Женщины на море

Рассказ из серии изнанки морского флота

Женщины и море.

Предисловие.

Сразу попрошу: не принимайте этот рассказ слишком серьезно и не пытайтесь искать здесь строгие юридические доказательства. Большую часть этих историй я прожил сам. Что-то записал со слов коллег-капитанов, которым верю, как себе — хоть они и могли для красного словца где-то сгустить краски. Давайте все-таки начнем, если вам интересна настоящая изнанка флота. А если мои заметки зацепят — обязательно черкните мне на почту:

capt.vasilenko63@mail.ru

1. Королеву за борт.

Есть одна абсолютно выдуманная, но очень весёлая легенда. Именно с неё мне хочется начать разговор о женщинах на море.

Как-то раз после очередной победы адмирала Нельсона над испано-французским флотом — той самой, в которой он потерял глаз, — эскадра под его командованием вернулась в Англию для ремонта кораблей и празднования триумфа. Королева Великобритании пожелала лично прибыть на флагманский корабль, чтобы вручить адмиралу орден и титул лорда. И вот, когда лодка с Её Величеством подошла к трапу, Нельсон вдруг заметил своим единственным зрячим глазом, что на борт собирается подняться женщина!

Увидев, что на флагман поднимается женщина (что по флотским суевериям сулило страшные беды), верный морским традициям Нельсон приставил подзорную трубу к своему незрячему глазу, всмотрелся в шлюпку и громогласно объявил: «Никакой королевы не вижу! За борт её, ребята!» Или же решительно приказал развернуть лодку Её Величества назад, заявив, что на его корабле юбкам не место, даже если они королевские.

Но есть и другая версия событий, обе вымышленные, и она такая: Его возмущению не было предела! Особам слабого пола категорически запрещалось подниматься на борт военного корабля — тем более без высочайшего согласия самого адмирала. Разгневанный Нельсон повернулся к одному из офицеров:

— Кто эта женщина?! Кто позволил ей подняться на борт?

Из-за недавнего ранения адмирал плохо видел и не узнал королеву сразу — до этого ему доводилось видеть Её Величество только издалека.

Адъютант учтиво и подобострастно зашептал адмиралу прямо в ухо, обдав его перегаром от дешёвого рома, выпитого накануне в компании портовых девиц:

— Сэр, это Её Величество королева Великобритании! Она желает лично поприветствовать вас за величайшие заслуги перед Отечеством!

Тогда адмирал приставил ладонь козырьком к здоровому глазу, чтобы лучше разглядеть гостью, слегка наклонился вперёд и возмущенно рявкнул:

— Queen? What a fucking Queen on board of my ship?! — («Королева? Какая ещё, к чёрту, королева на моём корабле?!») — всем своим видом выражая крайнее недовольство присутствием дамы, пусть даже и самой венценосной.

Королева (хотя историки сразу заметят подвох: на самом деле это никак не могла быть королева, ведь в те годы — с 1760 по 1820-й — Великобританией правил король Георг III), увидев адмирала с чёрной повязкой и ладонью у здорового глаза, удивлённо спросила:

— А что это адмирал там делает? — спросила Королева, не расслышав слов Нельсона, но заметив, что он что-то эмоционально бормочет в её сторону.

— Он приветствует вас, Ваше Величество! Вы так ослепительны, что ваш свет слепит его единственный здоровый глаз точно так же, как полуденное солнце! — мгновенно нашёлся кто-то из придворной челяди.

Говорят, именно с тех пор у военных и зародилась традиция прикладывать руку к виску, отдавая честь. Хотя на самом деле это, конечно, не так. Воинское приветствие появилось гораздо раньше, ещё в рыцарские времена, когда латники поднимали забрало шлема перед равным соперником, чтобы показать своё лицо.

Хотя, кто знает? Может, и рыцарская версия — всего лишь миф, а история с бунтующим Нельсоном как раз и есть чистая правда.

Важно пояснить, что адмирал перестал видеть этим глазом после ранения 1794 года: во время боёв на Корсике (при осаде Кальви) в правый глаз попали песок и каменная крошка от взрыва. Глаз не выбили — он остался на месте, но полностью ослеп.
При этом распространённый образ «одноглазого адмирала в чёрной повязке» — это миф. Сам Нельсон повязку не носил: поскольку глаз физически сохранился и лицо не было обезображено, необходимости что-то прикрывать не было. Историки отмечают, что массово его в повязке стали изображать позже — в середине XIX века. Свою роль в закреплении этого образа сыграл и фильм 1941 года «Леди Гамильтон», где Лоуренс Оливье сыграл адмирала с повязкой.

Однако эта легенда отлично передаёт саму суть отношения к женщинам на море. Их любят, но на корабле эта любовь совсем не похожа на ту, что остаётся на берегу. Впрочем, и того абсолютного табу, которое нам порой показывают в кино, в реальности никогда не существовало. И всё же отношение к ним всегда оставалось особым.

Женщины были на море во все времена, и можно быть уверенным: впредь их там будет только больше. Но те из них, чья судьба связана с морской стихией, разительно отличаются от тех, кто мирно живёт на суше. И о них — женщинах моря — можно рассказать ещё невероятно много интересного.

Есть несколько классических случаев, когда на судне можно встретить женщину.

Во-первых, это, конечно, жёны моряков. Как правило, они поднимаются на борт только во время стоянки в российском порту, что изредка случается, но иногда — хоть и довольно редко — выходят с мужьями в рейс. Как правило это жены старших офицеров судна.

Во-вторых, женщины — члены экипажа. Обычно это работницы пищеблока: повара или дневальные в кают-компании. Раньше встречались и судовые врачи, но то время давно прошло — должности докторов на многих флотах, увы, сократили.

Ну и наконец, женщины — настоящие морячки. Те, кто управляет судном. Изредка среди них встречаются и капитаны.

Ещё в советские годы жила легендарная Анна Ивановна Щетинина — одна из первых в мире женщина — капитан дальнего плавания. Мало того, что она командовала огромными судами, так ещё и стала автором главного в то время учебника по управлению судном. По нему учились целые поколения судоводителей — в том числе и я, автор этого рассказа. На флоте поговаривали, будто материлась она похлеще любого мужика, а водку пила наравне с бывалыми «волками». Но это было очень давно, ещё в послевоенные годы, и, скорее всего, флотские байки всё преувеличивают.

А совсем недавно мне и самому довелось несколько раз пересекаться в Черноморских проливах с небольшим судном. Мы общались по радио, и на мостике там тоже была женщина-капитан. У неё был очень приятный голос. Другие капитаны уважительно обращались к ней по имени — Валюша — и все дружно уступали дорогу. Вот бы встретиться с ней и поговорить вживую! У меня к ней, как у коллеги, есть целая тысяча вопросов.

2. Морские жены

Но женщины-капитаны — это всё-таки огромная редкость. Гораздо чаще на флоте вспоминают о других «морячках» — о жёнах моряков. Есть города, где каждая третья семья, если не больше, провожает кого-то в рейс. Месяцами, а то и по полгода дети остаются без отца, который где-то там, далеко, совершает свой очередной трудовой подвиг. Ребятня ждёт его, как Санта-Клауса — с кучей подарков. Вот только приезжает этот «Санта» не на Рождество, а когда вздумается, в любое время года.

Матери этих детей скучают долгими месяцами, взвалив на свои плечи все заботы о доме и семье. Стыдно признаться, но такова правда жизни: когда папа-мореплаватель наконец возвращается, выясняется, что он настолько отвык от берега, что дома ничего не умеет и не знает. Все дела по-прежнему продолжает тянуть на себе женщина.

Папа же в это время на некоторое время уходит в полное расслабление в обнимку с алкоголем, порой до самого конца отпуска перемещаясь лишь на диван к телевизору. Это там, в море, он герой. А дома оказывается самым обычным, очень ленивым человеком, с которым порой даже поговорить не о чем. И таких примеров, увы, много, хотя, слава богу, есть и другие мужчины. В любом случае, доле этих женщин можно только посочувствовать. Далеко не все преданно ждут мужей, находя им замену на время долгого отсутствия. По-человечески их, наверное, можно понять, но оправдать трудно.

Однако бывали и другие времена. Раньше, когда суда регулярно заходили в родные порты, существовала целая устоявшаяся традиция встреч. Особенно когда пароход швартовался не в родной гавани, а где-нибудь на тёплом побережье — например, в одном из портов Чёрного моря.

С судна летели радиограммы, уточняющие, куда и когда приходит отец. Содержание их было примерно следующим:

«Дорогая Валя тчк Приходим Туапсе пятого тчк Младшего не бери тчк Привези водки и мои очки тчк „Отоварка“ удалась тчк Стоим три дня тчк Рейс на Геную тчк Привет маме целую твой Толик тчк».

Писать слово «отоварка» прямым текстом было, конечно, верхом глупости. Все радиограммы тщательно читал представитель КГБ (первый помощник), и за подобное вполне можно было получить реальный срок по статье за спекуляцию. Поэтому каждый крутился как мог и придумывал свои условные пароли, чтобы намекнуть семье: дефицитный товар на продажу закуплен, и сделка обещает быть выгодной.

Выглядело это скрытое послание примерно так:

«Милая Таня тчк Идем домой тчк Купил детям три килограмма апельсинов и один бельгийский торт очень вкусный тчк Думаю тете Наде понравится целый килограмм тчк Для дяди Пети есть подарок в машину очень громкий тчк Все нужно обязательно передать к дню рождения тчк Твой Зайка».

А теперь переведу истинный смысл написанного:

«Дорогая Таня! Купил три килограмма мохера и один бельгийский ковёр — думаю, продадим его за тысячу рублей. Ещё взял автомобильный магнитофон, вышло немного дороговато. Нужно обязательно приехать в порт и всё это оперативно забрать. Твой коммерсант».

Немного поясню экономический смысл этих шифровок. Морякам загранплавания, конечно, разрешалось покупать товары за границей, но исключительно «для личного пользования». На каждый вид дефицита существовали строгие нормы ввоза. Не дай бог привезти хоть на одну вещь больше положенного! Это моментально квалифицировалось как контрабанда, за которую можно было жестоко поплатиться — вплоть до реального тюремного срока.

Вот каждый и ломал голову: что бы такое купить, чтобы и продать повыгоднее, и в официальные лимиты уложиться? И, главное, как зашифровать это в радиограмме для жены.

Супруга встречала мужа буквально каждый раз, когда судно возвращалось на Родину. Она поднималась на борт и забирала товар, чтобы потом выгодно перепродать его на «толчке». Впрочем, приезжали жёны, конечно же, не только ради коммерции. В первую очередь это была долгожданная возможность наконец-то увидеться после долгих месяцев разлуки и, безусловно, заняться любовью.

Один такой приезд моей жены ознаменовался курьёзным случаем, напрямую связанным с любовью на судне.

Я уже писал в одном из прошлых рассказов, что слышимость через переборки между каютами была просто отличнейшая. При желании мы могли спокойно разговаривать с соседом, лишь слегка повысив голос. Мой сосед, армянин по имени Мисак, очень любил заунывно петь свои национальные песни, пока мылся в душе. Когда в моё присутствие он затягивал очередную такую меланхоличную мелодию, я просто стучал ему в переборку и требовал немедленно сменить репертуар. После этого мы обычно дружно затягивали что-нибудь из Высоцкого, который тогда был безумно популярен на флоте.

А теперь представьте, что творилось и как всё это было слышно, когда ночью на борту сразу двадцать четыре семейные пары ложились в постель! Конечно, мы все прекрасно знали про эту «прозрачность» стен. Но разве можно себя сдержать после долгих месяцев вынужденного воздержания?

И вот в один из таких приездов супруги, когда она была уже на приличном сроке беременности, я глубокой ночью внезапно проснулся. Меня кто-то отчаянно тряс за плечо и взволнованно шептал прямо в ухо:

— Серёжа, Серёжа, ну проснись же! Ты слышишь, что там творится?! Там кого-то жестоко мучают, нужно вставать, срочно!

Она продолжала испуганно трясти меня из стороны в сторону.

Стояла глубокая ночь, время перевалило далеко за полночь. В каюте было невыносимо жарко. Наверное, вахтенный механик совсем не следил за температурой и кондиционер отключился, а может, он просто набрался и заснул прямо на вахте — во время стоянки в порту выпивали многие. Да и я сам пригубил немного после смены и бурных ласк с женой (она тогда, смеясь, шепнула, что на её сроке «ещё можно, но только очень осторожно»).

В горле жутко пересохло. Кое-как сглотнув и смочив связки, я прислушался. Избавившись от остатков сна, я тоже отчётливо разобрал громкие крики, доносившиеся даже не из соседней каюты, а чуть дальше по коридору.

— Да брось ты, никого там не мучают, — прохрипел я жене. — Это просто четвёртый механик со своей благоверной любовью занимаются, и им, судя по всему, очень хорошо. Успокойся и спи, любимая.

Сам же я поднялся с постели, чтобы выйти в коридор и набрать холодной воды в графин из сатуратора на нашей палубе. Но стоило мне приоткрыть дверь, как я нос к носу столкнулся с вахтенным вторым помощником. Тот застыл посреди прохода и с неподдельным интересом слушал эту любовную истерию.

— Ну сволочи, дают! — прошептал штурман. — Может, сказать им, чтобы завязывали, гады? Ведь весь ярус слышит эти скачки, а у нас дети на борту!

Детей на борту в тот рейс действительно было много, но вряд ли кто-то из них страдал от бессонницы — после длинного, насыщенного вечера на берегу все они спали мёртвым сном.

— Да ладно тебе, не надо, только хуже сделаешь, — тихонько ответил я, предварительно прикрыв за собой дверь каюты. — Из этого ничего не выйдет. Наш Андрей и в трезвом-то виде парень неадекватный, а сейчас он навеселе — только скандал устроит или мордобой. Пусть себе... Они скоро успокоятся, а я ему завтра сам всё выскажу.

Убедившись, что второй помощник со мной согласился, я пошёл к сатуратору за водой. Штурман тихо выругался напоследок и ушёл на главную палубу заниматься своими вахтенными делами.

Вернувшись в каюту и утолив жажду, я обнял всё ещё бодрствующую жену. Вскоре мы мирно уснули — буйные соседи к этому моменту, видимо, наконец-то выбились из сил.

Надо сказать, что Андрей вообще был уникальным персонажем. Как-то раз я заходил к нему в каюту по рабочим делам, и, признаться, более грязного и запущенного жилища на всём судне найти было невозможно. Молодой человек отличался поразительной неряшливостью. Мало того, что он неделями не выносил полные окурков пепельницы, так ещё и умудрялся спать на когда-то белой простыне прямо в грязном рабочем комбинезоне. В итоге постельное бельё давным-давно приобрело тот же мазутный цвет, что и его спецовка. Наша судовая прачка в конце концов просто отказалась принимать его вещи в стирку. Когда же я как-то по-дружески пожурил его за такой бардак, Андрей лишь лениво промямлил: «Да ладно, вот скоро жена приедет — она всё уберёт».

На следующий день я всё-таки решил заглянуть к нему, чтобы деликатно напомнить о ночном «кошмаре» и попросить впредь вести себя чуточку потише. Но когда я постучал в дверь, из-за переборки мне ответил звонкий женский голос:

— Да открыто, заходите!

Я толкнул дверь и замер: взгляду открылась изумительная картина. Супруга Андрея вальяжно сидела в кресле, закинув ноги в грязных кроссовках прямо на письменный стол, и лениво листала какой-то журнал с дымящейся сигаретой в зубах. К тому первозданному хаосу, который царил здесь до её визита, теперь добавился ещё и тот бардак, что она привезла с собой.

Повсюду валялась мятая одежда, вперемешку с которой были живописно разбросаны предметы мужского и женского нижнего белья. Стол, и прежде не отличавшийся чистотой, теперь украшали остатки вчерашней закуски, в которые небрежно тушились окурки из переполненной пепельницы. Пустые бутылки сиротливо жались друг к другу как на столе, так и под ним. На кровати же красовалась та самая, цвета половой тряпки, простыня — скомканная в плотный узел и «задекорированная» свежими пятнами крови.

«Нет, ничего я ему говорить не буду. Бесполезно с ним разговаривать, если даже присутствие женщины не изменило этот бардак в лучшую сторону, а наоборот — сделало его ещё отвратительнее», — подумал я. Извинившись за беспокойство, я просто закрыл за собой дверь.

Но вернёмся всё-таки к тому, как именно был организован приезд жён и детей на судно. Например, так происходило, когда мы швартовались в Туапсе. Этот порт находился всего в 150 километрах от нашей основной базы — Новороссийска, где в большинстве своём и жили наши семьи.

Летом все обычно добирались водным путём на «Кометах» — знаменитых пассажирских судах на подводных крыльях, которые курсировали по всему Черноморскому побережью (кроме зимы и периодов штормов). «Комета» отходила из Новороссийска в семь утра и прибывала в Туапсе ровно в десять, что было крайне удобно.

Поясню, в чём заключалось это удобство. По приходе в порт судно редко сразу шло к причалу — обычно приходилось несколько дней стоять на внешнем рейде в ожидании своей очереди. В таких случаях попасть на борт можно было только рейдовым катером. Для женщин и детей это порой превращалось в опасное приключение, а из-за плохой погоды и сильного волнения моря становилось и вовсе невозможным. Иногда нам приходилось специально разворачивать судно на якоре, чтобы прикрыть своим бортом катер с семьями от волны, но риск всё равно оставался высоким.

В подобных ситуациях портовые власти часто шли морякам навстречу. Судну разрешали зайти на внутренний рейд порта и с помощью буксира ненадолго встать там на якорь. За это короткое время судовая досмотровая комиссия — таможня, санитарный контроль и пограничники — проверяла пароход и «открывала границу». После этого доступ на судно был официально разрешён. Внутри порта волнения не было, и посадка проходила абсолютно безопасно.

Многие опытные капитаны знали эту лазейку и делали всё возможное, чтобы подойти к порту именно к шести часам утра. Тогда, даже если на море бушевала непогода, к восьми утра судно уже стояло на внутреннем якоре. Буксир надёжно удерживал корму в нужном положении, чтобы пароход не разворачивало ветром, а на борт поднимались проверяющие. На весь досмотр у них уходило около двух часов. Как раз к моменту окончания работы комиссии в Туапсе приплывала «Комета» из Новороссийска.

Жён и детей прямо с морского вокзала забирал катер и вез к нашему борту. Как только семьи поднимались по трапу, а досмотровая комиссия сходила на берег, судно тут же снималось с якоря. Мы выходили на внешний рейд, подальше от портовой суеты, снова бросали якорь и спокойно ожидали своей очереди на погрузку — но теперь уже со своими любимыми на борту.

Вся эта схема требовала чёткой организации. На берегу обязательно нужен был надёжный человек, способный оперативно решить любой вопрос: вовремя заказать катер, организовать гостиницу на случай непредвиденной задержки и поддерживать постоянную связь с судном, чтобы действия обеих сторон были идеально синхронизированы.

Как правило, эту важную роль брала на себя жена капитана. Она выступала официальным представителем всех флотских жён в морской агентской конторе «Трансфлот», которая и занималась обслуживанием судов. Влияние и авторитет супруги нашего мастера на берегу были огромными. Если агенты работали спустя рукава или на них поступали жалобы со стороны семей или самого экипажа, береговому персоналу могло влететь так, что мало не покажется.

Но однажды отлаженная схема дала сбой. Погода стояла скверная, и наше судно, вопреки здравому смыслу и устоявшейся практике, пришло в порт не в шесть утра, а в самую полночь. Такова была прихоть капитана. Он наотрез отказался сбавлять ход, списывая всё то ли на туман, то ли на штормовое волнение — хотя все остальные мастера в подобных условиях обычно тянули время до утра.

Как всегда, в непогоду, портовые власти мы отработали на внутренней акватории. В два часа ночи приняли на борт измученные, не выспавшиеся семьи и сразу же ушли обратно в море — штормовать на внешнем рейде в ожидании причала. Почти всю ночь до самого утра никто не смыкал глаз: ни экипаж, ни жёны, ни дети. Только к пяти часам утра качку слегка сгладило, все понемногу успокоились и разошлись по каютам отдыхать.

Я же бессменно стоял на вахте с самого вечера. По приходе к причалу я должен был сходить в отпуск, поэтому моя супруга в Туапсе не приехала. Наш ребёнок был ещё совсем крохой — всего две недели от роду, и я его ещё ни разу в жизни не видел, ведь он родился, пока я бороздил океаны. До долгожданной встречи с семьёй оставались считаные дни. По старой морской традиции тот, кто списывается с судна в отпуск, работает последние сутки, а то и двое напролёт. Это освобождает остальных помощников капитана от стояночных вахт и позволяет им побыть со своими приехавшими близкими.

Прекрасно понимая, что в такую рань больше ничего произойти не может и никакой рейдовый катер к нам уже не пробьётся, я отпустил своего вахтенного матроса к семье. Сам же остался на мостике в полном одиночестве — и тихонько подремывал одним глазом, устроившись в уютном лоцманском кресле.

Обычно рейдовый катер перед выходом к судну обязательно вызывал мостик по радио и предупреждал о своём подходе, чтобы экипаж успел приготовиться и встретить людей у трапа.

Но в то утро всё пошло не по инструкции. Я мирно клевал носом после бессонной штормовой ночи. Уже на самом рассвете, чуть позже пяти часов утра, меня вдруг выдернул из дремоты рокот работающего дизеля. Я выскочил на крыло мостика, глянул вниз и обомлел: прямо к нашему опущенному трапу швартовалось неопознанное плавсредство.

Со всех ног я бросился вниз на палубу. Пересчитывая ступени и задыхаясь, я летел к месту высадки, но всё равно опоздал. Катер уже отработал задним ходом и начал отходить от борта, обдав меня облаком сизого дизельного дыма.

А на нижней площадке нашего забортного трапа уже стоял прибывший гость. Это был молодой мужчина лет тридцати, спортивного телосложения — не перекачанный качок, а очень подтянутый и стройный. Он, должно быть, легко и ловко перемахнул с палубы катера прямо на качающуюся площадку. Поверьте моему опыту, сделать это на штормовой волне — задача не из лёгких.

— Здравствуйте! Вы к кому? Ваши документы, пожалуйста, — встретил я его стандартной фразой.

В руках я держал кожаный футляр от морского бинокля — на флоте мы часто использовали их как импровизированные планшеты для сбора документов всех посетителей, включая жён и детей, которые уже находились на борту.

— К жене! — коротко бросил гость и полез в нагрудный карман куртки, видимо, за паспортом.

— К чьей?! — задал я абсолютно нелепый вопрос. В голове промелькнула дикая мысль: неужели к кому-то из супруг наших моряков приехал тайный ухажёр? Да и рейсовый катер по расписанию в такую рань ещё не ходил — первый должен был отойти из порта только в семь утра. На чём же он тогда примчался в это неурочное время?

— К своей! — окончательно огорошил меня визитёр.

Он буквально ткнул мне в грудь своим удостоверением личности и, пока я ошарашенно крутил документ в руках, стремительно прошёл мимо меня в надстройку, где располагались каюты. Я даже не успел раскрыть рот, чтобы остановить его. Мне ничего не оставалось, кроме как открыть корочку и прочитать имя.

— «Александр Анатольевич Агапов. Старший радист Новороссийского морского пароходства», — медленно прочитал я про себя.

В голове тут же начали крутиться шестерёнки: Агапов, Агапов… Стоп! Так наша буфетчица в кают-компании ведь тоже Агапова, Инна! Точно! Каким же надо быть дураком, чтобы не сообразить сразу: это же муж нашей Инночки приехал!

Она ведь сразу по приезде на судно, еще перед предстоящим рейсом, всем чётко дала понять, что совсем недавно вышла замуж и крутить романы на борту не намерена. Как только к ней начали активно «кобелиться» свободные мужики из экипажа, Инна всех резко отшила, продемонстрировав свежий штамп в паспорте.

А посмотреть там действительно было на что: женщина она была вызывающе красивая, молодая — едва за двадцать, но какая-то не по годам женственная. От неё за версту веяло той самой стервозинкой и зубодробительными флюидами, которые разлетались во все стороны, куда бы она ни повела своим жгучим взглядом.

Положив удостоверение личности в футляр и окончательно приведя мысли в порядок, я поднялся на мостик — продолжать свою нескончаемую 24-часовую вахту.

К семи утра погода понемногу совсем утихла. Как обычно, рейдовый катер вызвал по радио все стоящие на рейде суда (а их в тот день было не так уж много), сообщил о своём выходе из порта и запросил обстановку с волнением моря. Получив ответ, шкипер катера попросил нас подготовить главный двигатель и по приходе подработать винтом и рулём, чтобы прикрыть катер корпусом судна от волны. Эта подготовка всегда занимает около получаса.

Я нажал кнопку вызова вахтенного механика, давая команду на подготовку машины к маневрам. Помню, как-то раз мой друг, четвёртый механик, полушутя сказал мне по этому поводу:

— Серёжа, ты на мостике всего лишь одну кнопочку нажал, а у меня в центральном посту уже спина мокрая!

Это он имел в виду, сколько всего нужно успеть обежать и проверить в машинном отделении, чтобы оперативно подготовить двигатель к работе.

Катеру нужно было идти к нам не менее получаса. Когда он наконец подошёл к борту, людей у трапа встречал и провожал уже не я, а матрос. Я в это время был намертво привязан к мостику — подрабатывал двигателем, точнее, безостановочно отдавал команды двигателю рукояткой машинного телеграфа и одновременно перекладкой руля.

Однако краем глаза я всё же заметил, что мой утренний визитёр так же резво, как и пару часов назад, перемахнул с нашего трапа обратно на палубу катера, уходящего на берег.

«Чего это он так сорвался? Даже с женой толком не побыл», — удивлённо подумал я, но в предотпускной суматохе быстро забыл об этом странном визите.

Когда катер отошёл, на мостик поднялся чиф (старпом) и подменил меня на завтрак — так на флоте всегда принято, если человек стоит на вахте по вторым суткам. Однако, спустившись в кают-компанию, я с удивлением обнаружил, что столы девственно пусты, завтрак не накрыт, да и на камбузе никто не копошится.

«Ну, всё понятно! — усмехнулся я про себя. — Не хотят вставать ни повариха, ни буфетчица Инна. У всех же жёны в каютах, все привезли с берега кучу домашней снеди. Зачем им ещё и судовой завтрак готовить?»

Вообще-то, во время стоянки на рейде это было делом обыденным. На камбузе тогда готовили по минимуму, чаще всего обходясь макаронами по-флотски — на их приготовление уходило меньше всего времени. Мы за глаза иронично называли их «макаронами по-скотски», напрочь опровергая береговой миф о том, что это главная и самая любимая еда моряков.

Покопавшись в холодильнике кают-компании, где всегда водились какие-то припасы, я соорудил себе завтрак сам. С чаем проблем вообще никогда не возникало: кипяток на судне есть всегда, а чаевничание на мостике не прекращалось круглые сутки. Там мы постоянно экспериментировали с заваркой и умели делать чай потрясающе вкусным.

Помню, в самом начале своей карьеры я спросил у одного очень пожилого штурмана, который всю жизнь так и проплавал третьим помощником: «Как у вас получается такой невероятный чай?» Он наклонился ко мне и негромко, но очень назидательно произнёс гениальную фразу:

— Серёжа! Чтобы чай был вкусным, его должно быть много. Заварку жалеть не надо! — и этот простой урок я усвоил на всю оставшуюся жизнь.

Однако, когда я отстоял вахту уже до обеда, выяснилось, что обед на судне тоже никто не готовил. Вот это уже начало вызывать серьёзное раздражение. Далеко не у всех на борту каюты ломились от береговых деликатесов — были и такие, как я, временно «холостякующие» члены экипажа.

Пришлось идти на камбуз и самому жарить картошку. Вообще-то, это не воспрещалось, и ночная вахта частенько промышляла подобным. Правда, это всегда вызывало глухое недовольство шеф-повара, если после таких ночных кулинаров на камбузе оставался бардак.

Кое-как перекусив, я дотянул вахту до вечера. И тут оказалось, что ужина на судне тоже нет! Это уже переходило все границы.

«Ну, Валя! — подумал я. Так звали нашу повариху, женщину лет тридцати пяти, которая только-только начинала увядать, но всё ещё активно заигрывала с мужиками. Правда, на борту её особо никто не трогал — ходили упорные слухи, что она спит с самим капитаном, а конкурировать с мастером желающих не находилось. — Ты совсем обнаглела! Жрать-то хочется. Неужели за целый день так и не выспалась?»

С этими мыслями я решительно и настойчиво постучал в дверь её каюты, которая располагалась прямо рядом с камбузом.

Дверь тихонько приоткрылась, и наружу выглянула повариха. Женщина она, в общем-то, была неплохая и, как я точно знал, оказывала внимание далеко не одному капитану, а ещё кое-кому по собственному выбору. Буквально накануне об этом мне поведал мой тёзка и близкий друг — третий помощник Серёжа, очень симпатичный молодой человек, который подменял меня на время отпуска.

Перед этим случаем он пожаловался мне на одну странную историю. Как-то в рейсе, сменившись с вахты в полночь и немного перекусив, Серёжа около часа ночи возвращался к себе. Его путь как раз пролегал мимо каюты поварихи. Но стоило ему поравняться с её дверью, как та внезапно распахнулась, и Валя без лишних слов мёртвой хваткой затянула его к себе. Что там происходило дальше, в деталях расписывать не нужно. Важно лишь то, что через час штурман уже сладко и одиноко спал в собственной кровати. А утром, едва продрав глаза, он обнаружил просунутую под дверь записку:

«Если ещё раз будешь там, где был сегодня ночью, сильно пожалеешь!»

Серёжа тогда не на шутку перепугался и потом шарахался от поварихи как чёрт от ладана. А Валя как ни в чём не бывало продолжала с ним заигрывать вплоть до самого возвращения в родной порт, где я его и сменил. Штурман перед уходом долго пытал меня, кто же мог написать ту злополучную записку. Я, честно говоря, догадывался, чьих это рук дело, но делиться подозрениями не стал — стопроцентной уверенности всё-таки не было.

И вот теперь эта самая Валя молча хватает меня за руку и одним резким движением затягивает к себе в каюту!

«Вот блин, попал как кур в ощип!» — так и обомлел я, моментально вспомнив своего коллегу, который как мужчина уж точно был куда привлекательнее меня.

Однако внутри моему взору предстала совершенно фантастическая картина. На лице у Вали под левым глазом красовался сочный, наливающийся фингал. А у сидевшей на диване Инны красовался точно такой же симметричный синяк, но под правым глазом! На столе сиротливо стояла недопитая бутылка «Посольской» водки, три рюмки и нехитрая закуска из судовых запасов. Ещё одна бутылка — уже абсолютно пустая — валялась под столом.

— Будешь? — повариха хмуро кивнула на остатки водки в бутылке.

— Нет, Валя. Я на вахте стою уже почти сутки — если сейчас выпью, то просто свалюсь, — категорично отказался я, хотя в другой обстановке пригубил бы с большим удовольствием. — Да и вообще, девчонки, что произошло? Кто это вас так «приголубил»? — искренне поинтересовался я, с любопытством разглядывая сочные фонари под их глазами.

— Да это… муж её, козёл! — шумно выдохнула Валя и сердито зыркнула в сторону буфетчицы. — Он ведь опоздал на тот катер, что жён привёз. Вот мы с Инкой и решили время не терять: сели вместе, чтобы поболтать немного за рюмочкой. А этот нарисовался чуть позже — на служебном примчался. Инна, понятное дело, давай его с порога костерить за опоздание. Ну, слово за слово, завертелась знатная ссора. А я, дура, возьми да и ввяжись в их семейные разборки! Вот он с горяча нам обеим по разику и приложил. И тут же слинял, гад здоровый!

Повариха тяжело вздохнула, приложив ладонь к скуле, и жалобно добавила:

— Вот как теперь людям на глаза показываться с такой «красотой»? Слушай, Сереж, а на пароходе там ещё не орут, жрать не требуют?

— Да нет, пока не сильно, — успокоил я девчонок. — У всех же семьи в каютах, свои припасы доедают, так что народ пока не напрягается. Но долго это, сами понимаете, не продлится.

— Ладно, к завтрашнему дню фингалы немного спухнут, и будет вам еда, — пообещала повариха. — А сейчас пошли, я тебе хоть сама что-нибудь пожевать соображу. Только выгляни сначала в коридор — проверь, нет ли там кого. Не дай бог в таком виде кому-нибудь на глаза попасться!

Я приоткрыл дверь каюты, осмотрелся и махнул рукой — чисто. Мы потихоньку прошмыгнули на камбуз. Закрыв за собой дверь на ключ изнутри, Валя на скорую руку приготовила мне потрясающе вкусные котлеты из готового фарша, который удачно нашёлся в холодильнике.

Следующим утром судовая жизнь вернулась в свой привычный рабочий ритм. Валя оказалась настоящим мастером макияжа: она так умело навела ретушь, что за плотными тёмными очками никто, кроме меня, даже не заподозрил о последствиях бурной встречи с мужем подруги.

А вот сама буфетчица Инна бесследно пропала с судна и не появлялась на борту целых три дня. Её верная подруга по несчастью все эти дни самоотверженно вкалывала за двоих: сама готовила, сама накрывала на столы и сама же мыла горы посуды. Впрочем, ничего сверхъестественного в этом не было — во время стоянки в родных портах экипаж всегда по возможности помогал друг другу, подменяя коллег, чтобы дать им шанс подольше побыть дома с семьями.

Наконец наше судно ошвартовалось у грузового причала. Мой сменщик уже поднялся на борт и принимал дела, когда в кают-компании внезапно объявилась Инна. От недавнего фингала на её лице не осталось и следа. Проходя мимо меня во время обеда, она весело подмигнула и лукаво шепнула мне прямо на ухо:

— Я с ним уже развелась, вот паспорт с печатью! — и она кокетливо похлопала себя по карману форменной юбки.

Когда Инна наклонилась ко мне сзади, до моего слуха донёсся её шёпот, а на меня повеяло чарующим ароматом её дорогих духов. Нетрудно было догадаться, с кем именно она развелась. Но вот каким юридическим чудом ей удалось провернуть этот процесс всего за три дня — ума не приложу! В советские годы расторгнуть брак за такой срок было чем-то из области фантастики.

Наверное, бог миловал меня в тот раз, избавив от созерцания того, что творилось на судне дальше. Я со спокойной душой уехал в долгожданный отпуск. До Новороссийска мы добирались на такси, которое взяли в складчину с боцманом и его супругой, тоже ехавшими домой.

Эти двое всю дорогу так неистово целовались взасос на заднем сиденье, что нам с таксистом было даже неловко оборачиваться. Самое смешное, что уже позже от коллег я узнал подоплёку этой африканской страсти. Оказывается, буквально за день до этого боцман приревновал благоверную к кому-то из экипажа и битый час гонял несчастную по всему пароходу в одном нижнем белье. Только вмешательство матросов спасло женщину от сурового рукоприкладства. Однако на следующее утро супруги напрочь забыли былые обиды и без устали миловались все три часа пути до дома.

Да, любовь на море — штука действительно особенная. И далеко не каждому на берегу дано её понять.

3. Трагический урок

Мой отпуск пролетел быстро, и уже через месяц я вернулся на родной теплоход. То, что там творилось, можно было описать одним словом — катастрофа!

Инна, которая до развода казалась всем неприступной крепостью, после обретения свободы устроила для судовых мужиков настоящий конкурс претендентов на её сердце. Желающих поучаствовать в этом импровизированном «кастинге», понятное дело, нашлось немало. Можно только догадываться, сколько интриг, ревности и скандалов породило это соревнование, учитывая жёсткие рамки замкнутого пространства на борту.

К моему возвращению победитель уже определился. Им стал третий механик — молодой женатый парень, у которого на берегу подрастали двое маленьких детей. Если чаще всего подобные интрижки на флоте ничем серьёзным не заканчивались и оставались банальным развлечением от скуки, то здесь коса нашла на камень. Всё зашло слишком далеко: механик потерял голову до такой степени, что прямо из рейса написал жене признание. Он заявил, что любит другую и требует развода.

Разумеется, об эффективной работе в такой атмосфере не могло быть и речи. Наш мудрый капитан всю дорогу держал влюблённую парочку в ежовых рукавицах и не давал им спуску, а едва судно ошвартовалось в родном порту, без лишних слов списал и буфетчицу, и механика на берег. Пусть, мол, разбираются в своих чувствах на суше, а не разлагают дисциплину в экипаже.

И как это часто бывает, оказавшись дома, третий механик мгновенно остыл к предмету своего недавнего бурного воздыхания. Он быстро пришёл в себя и как ни в чём не бывало вернулся в семью. Что стало с Инной дальше, я не знаю. Она была далеко не первой и не последней «морячкой» на нашей памяти. На судах встречались самые разные женщины, но переплюнуть Инночку по уровню закрученного вокруг неё цунами страстей, пожалуй, так никто и не смог.

Но мне всё же хотелось бы вернуться к теме флотских жён. Однажды во время стоянки в родном порту Новороссийска, прямо посреди грузовых операций, произошёл весьма примечательный случай.

На судно кто-то позвонил по телефону, расположенному у трапа. Как вы понимаете, мобильников тогда ещё и в помине не было. На время стоянки нам с берега протягивали кабель и вешали один-единственный береговой аппарат для нужд вахтенной службы.

Этот звонок раздался где-то после шестнадцати часов, как раз, когда на вахту заступил наш четвёртый помощник Серёжа.

— Вахтенный четвёртый помощник капитана танкера «Майкоп» слушает! — очень приветливо, чётко и звонко отчеканил совсем ещё молодой штурман. Я как раз по делам стоял рядом у поста и всё прекрасно слышал.

— Позовите мне к телефону старшего радиста! И срочно! — бесцеремонным, не терпящим возражений тоном приказала женщина на том конце провода. Сказано это было настолько громко, что металлический голос отчётливо расслышали все, кто находился рядом с аппаратом.

Четвёртый испуганно замер, а затем быстро прикрыл ладонью микрофон трубки и одними губами перепуганно спросил у меня:

— Кто это?!

— Да это жена нашего начальника радиостанции, та ещё стерва! — шёпотом подсказал я ему. — Скажи ей, что его нет на борту, он к семье поехал.

Серёжа послушно передал это в трубку. На том конце провода разговор тут же прекратился — разгневанная женщина просто швырнула телефон.

Нашего Маркони на борту на самом деле не было. Незадолго до звонка он действительно сошёл на берег, но, как выяснилось позже, вовсе не к семье. Радист отправился по служебным делам в береговую радионавигационную камеру. Эта поездка заняла у него несколько часов, и домой он в итоге добрался довольно поздно. Но его благоверная, судя по всему, провела это время с «пользой».

Часа через два к судну примчалась сама супруга начальника радиостанции. Ещё даже не ступив на трап, она начала громогласно кричать, явно находясь в состоянии глубокого аффекта:

— Где начальник рации?! К какой «фемине» он поехал?! А ну быстро колитесь, кто у него тут зазноба?!

На вежливую и вполне стандартную просьбу вахтенного матроса предъявить документы последовал грозный и яростный ответ:

— Щас я тебе покажу мои документы! Будешь ты у меня босой и голый по берегу бегать! Вы тут все заодно, покрываете друг друга в своих любовных утехах! Кто она — та шлюха, к которой он поехал?! Капитана мне сюда, немедленно!

Так и не предъявив документы и полностью проигнорировав опешившего вахтенного матроса, она, не умолкая ни на секунду, решительно проследовала прямиком к капитану.

Её зычный голос разносился по всему жилому ярусу. На дворе стояла жара, поэтому большинство иллюминаторов были распахнуты настежь — как, впрочем, и у самого мастера. Капитан и его супруга, мудрая женщина, решили от греха подальше запереться. Мастер тут же выдал по портативной рации команду вахтенному: «Передай, что меня нет на борту, я на берегу!» Разумеется, связываться с разъярённой фурией в здравом уме никто не хотел — все прекрасно понимали, чем это кончится.

Добравшись до капитанского гнезда, наша грозная посетительница яростно подёргала ручку запертой двери. Потерпев неудачу, она решила попытать счастья у других офицеров. Каюта второго помощника тоже оказалась закрытой, и следующей на её пути стала моя. Она прекрасно знала, что мы с начальником радиостанции поддерживаем приятельские отношения, а потому пришла искать улики именно ко мне.

Мне же, неопытному тогда ещё штурману, увы, не хватило житейской мудрости вовремя запереть дверь каюты, где в тот момент находилась моя совсем ещё юная супруга.

Сцена разыгралась потрясающая. Не буду дословно приводить всю её бранную речь, но на мою робкую попытку убедить женщину в том, что её муж действительно поехал домой, последовал совершенно неожиданный поворот.

Фурия внезапно переключилась на мою молодую жену. Со всей накипевшей бабьей болью она принялась расписывать, какой её муж мерзавец, изменник и алкоголик, а мы — его верные подельники. Под раздачу попал и я: меня авторитетно заклеймили таким же отвратительным пьяницей и гулякой, сравнив с покойным первым мужем Донны Флор из знаменитого романа Жоржи Амаду «Дона Флор и два её мужа».

И я, и моя супруга просто растерялись, совершенно не понимая, как реагировать на этот исходящий поток бурного красноречия и что отвечать обезумевшей от ревности женщине.

Спасение пришло с самой неожиданной стороны. Дверь соседней каюты второго помощника с грохотом распахнулась, и на пороге показалась его жена Наташа. По её округлившемуся животику было сразу заметно, что в семье штурмана со дня на день ожидается прибавление. Наташа была опытной морской волчицей: она прекрасно знала суровые законы флота, характеры моряков, привычки их жён и все негласные традиции стояночной жизни. Но самое главное — она слишком хорошо знала, с кем именно имеет дело в данный момент.

Бенефис Наташи был безупречным! Она грудью встала на защиту чести и достоинства флотского сословия. Очень выразительно и красноречиво Наташа описала наши судовые нравы, особо подчеркнув: если в семье самого «Маркони» творится чёрт-те что, то это вовсе не значит, будто и все остальные семьи похожи на их сумасшедший дом.

Говорила она это настолько зычно и раскатисто (а вы помните, какая феноменальная слышимость была в нашей жилой надстройке!), что на этот импровизированный митинг тут же стянулся весь коридор. Из дверей кают начали один за другим высовываться удивлённые и заинтригованные лица других жён, пытавшихся поскорее разобраться, из-за чего разгорелся весь этот сыр-бор.

Наша грозная посетительница была настолько растеряна и раздавлена таким коллективным отпором, что громко зарыдала и, не обронив больше ни слова, бросилась прочь с судна. Правда, на пути к причалу она всё же успела на прощание от души пнуть ни в чём не повинного вахтенного матроса.

Сам Толя вернулся на борт ближе к ночи. На его лице отчётливо читались свежие следы сурового физического насилия, а шлейф, тянувшийся за ним, густо пах алкоголем и вселенской грустью. Как выяснилось, завершив все дела по работе, Анатолий перед возвращением домой решил пропустить пару крепких «лоцманских» коктейлей в знаменитом новороссийском кафе «Золотой якорь». Дома его уже поджидала накрученная до предела супруга, и бедный радист, от которого шел амбре то ли алкоголя, то ли духов, а он любил обильно полить себя дешевыми духами купленными в Касабланке которые не имели гендерной ориентации, в полной мере испытал на себе всю ярость и тяжёлую руку своей обиженной половины.

Этот безумный день стал отличным жизненным уроком для всех нас: и для меня, и для остальных моряков. Но самое главное — он послужил наглядным уроком для моей молодой супруги, которая в один миг, без прикрас увидела всю неприглядную изнанку и бытовые шторма нашей непростой морской профессии.

4. Как я стал свахой.

Не хотелось ставить точку на дурном примере — он, хоть и случился, был исключением, а не правилом. Потому напоследок расскажу другую историю, самую первую из тех, что врезались в память.

1987 год. Тогда я впервые ступил на палубу в должности четвёртого помощника. Для непосвящённого это звучит как офицерское звание, но по сути должность была сродни секретарской — только на судне, где любая неточность могла обернуться бедой.

Компьютеров не было и в помине. Только механическая пишущая машинка — тяжёлая, упрямая, работавшая без электричества. Каждый удар по клавишам требовал твёрдости и точности: ведь под листом бумаги лежали три, а то и четыре копировальных листа. Нужно было с первого раза, без помарок, получить сразу несколько идентичных копий. Ошибка означала одно — всё начинать заново.

Особой мукой была судовая роль — строгий список экипажа, куда вносились не просто имена, а полные данные: фамилия, имя, отчество, дата и место рождения — в точности как в паспорте, вплоть до каждой запятой. Сейчас, когда я сам заполняю бланки, то и дело ловлю себя на ошибках. А тогда любая опечатка была недопустима. В экипаже числилось тридцать пять человек, и каждый пункт должен был лечь на бумагу безупречно.

Времени вечно не хватало. Порой моряки появлялись на борту всего за час до отхода судна — усталые, с вещами, ещё не успевшие привыкнуть к ритму судовой жизни. А судовая роль обязана была оказаться в портнадзоре задолго до того, как к судну подойдут представители властей — пограничники и таможенники. Их визит нельзя было отложить, как нельзя было и подать им документ с помарками. И потому пальцы снова и снова бежали по клавишам, а в голове стучала одна мысль: «Только бы не дрогнула рука. Только бы успеть».

В то время я помнил всё наизусть — сам себе удивлялся. Но был один коварный нюанс: я печатал быстро, даже слишком быстро. Пальцы будто опережали друг друга, и из;за этой спешки буквы, хоть и верные, вставали не на свои места. Скажем, вместо «Иванов» выходило «Вианов». Сейчас я и сам порой так печатаю, но теперь есть в компьютере корректор — а тогда его не было. От злости на себя приходилось рвать листы и начинать всё сначала. А когда наконец справлялся — бежал, почти не чувствуя ног, в портнадзор за печатью.

Однажды мой любимый капитан возвращался на судно — проводил семью, как и другие моряки. И вот посреди этой суеты он вдруг увидел меня: я мчался, словно загнанный стайер, сжимая в руках документы. Капитан резко скомандовал:

— Стоять! Объяснить!

— Спешу в портнадзор за отходом, лоцман через час, а я только закончил готовить документы. Ответил я от бега срывающимся голосом.

— Иди шагом. Не спеши. Мы тебя подождём столько, сколько надо.

Вы не поверите, как благотворно подействовал на меня этот приказ. В нём не было ни раздражения, ни упрёка, ни привычного морского «шевелись!». Вместо нагоняя, вместо «да что же ты тянешь!», вместо «быстро сделай дело» капитан дал мне самое нужное — спокойствие. Он словно сказал: «Мы команда. Мы не уйдём без тебя».

И вдруг спешка будто растворилась. Как бы случилось следующее: «Пальцы перестали обгонять друг друга, буквы встали на свои места, и даже старая машинка, казалось, застучала ровнее». Я дошёл до портнадзора, получил печать, вернулся на борт — и поднялся по трапу уже не загнанным стайером, а человеком, который всё сделал как надо.

Этот урок я усвоил на всю жизнь. И когда сам стал капитаном, никогда не ругал помощников за то, что у них что;то идёт не так. Если видел, что человек мечется от спешки, напоминал: «Шагом. Спокойно. Разберёмся». Ведь главное — сделать хорошо, а быстро — это потом. И если нужно, мы подождём.

Но сейчас не об этом. Чуть о другом.

За несколько часов до отхода, когда экипаж был сформирован, судовая роль напечатана и оставались одни формальности, меня вызвал старпом — и огорошил приказом:

— Наша дневальная беременна, в рейс идти не может. Срочно езжай в отдел кадров и найди замену. Отдел кадров в курсе, служебная машина уже у трапа.

Я стоял и не сразу мог сообразить. Шок: новая роль, новый человек. А у меня в каюте — жена, беременная, месяце на седьмом, ее еще домой отвезти надо.

Деваться некуда. Схватил печатную машинку — благо, она была не громоздкая, — сунул в сумку. Жену — с собой. И в отдел кадров, чтобы допечатать судовую роль прямо на месте: дневальная шла последней в списке экипажа, и это хоть немного облегчало дело.

Вместе с женой мы прибыли в отдел. Там нас встретил инспектор, которого буквально вытащили из;за праздничного стола. Было первое воскресенье июля — День морского флота. В кабинете ещё пахло застольем, на столе — недопитый чай, а он уже сидел за своим местом, собранный, будто и не праздник вовсе, и кивал: мол, знаю, понимаю, давай быстрее.

В кабинете было душно, по-июльски жарко. Все мы были потные: я, моя беременная жена и инспектор отдела кадров. Воздух будто застыл, и даже вентилятор, натужно гудев, не спасал.

Инспектор достал папку с личными делами девушек;кандидаток. Внутри —фотографии и краткие анкеты. Он резко шлёпнул папку на стол и коротко бросил:

— Выбирай!

Как выбирать? По фото? Я растерянно разложил перед собой пять снимков, будто раскладывал пасьянс, и замер, пытаясь сообразить хоть что;то. И тут вдруг почувствовал затылком тяжёлый, колючий взгляд. Обернулся — и опешил: жена смотрела на меня так, что в этом взгляде читалось всё: и ревность, и усталость, и тихое «ну;ну, кого выбираешь?».

От смущения и спешки я ткнул пальцем в первое фото, почти не глядя, и выпалил:

— Эту!

Инспектор коротко кивнул, будто и не ждал другого:

— Хорошо. Вот её паспорт. Допечатывай судовую роль здесь и дуй в погранзаставу и портконтроль за печатью.

Я схватил бланк, пальцы снова забегали по клавишам. Но теперь в груди стучало не только от спешки — а ещё и от этого взгляда жены, от неловкости, от мысли, что всё это происходит в День морского флота, в душном кабинете, среди стопок папок и фотографий незнакомых девушек.

— А жену можно домой хоть завезти на служебной машине, это недалеко, — спросил я, уже почти не надеясь на поблажку.

— Можно. Но быстро, — коротко кивнул инспектор.

Служебная машина ждала у крыльца. И я успел: и жену довёз, и печать в погранзаставе получил, и на судно вернулся, и даже успел принять душ после всей этой беготни.

И вот, уже в чистой белой рубашке, с погонами, слегка остывший, я стоял у трапа, попивая воду из кружки и ожидая лоцмана. Рядом, как положено, стоял вахтенный матрос Карен, молодой симпатичный армянин — и вдруг я заметил, что он бросил дела, и уставился куда;то вдоль пирса. Я проследил за его взглядом — и сам замер.

По пирсу шла девушка: стройная, высокая, светловолосая, будто сошедшая с обложки модного журнала. А на плече у неё, словно трофей, покоился огромный магнитофон — и из него, перекрывая привычный портовый гул, неслась ритмичная музыка в стиле «метал». Она шла легко, уверенно, не обращая внимания ни на матросов, ни на суету вокруг, а музыка будто прокладывала ей дорогу.

Карен тихо присвистнул, но тут же спохватился и снова занялся делом, будто ничего и не было. А я стоял и думал: вот он, этот странный, живой контраст — строгие бланки, судовые роли, жаркий кабинет, взгляд жены… и эта девушка с магнитофоном, которая на одну минуту сделала обычный день в порту похожим на кадр из другого, яркого и свободного мира.

Марина и правда поразила всех. Умная, современная, порядочная — и при этом такой внимательный слушатель, что для моряков это было едва ли не главным достоинством. Да ещё и чистюля — такой и правда поискать. Во всех отношениях настоящая находка для нашего экипажа.

Но больше всех был впечатлён Карен. Он просто влюбился в эту русскую девушку откуда;то из Сибири. И самое удивительное — спустя несколько месяцев они поженились. Я ведь знал Карена до этого как завзятого «ходока», но после встречи с Мариной он будто переродился: стал идеальным семьянином. У них родилась девочка — с голубыми глазами и светлыми волосами. Ну прямо как Алиса из того самого фильма, в которую когда;то влюблялись все мальчишки СССР. Правда, та Алиса не была блондинкой, но сходство всё равно цепляло.

Лет тридцать спустя я как;то заказал такси в из дома аэропорт, по пути на судно — и приехал Карен. Он уже давно не ходил в море, теперь работал водителем в VIP;классе, нашей судоходной компании. Не мог я не спросить:

— А как Марина? Как семья?

Он чуть помолчал, потом вздохнул:

— Расстались годы спустя.

Причину не озвучил. Только, когда я уже выходил к терминалу, тихо добавил:

— Я всё ещё её люблю. Спасибо тебе за то, что её нашёл.

Я так и не встретил больше Марину. Но до сих пор помню, каким светлым пятном она была в нашей суровой морской жизни. Будто кто-то на минуту принёс с собой солнце, музыку и лето — и оставил этот свет в памяти навсегда.



Написано Новороссийск 2026