Порядочная свинья Хавронья

- Нет, ты только посмотри на это! - громко воскликнула Мария, вернувшаяся из хлева, и бросила перед мужем резиновый сапог, разорванный по всему голенищу, да так, что носить его больше не представлялось возможным.

Анатолий, зашивавший суровой ниткой при свете настольной лампы штаны, отложил в сторону иглу, снял очки и усмехнулся в усы - ничего, будут тебе к лету ещё одни галоши – Хавронье спасибо скажи.
- Так ведь я ей, паразитке, обрата в кашу налила, отрубей  намешала! И ведь третьи сапоги за месяц порвала, вражина! – не унималась Мария.

В это время та самая Хавронья, которую так усердно ругала хозяйка, преспокойно нежилась в тёплом хлеву на мягкой соломенной подстилке, ничуть не переживая о нанесённом хозяйке материальном ущербе.

Хавронья была большой белой свиньёй, больше напоминающей покрытый жёсткой колючей щетиной диван, поставленный на тонкие ножки. Самой примечательной деталью во внешности Хавроньи были большие, острые, загнутые кверху клыки, коим бы позавидовал матёрый кабан-секач. Ими она без труда вспарывала штаны и сапоги зазевавшихся хозяев, но до кожи никогда не доставала – предупреждала, что на её территории делать им нечего.

К её чести нужно добавить, что бросалась она только тогда, когда была беременной или выкармливала поросят – защищала своё потомство. А так как она или вынашивала, или воспитывала детей практически постоянно, то к ней было вообще лучше не подходить.

Несмотря на скверный характер, хозяева Хавронью любили – она давала каждый раз до двух десятков поросят, крупных и ровненьких, как розовые бочоночки, и как ни странно, всех умудрялась выкормить! Самых слабых она пододвигала к передним соскам, а более шустрые и вёрткие собратья делили задние. И горе было тому хулигану, который пытался оттеснить слабенького малыша – осторожным, но уверенным тычком пятачка она сразу ставила непослушного поросёнка на место, и давала понять, что со строгой матерью шутки плохи.

За Хавроньиными детьми в очередь стояли жители соседних деревень – они хорошо ели, быстро росли и никогда не болели ни одной из многочисленных свинских болезней.

Поэтому для неё были всегда свежайшая золотистая солома и вкусная наваристая каша. А ещё специально для Хавроньи хозяин сделал просторный загон, где она могла гулять вместе с потомством под живительными солнечными лучами и чудесной ямой, наполненной жидкой грязью, куда Анатолий лично сам каждое утро относил пару ведёр воды, чтобы его любимица могла принимать спа-процедуры в любое время.

Впрочем, грязевые ванны Хавронья всегда принимала одна – будучи порядочной матерью, она считала, что малыши должны всегда быть сытыми, чистыми и розовыми. И стоило одному из них даже приблизиться к луже, как грозное материнское похрюкивание начисто отбивало у него всё желание купаться, и он, сверкая копытцами, улепётывал прочь.

Бимка уже второй день скитался по лесу. Всех его братьев и сестёр разобрали, остался только он – деревенские не хотели его брать из-за белого окраса. Говорили, что изваляется в пыли, будет на Лешего похож, а в деревне, всем известно, собак не моют.

Тогда хозяин, известный своей скупостью и расчётливостью, у которого даже мыши собрали свои немудрёные пожитки и перебрались к соседям, посадил малыша в мешок и вынес в лес – может грибники подберут, а сгинет – так не велика беда, ещё не одна собака народится. Так рассуждал мужик с говорящим прозвищем Куркуль, оставив азартно гоняющегося за бабочками щенка посреди леса и торопливо, крупными шагами уходящий прочь.

Набегавшись, Бимка захотел есть и пить, но мамы со вкусным молоком всё не было, и тогда он заскулил, сперва тихонько, а потом всё громче и громче, но ему никто не отзывался, только эхо подхватывало его жалобный визг и разносило по лесу.

За два дня ему лишь однажды удалось напиться из большой лужи, оставшейся после дождя, но вода в ней была грязной, кислой и противной, настоянной на прелой траве и кишащей маленькими, непонятными хвостатыми существами. Бока его запали, белоснежная шерсть свалялась и стала тусклой, в ней запутались сухие ветки, хвоинки и листья, жёсткая трава царапала голую кожу нежного щенячьего брюха, а язык свисал почти что до самой земли.

Ослабевший, он брёл на дрожащих лапках и искренне не понимал – где мама, вкусное молоко и тёплый бок, где тряпка, утащенная у хозяина, которую было так весело трепать, пока он не видит, и почему его принесли в это непонятное, страшное место, кишащее непонятными звуками и запахами?
Но вдруг нос Бимки учуял знакомые запахи печного дыма, каши и молока – те ни с чем не сравнимые ароматы человеческого жилья, которые знакомы сызмальства каждой собаке. Настроив нос на запах, щенок побежал из последних сил – там люди, а значит, и еда, и, наверное, мама.

Ноги вынесли Бимку далеко от родной деревни. Пройдя через лес, он очутился именно там, где жили хозяева Хавроньи. Именно от их дома, стоящего на краю улицы, так вкусно тянуло кашей.

Не обращая внимания на копошащихся в траве поросят, Бимка бросился наперерез загона, прямо к колоде, наполненной болтушкой, щедро сдобренной молоком, и естественно, бултыхнулся прямо в яму, наполненную грязью.

Едва он поднимал одну лапку, пытаясь вылезти из на сухое место, как остальные проваливались всё глубже и глубже. Окончательно увязнув, щенок закричал, громко жалобно. Поросята подняли голову и прислушались. А в дальнем краю загона поднялось с земли большое тело Хавроньи, отдыхавшей после обеда. Грозно оскалив большие, загнутые шерстью клыки, она направилась к нарушителю спокойствия.

Когда Бимка увидел перед собой маленькие, заплывшие жиром глазки, висящие уши-лопухи и огромные желтоватые клыки, то от ужаса закрыл глаза и сделал под себя порядочную лужу. К счастью, Хавронья не заметила, ЧТО сделал с её любимой грязевой ванной этот непонятный зверь.

Она вдохнула воздух и остановилась. Перед ней был ребёнок. Правда, грязный, омерзительно воняющий чем-то непонятным, но ребёнок. А она была порядочной свиньёй, и поэтому знала, что детей обижать ни в коем случае нельзя. К тому же её большое материнское сердце подсказывало ей, что этот непонятный малыш устал и очень голоден, а дети, чьими бы они ни были, ни в коем случае не должны быть голодными!

Ободряюще  похрюкивая, она принялась пятачком выталкивать Бимку из грязи, а когда он оказался на берегу, плюхнулась перед ним на бок, подставляя налитые молоком соски. Оголодавшего щенка упрашивать долго не пришлось, и он усердно принялся сосать, перебирая от удовольствия лапами. Поросята с удовольствием присоединились к трапезе, образовав возле довольно похрюкивающей Хавроньи большую весёлую кучу.

- Марья, глянь-ка, Хавронья наша себе ещё одного ребёнка завела, - со смехом указывает жене Анатолий  на бегающего вдогонку за поросятами щенка.
- А завела, так пусть воспитывает, - улыбается Мария, - неужто мы собаку не прокормим?

Бимка остался жить с Хавроньей. Днём он носился по загону вместе с назваными братьями и сёстрами или спал в большом старом валенке, специально положенном в загон заботливым хозяином. Только приёмному сыну Хавронья разрешала сидеть на большом тёплом боку, пока она нежится в грязи. Правда, она сразу поставила ему условие – лапки всегда должны быть чистыми, как у любого ребёнка.
А ночью спал в тёплой стайке на душистой соломе под защитой острых клыков приёмной мамы.

Минуло несколько лет. Бимка вырос в большую белоснежную собаку, которая по-прежнему живёт вместе с изрядно постаревшей Хавроньей. Когда он прижимается к её большому тёплому боку, она тихонько похрюкивает, потому что любая порядочная свинья знает – любить нужно всех детей без исключения, а что касается хозяйских сапог – так это она в шутку.