творчеством. Снова занялся театром, теперь не кукольным, а с живыми действующими лицами. Большой помощницей в этом была ему сестра Севиль. Она подбирала пьесы и актеров. Алемдара увлекало главным образом оформление спектаклей: писание декораций, световые эффекты. Одну из наших комнат делили на сцену и зрительный зал. Алемдар устроил из простынь раздвигающийся занавес. Бабушкина кровать отодвигалась к стене напротив сцены. На кровать усаживали взрослую публику, которая тоже посещала спектакли.
Я не имела возможности даже на очень скромное финансирование этих спектаклей, а расход был: нужна была бумага на декорации, краски, электрические лампочки, провода и не помню еще на что. Алемдар придумал брать плату за вход. Взрослые –10 копеек, дети – 5. Сбор вполне оправдывал расход. Контролером на входных дверях была поставлена бабушка, которая по билетам впускала публику.
К сожалению, мне пришлось очень мало видеть эти постановки. Работа в библиотеке заканчивалась поздно. Когда я приходила домой, все было окончено, публика давно уже не было, а в квартире ребята к моему приходу старались навести порядок. В те времена не было телевизоров, не было так много кинотеатров, и театр Алемдара пользовался большим успехом.
Сверстники моих детей, будучи уже взрослыми, с теплым чувством вспоминают театр, который так хорошо организовал их свободное время, наполнил радостными заботами о костюмах, о бутафории, о том, чтобы хорошо представить пьесу.
У Алемдара появилось новое увлечение. Мальчики собирались на поляне у нас в парке и гоняли мяч. Для меня это его увлечение было просто разорением. Ботинки разбивались в одну-две игры. Тогда не было специальной обуви, но если бы она и была, я не имела возможности ее купить. Кроме того, вечный страх за травму рук, ног, головы. Ведь футбол – игра совсем не для музыканта.
К счастью, увлечение продолжалось недолго. Изжить увлечение футболом помог велосипед. Училище от нашего дома было довольно далеко. К ближайшему трамваю надо было идти почти с полкилометра, потом делать пересадку. Кроме того, иногда трамваи неожиданно останавливались – не было тока. Плата за проезд была довольно высокая –15 копеек. Пересадка на другой трамвай – еще 15 копеек, возвращение домой из училища – еще 30 копеек, а всего в день за проезд – 60 копеек. Немыслимо дорого. Хоить пешком – тоже невозможно, далеко. Будут вечные опоздания, обувь дорогая, сколько ее понадобится для ежедневного пешего хождения по 4 километра.
Трудно очень было, но все же купила ему велосипед. Тогда по улицам не было такого большого движения, и езда на велосипеде была не столь опасной, как теперь. Велосипед для Алемдара был не только необходимой вещью, он был для него вещью, несущей радость, восторг полета, новые, еще никогда не испытанные ощущения. Часто он уносился на велосипеде далеко и возвращался утомленный, довольный. Оживленно рассказывал об увиденных местах. Велосипед помог ему знакомиться с родным краем. Он научил езде на велосипеде сестру и брата. С удовольствием наблюдал, когда они по очереди катались. Его радовало, что езда доставляет им удовольствие. Есть фотография, на которой он снят с велосипедом.
Алемдар перешел на второй курс. Сочинений больше не было. Ему исполнилось 16 лет. Худой высокий мальчик. По-прежнему первый помощник в доме по хозяйству. Год проходит без особых эпизодов. Учится на стипендию, это значит – нет троек. Перешел на третий курс. Сочинений нет.
«Может быть, стал скрытен? Пишет и не показывает?» – размышляла я.
Огорчению моему не было границ. Я не находила пути, которые могли бы повести Алемдара к намеченной цели. Решила поделиться своей тревогой с Ириной Аркадьевной. Просила помочь советом. Я также просила ее, чтобы Алемдар не знал о нашей встрече. Я не знаю, какие меры приняла лично Ирина Аркадьевна, но комсомол, педагоги очень внимательно стали относиться к нему. Повышенная требовательность во всем, строгость, настойчивость вместе с дружелюбием и добротой понемногу вернули Алемдара на правильный путь, К занятиям он стал относиться внимательно.
В Саратове был конкурс училищ на лучших исполнителей. Алемдара включили в делегацию от крыма. Для него это было необычайное происшествие – летели на конкурс самолетом. Первый раз в жизни подняться в воздух, оторваться от земли и увидеть ее с высоты птичьего полета – такое даже не могло присниться. Но, к сожалению, его очень укачало, и он еле живой прибыл в Саратов. Он был одет в совсем не подходящий для выступления на сцене костюм. Другого у  него не было. Но хорошие, добрые товарищи охотно одевали его в свои костюмы для выхода на сцену. Словом, он получил на конкурсе «5».
Алемдар по-прежнему помогал по дому, катался на велосипеде, любил читать вечерами, строил приемник с Мишей Буйкиным, но мало занимался игрой на рояле и совсем ничего не сочинял.
Однажды Алемдар с радостью сообщил, что ему предлагают ехать в Евпаторию с театром. Надо было на рояле провести музыкальное оформление спектакля. Оплачивали работу хорошо. Я не видела в этом ничего плохого, деньги были нужны – я дала согласие. Шла пьеса «У черного озера». Музыку к ней написал композитор, он же дирижер театра Розентур. Когда Алемдар пришел к театру, от которого было назначено отправление на автобусе, артисты покосились на худого высокого юношу, своим внешним видом не внушавшего доверия к своему мастерству, и стали высказывать сомнения о  его способностях.
«Провалит он нам пьесу, – шел между ними ропот. – Без репетиции, кто знает, что он там умеет играть? И кто это только выдумал взять этого мальчишку на такое ответственное дело?»
Но пора было ехать. Все уселись, где-то сзади пристроился и Алемдар.
В театре администратор показал Алемдару рояль, на котором он должен был играть, вручил  ему  ноты, посоветовал хорошенько их просмотреть и выразил страшное беспокойство, чтобы ноты не потерялись и были возвращены ему в руки после спектакля. Алемдар просмотрел  ноты, кое-что проиграл и не нашел в них ничего трудного. Первое действие ноты стояли перед ним на рояле. В антракте он понес их администратору.
–Возьмите, пожалуйста, – сказал он, подавая ноты администратору.
–Но спектакль ведь еще не окончен, – удивился администратор.
–Ничего, – ответил Алемдар. – Я все уже помню. А ноты боюсь потерять. Возьмите, пожалуйста.
Спектакль прошел хорошо, Артисты остались довольны музыкантом.
Утром, когда композитор Розентур встретился с Алемдаром, он смеясь, сказал:
–Что же, нам придется платить тебе авторские? Говорят, ты отложил мою музыку и играл свою?»
Алемдар часто ездил с театром. Его работа была большой материальной помощью для семьи.
Однажды ко мне в дом пришел композитор и дирижер театра Розентур.
–Я хочу познакомиться с семьей этого талантливого юноши, – сказал он. –  Рад  отметить, что таланты все же рождаются, несмотря на тяжелые времена и, как редкие цветы, преодолев многие трудности, пробиваются к свету, расцветают. Поздравляю вас. Вы – счастливая мать, у вас такой сын. Я хочу предложить вам взять его штатным пианистом в театр.
Даже ни на минуту не соблазнило меня это предложение, я поблагодарила за честь, но сказала, что мечта у нас – это консерватория, и Алемдар не должен связывать себя постоянной работой.
У .Алемдара была исключительная память. Прочитав один-два раза текст прозы в полстраницы, он мог повторить его дословно. Музыкальная память тоже была изумительная. Сонату  Бетховена «Аппасионата» он, прослушав по радио на улице, стал играть по памяти.
Алемдар  задумал в один год сдать третий и четвертый курс училища. Педсовет разрешил ему это. И вдруг все планы рухнули, Он заболевает  среди учебного года брюшным тифом. Болезнь длилась долго. Только почти через три месяца он мог взяться за учебу. Догнал класс, сдал все на «хороню» и стал студентом четвертого курса.
Запомнился мне один разговор с Алемдаром. Я наводила порядок в шкафу с нотами. С грустью взяла папку с его детскими сочинениями.
–Как жаль – сказала я – что ты оставил сочинения.
–Я не оставил, – ответил Алемдар.
–Как же не оставил? Где же они?
Алемдар задумчиво смотрел на меня. Мои слова, видимо, очень взволновали его.
–Мама, – наконец ответил он, – знаешь, мне иногда кажется, что я какой-то большой инструмент, даже не рояль, а что-т о очень большое. Когда я вижу море, горы или лес, или ночное звездное небо, это меня так волнует своей красотой, и тогда инструмент начинает звучать. Звучит музыка, звучит оркестр, оркестр звучит у меня в голове, в сердце, во всем моем существе, но я не могу это записать, мама, я очень малограмотный.
Только сейчас я поняла моего дорогого мальчика. Его путь шел к большой музыке, к симфонизму:
Больше я не помню каких-либо исключительных событий в жизни Алемдара. Худощавый, довольно высокий, с большим лбом и выразительными серо-голубыми глазами он был очень обаятельный. Очень добрый, всегда готовый помочь товарищу. Он отличался и разносторонними познаниями, острым интересом к различным областям науки. Его интересовали и радио, и физика, и астрономия, а также философия: Ницше и Шопенгауер, Маркс и Библия. Но друзей в училище у него так и не было. Молчаливым и одиноким, ходившим в коридорах училища, запомнился он всем, кто знал его в то время. Учился он не очень усердно, но благодаря хорошей памяти всегда получал хорошие оценки. Выпускные экзамены сдал на 4-5 баллов.
Ирина Аркадьевна сказала, что представитель госкомиссии, принимавший экзамены, дал Алемдару такую оценку: «Я ставлю пять этому юноше за его одаренность. Я вижу, он никакого усилия не приложил для выполнения программы. Если бы он готовил  ее, как полагается, он играл бы, как бог!»
Алемдару, в числе пяти процентов выпуска, было рекомендовано поступать в консерваторию.
В заключение опишу последний концерт выпускников училища. Не помню, что играл Алемдар, но аплодисменты не смолкали долго. Педагоги и студенты полностью находились под обаянием его музыкальности. Глубочайшее понимание музыкальной мысли, чувства, блеск и страстность изложения, доступные только истинному таланту, – все сверкало сегодня в его музыке. Аплодировали без конца, видимо, понимали, что видят своего любимца в последний раз. Он стоял на сцене, по обыкновению смущенно дергая левой щекой и шеей, кланяясь во все стороны. Зал  аплодировал, кричал «браво!», бросал на сцену цветы.
И вдруг Алемдар как-то странно изогнулся пополам и коснулся в поклоне лбом пола.
Зал неистово загрохотал, завыл, захохотал!
Это действительно было очень трогательно. Земным поклоном поблагодарил Алемдар своих педагогов, товарищей-студентов и всех, кто знал  его и присутствовал на концерте.
Так простился Алемдар со своим детством и ранней юностью. Впереди его ждала консерватория.
Полина Караманова
(Брошюра «1V Алемдара Международный конкурс Алемдара Караманова. 70- летию композитора посвящается».
МЧП «МирИнформации», 2003)


«НАМ НЕ СТРАШЕН СЕРЫЙ ВОЛК»
(ВОЗВРАЩЕНИЕ АЛЕМДАРА)
...Может быть, теперь сразу бы поняли и оценили, и озаботились о лучших условиях для творчества. Может быть. А может быть, и опять не поняли бы, и опять отложили бы настоящее признание на полвека, а то и на целый век – все бывает. Добрые люди скажут, что невозможно и представить себе, чтобы сейчас могли происходить всякие грубые непонимания, вандализмы и несправедливые осуждения – так говорят оптимисты,– пусть же многие уроки прошлого послужат для улучшения будущего.
(Из статьи Н. Рериха «Мусоргский», 1939 г.)

Разговаривать с Алемдаром Сабитовичем Карамановым легко, просто и радостно. Собеседник понимает и ценит общение. С Карамановым возможен именно такой уровень общения, увы, встречающийся столь редко сегодня, когда отсутствует использование одним человеком другого для какой-либо цели, как бы благородна она ни была.
Я бы назвал общение с Карамановым одухотворенным.
При таком общении не возможен конфликт. Конфликт возможен лишь при эксплуатации, но не при общении. Конфликты существуют, когда мы используем друг друга.
С уверенностью можно сказать, что А. Караманов – это человек, который сумел избавиться от стремления к самоутверждению, к власти, высоким титулам и положению в обществе; он есть то, что есть – Композитор...
«Различные периоды творчества Караманова... представляют собой, в сущности, различные варианты пути к одной цели: они подобны радиусам, пересекающимся в центре круга. Цель же – объемное и ясное воплощение образов гармонии и глубины бытия. По мнению самого композитора, такая цель достижима только в результате возможно более полного усвоения традиций классической, и в первую очередь русской музыки. Караманов много работает в этом направлении, создав... огромное число сочинений – богатых по содержанию, разнообразных по жанрам и формам и все же пока неизвестных в сколь-нибудь полной мере слушателям, даже большинству профессионалов. Вероятно, на то есть определенные объективные причины; как бы то ни было, музыка этого художника заслуживает более пристального внимания и исполнителей, и критиков».
(Из статьи М. Гурджи «Путь к слушателю», «Советская   музыка»,  № б,1978   г.)

Просматривая прессу об Алемдаре Сабитовиче Караманове, я обнаружил закономерность: рядом с его именем неизменно возникает эпитет «талантливый»; рядом с произведениями с той же неумолимой последовательностью стоят – «не известны», «не прозвучавшие»...

«Самым сильным художественным (не только музыкальным) впечатлением последнего времени была для меня 4 симфония А. Караманова, которую мне, так же, как и Р. Леденеву, случайно посчастливилось услышать в исполнении автора».
(Из статьи М. Рахмановой, «Советская музыка», № 7, 1968 г.)

Строки благодарности за «самое сильное художесвенное впечатление последнего времени». Строки из архива композитора, лежащие под слоем двадцатилетней пыли...

«Удивительно, что это произведение (оркестровая сюита) до сих пор не нашло доступа к слушателям. Уже четыре года его запись пылится в фонотеке Дома записи, ни разу не прозвучав в эфире».
(Из  статьи  А.  Шнитке  «В   поисках  своего пути»,  «Советская  музыка», № 9,   1961  г.)

Чудесный, не по зимнему теплый вечер в Крыму. 22 января 1989 г. В Зимнем саду симферопольского Дворца культуры строителей звучит музыка Алемдара Сабитович Караманова...
Громадное заходящее солнце, отразившись во множестве окон, каким-то оптическим чудом переносится туда, в глубину Зимнего сада, откуда звучит музыка. Звучит драматория «Владимир Ильич Ленин».
Музыка обрывается... Алемдар Караманов встает, подходит к магнитофону, переворачивает бобину... И так несколько раз.
«Быть может, я был одним из первых, кому в 1957 году тогдашний студент четвертого курса консерватории Караманов показывал свое новое сочинение. В ту пору почитатели его таланта просили
Николая Петровича Чаплыгина, работавшего главным редактором музыкального вещания, помочь исполнению этого необычного произведения. Но его масштабность, объемность, непривычность состава (оно написано для чтеца, солистов, хора и оркестра) создавали большие трудности для исполнения. К сожалению, в те годы музыка так и не прозвучала, но память моя и теперь, спустя двадцать с лишним лет, хранит очень сильное впечатление от прослушивания драматории в авторской интерпретации на рояле: ясно было, что перед нами яркое, самобытное дарование».
(Из статьи С. Баласаняна «Музыка масштабная, яркая», «Советская музыка», № б, 1979 г.)

...Музыка обрывается.
Алемдар Сабитович Караманов встает, подходит к магнитофону, переворачивает бобину...

«...Мы часто говорим: «талант». Но давайте же раз и навсегда договоримся: будем ли мы ценить талант сам по себе или будем ценить талант в зависимости от того, как и в чем он себя проявляет? У нас, по-моему, нет никаких оснований отступать от тех высоких принципиальных позиций, на которых стояли наши предшественники в XIX веке, создавая наше великое национальное искусство. А мы сейчас порой начинаем забывать об этих идеалах. Караманов, вероятно, – талантливый композитор, иначе он не учился бы в консерватории; да и по самой музыке видно, что это одаренный человек. Но в каком направлении развивается его талант?.. Говорят о творческих исканиях. Конечно, без исканий нет искусства. Но даже молодой автор должен знать, ради чего он ищет и где он ищет... Если он ищет новых острых звучаний (а так часто, кажется), пусть не обольщается: современные западные «авангар-дисты» ушли далеко вперед по сравнению с его «находками». Не плодотворнее ли обратить свои искания на новые, большие, жизненные темы?..»
(Из выступления Дм. Кабалевского на Правлении Союза композиторов СССР (декабрь 1958 г.), «Советская музыка», № 2.

Если вы обратите внимание на дату создания драматории «Владимир Ильич Ленин», вы поймете, насколько безоснователен упрек по поводу направления,  в котором развивается талант.
–Но Дмитрий Борисович не знал об этом произведнии! – воскликнут многие...
–?
«Поразительно: 22-летний студент рискнул взяться за одно из самых сложных и ярких поэтических творений нашего века – и сумел найти форму и выстроить драматургию, в целом убедительно воплотившие идейный замысел, пафос поэмы Маяковского. Редко встречались студенты четвертого курса, которые обладали бы такой творческой смелостью, такой уверенностью в своих силах такой художнической зрелостью. Создав сочинение могучего … звучания, Караманов заявил о себе и как композитор-гражданин».
(Из   статьи С. Баласапяна «Музыка масштабная, яркая»)

Алемдар Сабитович Караманов встает, подходит к магнитофону, переворачивает бобину.

«Конечно, я был рад услышать музыку Алемдара Караманова. И все же премьера драматории навела на некоторые грустные размышления. Почему мы все – Союз композиторов, Всесоюзное бюро пропаганды, концертные организации бываем так равнодушны к незаурядным произведениям наших коллег? Как могло случиться, что такое сочинение, как драматория «Владимир Ильич Ленин», пролежало столько лет в «портфеле» автора? А ведь за годы, прошедшие со времени ее создания, композитором написано огромное число других сочинений высоких художественных достоинств, которые тоже могли бы украсить нашу концертную жизнь!»
(Из статьи С. Баласаняна «Музыка масштабная, яркая»

Стройные шеренги тополей Гагаринского парка поглотили солнце. На дворе морозные сумерки... Мы идем по городу. В руках у счастливо улыбающегося Алемдара Сабитовича охапка прекрасных гвоздик...
Если вы поэт и живете в Симферополе, то будете совершенно правы, отождествив название города с поэтическим термином «Симфора»... Приятно, чего греха таить жить в городе, который является «высшим проявлением метафорического выражения».
А если вы музыкант? Тогда к вашим услугам такой замечательный музыкальный термин, как «Симфония»... Итак, вы живете в городе созвучий...
Алемдар Сабитович Караманов живет в Симферополе, в городе, который по иронии судьбы переводится с греческого как Пользоград: именно так назвал его таврический князь Потемкин.
Судьба...
Нет, не Рок! – это слишком торжественно, слишком таинственно, а именно судьба…

«Здесь все построено на контрастах. Красивый старинный дом, цветущее под окном дерево, так отвечающее представлению об обстановке, которая должна окружать человека творческого, и более чем скромный вид комнат».
{Из статьи С. Вербицкой «Ради единого звука», «Крымский комсомолец», 9 июня 1979 г.)

Зима 1989 года. Все тот же «красивый старинный дом», все тот же «более чем скромный вид комнат». В одной комнате старушка мать, в другой Алемдар Сабитович с дочерью... На газовой плите, которая давно уже отжила свой век, но вполне пригодна как тумбочка, вот уже без малого тридцать лет бессменно служит своему хозяину приемник «Фестиваль». Кабинет композитора отгорожен от спальни шкафом. Между шкафом и столом – умывальник. Алемдар Сабитович отодвигает умывальник и входит в кабинет. Мы продолжаем беседу.
–Алемдар Сабитович,  вы не помните своих первых ощущений музыки?
–Это   было   явлением. Я почувствовал внутренний слух, который позволял мне записывать музыку, которую я слышал, или читать ее глазами, еще не умея играть на фортепиано. И это стало моей повседневной реальностью. Я садился за стол и записывал музыку, записывал в огромном количестве. Бумаги не было. Ее мне линовали родители.
–Это какое время?
–Это где-то с шести-семилетнего возраста. К девяти годам  наступило  полное совершенное владение. Я писал небольшие  пьесы, сонатины, были даже наметки  оперы.
–А вас показывали в этот период?
–Меня показывала  мать, привела  в музыкальную школу.
–В Симферополе?
–Да. Сразу был обнаружен абсолютный слух, и меня приняли. Я начал учиться в музыкальной школе.
–В сорок втором году?
–Да. В период оккупации.
–Страшное время...
–Страшное... Я хорошо помню весь этот ужас…
–Это отразилось на детской душе?
–На творчестве оккупационного периода это мало отразилось. Вот потом, когда пришли уже наши войска, это коснулось сознания... Страдания народа... Я сочинил песню про Севастополь, помню, ее посылали в Москву. Я создал какие-то произведения,   посвященные   армии, бойцам... Я слушал музыку... Я начинал играть...
А немцы, – они интересовались вашим творчеством?
–Да. Я им играл...
– Где?
–Да вот здесь. Там стояло пианино.
–А концертов не было?
–Как же,  были.  По радио.  Симферопольское радио передавало... Это не все. Немцы привозили ноты, бумагу, настоящую...  Но и это не все.  Страшно было то, что пришло распоряжение из Берлина: талантливых детей вывозить туда, и с величайшим трудом родителям удалось меня отстоять... В училище я сочинил два концерта и понял, что моя судьба – посвятить себя композиции, что я должен, несмотря ни на что, поступить в консерваторию... Все меня отговаривали... Никто не верил в меня, мне не давали направления.  Это пятьдесят третий год… Смерть Сталина... У меня нет пианино, вернее есть, но оно никуда не годиться... Наконец мне дают направление.
–Можно об отце?
–Его забрали в сорок четвертом с приходом Красной Армии. Он   стал  спецпереселенцем,   вместе  с  татарами…Семья не уехала с ним. Он умер в Уфе, в шестьдесят пятом году.
–Какие у вас воспоминания о нем?
Самые лучшие, но, к сожалению, до десятилетней возраста. Так вот. За меня была дирекция училища, они писали в Москву. Я получал паек рабочего с пятого класса школы. Только за талант. Но в консерватории я почувствовал резкое неприятие высокомерных людей, которые считали меня провинциалом, никуда не пригодным, ну и, конечно, бездарным. Я происходил из нищей семьи, которая вообще неизвестно, как могла выжить в голод. Нас было трое детей. Мы выжили благодаря матери. Я бы вообще не попал в консерваторию, если бы меня не заметил один человек, профессор Московской консерватории Семен Семенович Богатырев – ученик Римского-Корсакова. Представляете, что это значит! И вот декан композиторского отделения заметил меня. Я не надеялся попасть на композиторское отделение. Я больше рассчитывал на свой пианизм...

«Яркое впечатление производят работы А. Караманова (класс С. Богатырева). Он, несомненно, обладает сильным, оригинальным дарованием... Этот юноша словно напоен музыкой, в нем бродят молодые силы, порой еще не находящие ясной цели. Иногда музыка Караманова напоминает по своему общему тонусу искусство юного Прокофьева – та же мускулистость, неуемный задор, динамизм, жизнелюбие. К этому присоединяется богатая цветистая фантазия южанина (Караманов родом из Крыма), склонность к буйным, сочным краскам, к пестрой, несколько преувеличенной фантастике. Во всем этом чувствуются признаки своего художественного мира, пусть еще не осознанного до конца, но яркого и своеобразного, отнюдь не подражательного... У него есть, как мне кажется, настоящий талант, и дальнейшее соприкосновение с жизнью, с живой аудиторией, надо думать, поможет ему преодолеть как излишнюю рафинированность, так и досадную упрощенность стиля, даст возможность развить в полную меру лучшие черты его индивидуальности».
(Из статьи Г. Свиридова «В добрый путь», «Советская музыка», № 9, 1958 г.)

«…дальнейшее соприкосновение с жизнью, с живой аудиторией, надо думать, поможет ему…» По прошествии тридцати лет это выражение звучит, по крайней мере, как ирония...
В 1921 году Блок, со свойственными ему в последние годы жизни жестокостью и прямотой, сказал в своей пушкинской речи о трех делах поэта. Первое дело – поднять внешние покровы жизни, чтобы открыть глубину; второе – заключить поднятый из глубины звук в слово; третий – внести гармонию звуков в мир. Здесь, на последней стадии, по словам Блока, и происходит знаменитое столкновение поэта с чернью:

«Сословие черни, как, впрочем, и другие человеческие сословия, прогрессируют весьма медленно. Так, например, несмотря на то, что в течение последних столетий человеческие мозги разбухли в ущерб всем остальным функциям организма, люди догадались выделить из государства один только орган – цензуру, для охраны порядка своего мира, выражающегося в государственных формах. Этим способом они поставили преграду лишь на третьем пути поэта: на пути внесения гармонии в мир».

Дальше поэт высказывал догадку о том, что в принципе возможны, вероятно, и более опасные для творчества охранительные приемы:

«...казалось бы, они могли догадаться поставить преграды и на первом и на втором пути: они могли бы изыскать средства для замутнения самих источников гармонии; что их удерживает – недогадливость, робость или совесть, – неизвестно. А может быть, такие средства уже изыскиваются?»

Позвольте привести несколько ключевых положений, которые, по мысли одного из видных современных философов США Маркса Вартофского, возникают при недооценке, искажении или замалчивании творческой деятельности человека:
«1. Поскольку искусство является гуманизирующей деятельностью, то подавление этой деятельности или искажение ее характера, устранение ее из области повседневной жизни или сохранение ее отчужденных и ложных форм ведет к дегуманизации искусства и утрате им эстетического содержания, что в свою очередь вызывает патологические явления в социальной и психической жизни.
Искажение роли  искусства – как самого  художественного творчества, так и умения ценить его произведения, – превращение его либо в товар, либо в идеологию в социальном противоборстве приводит к извращению художественного вкуса у большинства населения. Симптомами такого извращения служат непонимание искусства, способность удовлетворяться самым низкопробным искусством в виде эрзаца и китча, необходимость шоковых воздействий для возбуждения деградировавшей  и  ослабленной восприимчивости к искусству.
Этот кризис искусства не есть его внутренний кризис, а проявление более глубокого социального кризиса, означающего, что человеческую чувствительность лишили ее объективной функции служить способом самопознания в эстетических формах и превратили в абстрактное и грубое средство, используемое для других целей...»
(М. Вартофский,  «Модели»,  М.:   Прогресс, 1088).

«Безусловно, примечательным событием музыкальной жизни стала премьера, осуществленная БСО Центрального телевидения и Всесоюзного радио под управлением В. Федосеева (27.XII, 1983 г., БЗК). Уже второй раз коллектив и дирижер представляют москвичам музыку этого крупного, но до последнего времени мало известного мастера; в прошлом году прозвучала еще одна поэма из задуманного композитором большого программного симфонического цикла. Обе премьеры прошли весьма успешно, и теперь можно смело сказать, что благодаря исполнителям, которые подошли с настоящим пониманием намерений композитора и с уважением к духовной высоте его музыки, не убоявшимся трудностей и масштабов партитур, творчество А. Караманова вошло в музыкально-общественное сознание».
(Концертное обозрение: 1983/1984, декабрь-январь, «Советская музыка», № б, 1984 г.)

Прошло еще пять лет...
Алемдар Сабитович по-прежнему бодр, полон творческой энергии и неиссякаемого оптимизма. По-прежнему у него дома звучит музыка. Он включает магнитофон и становится рядом. Во всю мощь, на какую способен старенький динамик, по квартире разносятся звуки. В них ощущается нервная напряженность, накал страсти, огромный волевой напор. То сладчайшим, то пронзительным голосом музыка выражает самое сокровенное, что таит в себе человеческое сердце. Одаренная его страстью, музыка придает всему, чего касается, черты гармонизированного единства; она позволяет все постичь и все сделать доступным для понимания. Все, что содержится в словах: воля, стремление, внутренняя сосредоточенность, нервная напряженность... ощущается и угадывается в его музыке.
Не думаю, чтобы я ошибался или вводил кого-либо в заблуждение, когда я усматриваю тут главные черты того явления, которое мы зовем гениальностью.
С детской улыбкой на лице, весь подавшись вперед, навстречу звукам, Алемдар Сабитовнч Караманов всматривается, не вслушивается, а именно всматривается в свой симфонический мир, который он называет Поглощением Минора...

Корреспондент: Может ли искусство сделать мир более гуманным?
Грэм Грим: Оно может сделать его более сносным.
(Из телепрограммы «Позиция», I программа ЦТ, 26 января 1989 г.)

Можно было бы на этом поставить точку, но рука не слушается и выводит.

МАРТИРОЛОГ
произведений А. С. Караманова
1 1954 г.
2 1961  г.
3 1965 г.
4 1966 г.
5 1967 г.
6 1968 г.
7 1971  г.
8 1973 г.
9 1974 г.
10 1975 г.
11 1976 г.
12 1977 г.

Кода:
Алемдар Караманов
Хоровой цикл «К славянам».
Фрагмент заключительного номера «Гус на костре» (на стихи Ф. Тютчева)

Он духом в небе – братскою любовью
Еще он здесь, еще в среде своих,
И светел он, что собственною кровью
Христову кровь он отстоял для них.

Финальное крещендо:
«...в программе первого концерта выделились содержательные фортепианные пьесы А. Караманова. В пьесах привлекают мелодическая ясность, стремление к новизне музыкального языка...» (1955 г.)
«...Яркое впечатление производят работы А. Караманова. Он, несомненно, обладает сильным оригинальным дарованием... Музыка Караманова напоминает по своему общему тонусу искусство юного Прокофьева...» (1958 г.)
 «...несмотря на большую изобретательность А. Караманова, привлекательный и светлый колорит сочинения, концерт в целом не оставил глубокого впечатления...» (1959 г.)
«...А. Караманов, вероятно, – талантливый композитор, иначе он не учился бы в консерватории; да и по самой музыке видно, что он одаренный человек...» (1959 г.)
«...А. Караманов, несомненно, музыкант с большими перспективами; но для достижения подлинных художественных результатов ему необходимо постичь самую суть нового...» (1959 г.)
«...Свежо прозвучала часть из «Колхозной сюиты» А. Караманова» (1959 г.)
«...Человек, наделенный впечатлительной и нервной психикой, необычайно острым слухом, великолепной музыкальной памятью... бессознательное цветение таланта, еще не дисциплинированного логикой, поражало щедростью мелодических, гармонических и тембровых находок... музыка А. Караманова привлекает острой характерностью образов, яркостью неожиданных тембровых сочетаний, свежестью музыкальных тем... Караманову чуждо инертное эпигонское отношение к классическим образцам... Караманов – очень последовательный музыкант...» (1961 г.)
«...самым сильным художественным (не только музыкальным) впечатлением последнего времени была для меня Четвертая симфония А. Караманова...» (1968 г.)
«...звучала музыка – финал Третьей симфонии... Симфония отражает большую стихийную силу таланта композитора... Музыка исполнена глубокого драматизма, в ней контрастируют трагизм и безудержное стремление к свету, экстаз революционного порыва...» (1978 г.)
«...состоялась премьера произведения в лучших традициях нашей музы-ки. Имею в виду драматорию А. Караманова...» (1979 г.)
«...В драматории Караманова много хорошей музыки... Сочные гармонии, насыщенный, красочный оркестровый язык, полифонические приемы – всем этим отмечены лучшие страницы партитуры...» (1979 г.)
«...драматория получила высокую оценку крупнейших мастеров советской музыки – Чулаки, Баласаняна, Кабалевского, Хренникова, Шостаковича. «Это интересный и оригинальный талант», – отозвался о молодом композиторе Д. Д. Шостакович...» (1979 г.)
 «...То, с каким энтузиазмом аудитория приняла произведение, дает нам полное основание предполагать, что драматория займет выдающееся место на советской музыкальной сцене...» (1979 г.) «...Убедительно воспроизвести свойственное произведениям А. Караманова сочетание медитативных состояний с мощными, экстатическими подъемами – воспроизвести так, чтобы «волны» музыкального развития, не захлестывая друг друга, устремились к генеральной кульминации, – задача «высшего пилотажа» (1984 г.)
«...Музыкальный дар А. Караманова значителен... Говоря же о музыке, хочется, прежде всего, отметить ее эмоциональную яркость и покоряющую, ясную красоту – по мелосу, по музыкальному материалу, оркестровой ткани, вокальной... В драматории, откровенно говоря, трудно отдать предпочтение каким-то отдельным фрагментам или эпизодам, потому что она написана цельно и убедительно и в романтике, и в героике, и в лирике – в тончайших ее проявлениях. Это – современная сегодняшняя молодая музыка революции...»

Музыка обрывается. Алемдар Сабитович Караманов встает, подходит к магнитофону, переворачивает бобину...

К названию:
«...Есть в «Обыкновенном фашизме» эпизоды, где звучит, повторяясь в разных интонациях и инструментах, песенка «Нам не страшен серый волк». Вначале Ромм не понял этой идеи, спорил долго и ожесточенно. Может быть, ему казалось, что музыка здесь должна быть жестче, тревожней: зреет фашизм, он уже навис над миром, а люди на Западе, словно не замечая этого, танцуют, развлекаются? Но Ромм, умея стоять на своем, умел и признавать свою неправоту. «Признал» он и эту музыку... В те дни, когда фильм «Обыкновенный фашизм» совершал триумфальное шествие по советским и зарубежным экранам, Алемдар Караманов вернулся в Симферополь...»
(Из статьи В. Соловьева «Становление», «Крымская правда», 31  декабря 1982 г.)

Владимир Грачев,
издательство «Таврия»,
сборник очерков и статей «Платим судьбой»,
г. Симферополь,
1990 год


Данный материал публикую как автор-составитель вышеназванной книги
28.07.26