Дерево

И всё же как хорошо, что все они здесь, думала Наташа. В день прихода гостей она была необычно суетливой, никак не могла расслабиться. То ей надо было, прихрамывая на одно колено и подобрав подол юбки, лезть на чердак, смотреть, как там работают кровельщики. Не слишком ли их «строит» Виктор Александрович? То почудилось, что пригорает пирог в духовке («Да сиди ты, дай я сбегаю!» – опередила ее Даша). Вдобавок вспомнилось, что Пашка спит уже больше двух часов. Не заболел ли?.. Срочно подняться на второй этаж и посмотреть, как он там! Заодно и вылить ведро с водой - она подставила его утром, заметив, что крыша потекла снова. Слава Богу, Виктор Александрович уже с утра подсуетился и нанял вроде бы серьезную, а главное - трезвую бригаду.
 
Когда Наташа наконец утихомирилась и снова села за стол, окруженная своими, она наконец-то почувствовала себя дома и в семье. Неужели это стало возможно и для нее? Ведь спустя двадцать лет всю распавшуюся было четверку подруг собрала за общим столом, в день своего так называемого новоселья, именно она – Наташа.
Взгляд, теплея, скользил по лицам. Если с Лизой они еще общались иногда, то с Женей и того реже, а с Дашкой вообще не виделись с окончания института. Но та при встрече обняла Наташу так крепко, да еще и треснула ладонью по спине, как в старые времена, что сомнения ушли окончательно. И опять слава Богу! Значит, Наташа все делает правильно.

Женька осталась прежней – дымчато-серые глаза, блуждающая полуулыбка, тонкие руки с прозрачной кожей. Заусенцы, пятна краски, въевшаяся под ногти глина. Даша еще похудела и подстригла буйную гриву волос, но одета хорошо, голос такой же, как будто бы простуженный. Раньше она, кажется, не курила? То и дело отходит в сторону подымить и Лиза – «Ой, Наташенька, извини, дорогая…». Лиза, пожалуй, выглядит хуже всех – одутловатой, измученной, хотя тараторит без умолку, как всегда, потешно округляя глаза.

Шестилетний Пашка во время праздничного обеда сначала общался с гостями, потом, видимо, притомившись от внимания, закапризничал и попросился в свою комнату.  Пока он спал, подруги посмотрели дом и сад, навосхищались печкой, старым яблоневым садом, доставшимся от прежних хозяев, и Наташиной гордостью - сортовыми лилиями, которые она посадила сама. Грядки с морковью и луком заросли пожухлым вьюнком, зато в цветнике вполне вольготно себя чувствовали и распускались «Миракл», «Сибирь», «Белый лед» и «Утренняя фея»… Все помнили, что Наташа любит белое и даже платки на голову всегда выбирала белые, ситцевые, и скатерти на стол вязала только из белых ниток. Три новых скатерки она тут же раздарила подругам.
 
За чайным столом настало время ответных подарков. Даша вручила подруге упаковку дорогих духов, та покраснела и опустила глаза. Лиза достала из огромного пакета белую коробку – в ней оказался двухэтажный, посыпанный орехами торт-безе. «Это от мамочки, - пояснила она, - сама я как всегда, но ничего, потом что-нибудь обязательно подарю!» Женя, таинственно улыбаясь, вытащила из сумки сверток и передала его в руки Наташе. Под картоном оказалась мягкая ткань, в ней пупырчатая пленка, а внутри…

– Изразцы! – воскликнула Наташа. – Два. Как раз на печку. Правда, ее еще отремонтировать надо… Ой, какие же вы все молодцы, девчонки, спасибо. Жень, а ты как знала… – Женя, улыбнувшись, поскребла ногтем пятно въевшейся в кожу краски.
– Мастерица наша, – подхватила Лиза, и, склонившись над Наташиным плечом, принялась изучать узор на изразце. – Это какая-то мандала, да?
– Просто солнце, - пояснила Женя, - а еще деревья и птицы.
– Круто, -  кивнула Даша. – Ой, смотрите, а кто это к нам пришел?
По лестнице, щурясь от вечерних лучей, спускался Пашка. Ребенок шел к Наташе, протягивая ей помятый листок бумаги.
– Кого ты тут изобразил, художник? – Даша первая взяла в руки рисунок и рассматривала каля-маля, в которых можно было различить женщину в платке.
– Тут бабушка, - застеснявшись, выговорил, мальчик, покосившись на Наташу. Она тоже почувствовала замешательство.
– Какая она бабушка? Твоя тетя еще молодая! – заявила Даша. – Вот снять этот платок, и вообще было бы хорошо, - она толкнула Наташу в бок, передавая рисунок. – Это же ты?
– Нет, бабушка, - Пашка забеспокоился.  – Бабушка! Он подошел к Наташе, стал теребить ее юбку, одновременно раскачиваясь. Наташа положила племяннику руку на лоб и негромко сказала:
– Она умерла два года назад. Хозяйка дома, мама его мамы. До сих пор вспоминает. – Потом поцеловала его, осторожно расправила рисунок и положила на стол.
– Пойдем смотреть котиков? – поднялась с места Лиза, заметив, что Пашка продолжает раскачиваться.
Мальчик кивнул и перестал. Лиза взяла его за руку. Они пересекли двор, вышли за высокий забор а затем и за ограду палисадника, и пошагали в сторону дома Виктора Александровича. Его соседка слева, тетя Зина, подкармливала возле своего дома брошенных дачниками кошек. Из-за аллергии на шерсть Наташа не разрешала Пашке завести животное.

С крыши один за другим начали спускаться кровельщики. Чуть позже подошел и сам Виктор Александрович. Наташа полезла было в карман, чтобы расплатиться с ними, – он не позволил. По его приглашению Наташе снова пришлось подниматься вместе с ним на крышу - убедиться, что починили как надо. Когда они вернулись к гостям, Виктор Александрович не остался на чай, как ни уговаривали его девчонки, - сразу поспешил к себе. 
– Скромный какой, - одобрительно сказала Даша. – Заботится.
– И так хорошо на тебя смотрит, - поддержала ее Женя. Но Наташа только замахала руками:
– Ну вас. Он всего лишь мой сосед, староста нашего храма. Иногда в гости заходит.
– По себе знаю, как тяжело одной с ребенком, - Даша помолчала, потом резко подняла руку вверх, выше головы: - Зато вон какое счастье вымахало. Жениться собирается. И на здоровье. А мне уже и не надо – рубашки, кастрюли и вот это вот. Перегорело. Есть один, но он…
– Не зарекайся, – засмеялась Женя. – Я вот тоже долго сомневалась, а потом всё сложилось само собой.
– У тебя иначе и быть не могло, - заверила Даша. – А Наташка у нас вообще героиня. Я бы вот так не смогла – одной, взять ребенка, мать наркоманка…
– Во-первых, не чужого, – возразила Наташа. – А во-вторых, все люди разные. И мы, четверо, тоже.
– Главное, что мы есть друг у друга, – сказала Женя. – Я вот только сегодня это по-настоящему почувствовала.
– Точно! – Даша ударила по столу ладонью, чуть не пролив чай. – А четвертая-то где? С Пашкой?
– Да вон они. Легки на помине.
Наташа первой увидела, как из-за калитки показались Лиза с Пашкой, который, пыхтя, волочил за собой по земле что-то зеленое. Лиза, со словами «да подними ты его, сломаешь же», пыталась забрать у мальчика ношу, но он упорствовал, тащил сам. Подойдя к подругам, она объявила:
– А мы с подарочком! Это от вашего Виктора Александровича. Сказал, на новоселье.
– Дерево? - всплеснула руками Наташа. – Да куда ж я его дену? Вокруг дома и так все заросло! Не рубить же старый сад… Яблоня, что ли?
– Он сказал посадить. Будут яблоки, - сообщил Пашка.
– Ну конечно, конечно, мы найдем яблоньке место, - пообещала Наташа, заметив, что взгляд мальчика стал испуганным. – Опять Виктор Александрович… Даже как-то неловко.
– Брось ты, – махнула рукой Даша. – Видишь? Ребенку нравится. И у вас еще в палисаднике, прям перед домом, много свободного места. Туда и воткнете!
Подруги разошлись часов в десять вечера. Наташе уже пора было укладывать ребенка спать. Даша обещала развезти Лизу и Женю по домам.
 
***
С утра ей подумалось: какой хороший сегодня день, по-старому - Преображение Господне. Как раз и подарок. Несколько дней назад Пашка с удовольствием помогал ей сажать деревце в палисаднике, потом поливал, привязывал к колышку. Прямо с утра, едва встав с постели, он тянул тетю за руку на улицу, в палисадник – посмотреть, как яблонька. Прижилась? Никто ее не сломал, не обидел? Таким оживленным и радостным Наташа его еще не видела.

В комнате пахло недавно покрашенным полом. На нем играла легкая тень от тюля, который шевелил ветер. Она подошла к окну и, широко его открыв, вдохнула запах старых деревьев, созревших плодов. Сад, как и дом, принял Наташу и разрешил ей жить с ребенком на этой земле. Ведь именно так хотела прежняя хозяйка. Теперь Наташа в ответе за дом, за сад и за Пашку. Само собой, она не будет срывать, даже собирать с земли алые, лимонно-желтые и малиновые яблоки до Спаса, то есть еще две недели. И ребенку строго-настрого запретит.

Так всегда делала старушка Татьяна Ниловна, их детдомовская уборщица, которая была добрее, чем воспитательницы. Она первой заступилась за только что привезенную из распределителя девятилетнюю Наташу. Наголо остриженная (от вшей) девочка вцепилась в двух младших братишек – Ваньку и Петьку – так крепко, что у тех побелели ручонки. Боялась, что мальчишек отберут у нее насовсем, увезут и больше они друг друга не увидят. Она помнит, как догнала   нянечку и лягнула ее ногой, когда та попыталась увести самого маленького, Петьку, на прививку. С криком «Придурочная! Щас и тебе укол поставим!» нянька схватила Наташу за плечи, пытаясь оттащить от брата. Тут подоспела Татьяна Ниловна, отставила в сторону щетку и совок и, заговорив с девочкой, смогла наконец-таки разжать Наташины руки и увести ее прочь от мальчишек и фурии няньки.
 
В каморке в конце коридора, куда она привела Наташу, висела икона. Татьяна Ниловна, заперев дверь, опустилась перед ней на колени. Давай помолимся вместе.
Наташа стала повторять: Отче наш, иже еси… Ее руки то сжимались в кулаки, то разжимались снова.

В детдоме у нее появилась подружка, Юлька Сорока, с которой они стали частыми гостями в каморке Татьяны Ниловны. Девочки бегали туда тайком: любимчиков детдомовские ребята не жаловали. Ниловна угощала их чаем с ржаными сухариками, расспрашивала, как дела, читала вслух Библию и рассказывала истории из житий святых и из собственной жизни. Наташа с братьями уже были крещены. Об этом позаботилась мама, перед тем как уехать в последний раз на вахту и не вернуться. «Загуляла», – определила мамина подружка, у которой дети жили некоторое время после ее отъезда.
 
Юльку, бойкую чернявую девочку, Ниловна крестила сама, прочитав все необходимые молитвы и достав откуда-то из шкафа завернутый в платок простой алюминиевый крест на веревочке. Она рассказала, что так делали в войну, когда рядом не было священника. Юлька подаренным крестом гордилась, носила, несмотря на замечания Ниловны, поверх одежды. У Наташи стали отрастать волосы, получалась хорошая русая коса. Однажды она похвасталась ею перед Юлькой, сидя у Ниловны, но та строго одернула: «Не хвались! Волосы – внешнее, мишура. Суета. Они к старости выпадут, а душа останется! Навсегда».

Затаив дыхание девочки слушали про рай и ад, бессмертие, страдание и вечную радость. «Господь терпел и нам велел», «У Бога все живы», «Бог не Яшка, видит, кому тяжко». Набравшись храбрости, Наташа спросила у Татьяны Ниловны про маму – как за нее молиться? «Как за живую!» - твердо ответила пожилая женщина.
И Наташа молилась. Больше часа, каждый день, все надеясь, что в детский дом придет долгожданное письмо. Или мама приедет сама – и заберет ее, хулигана Ваньку и безответного Петьку, который нередко получал леща даже от брата… Много раз она видела мамин приезд во сне. «Да помоги же, если Ты есть! – как-то раз не стерпела Наташа, крестясь перед иконой Ниловны. – Или хотя бы скажи, где мамка!» Ответа не было. Но после этого девочку ожгло сильнейшим стыдом и по лицу сами заструились слезы. Разве можно сомневаться в бытии Божьем? Несколько месяцев Наташа провела в тревоге – страшилась наказания за дерзкие слова. Ничего не случилось. Правда, мама надолго перестала сниться. Но Наташа все равно молилась – в каморке у Ниловны, в спальне, на прогулке, в школе, даже в туалете, – повторяя и повторяя свои маломощные просьбы снова.

Взрослея, она все чаще заглядывала внутрь себя, со страхом распознавая новые грехи. Украли с Юлькой у воспитки помаду и накрасили губы? Грех. Хихикали над неприличным стишком? Снова грех. Съела в Страстную пятницу бутерброд с колбасой? Даже если тебя угостили, грех – надо было отказаться. Но ведь другие детдомовские девчонки, возражала Наташа сама себе, грешат вообще на каждом шагу: прогуливают, ругаются матом, попрошайничают… И не беспокоятся. Кроме того, никто их вроде и не наказывает. Тут же какой-то голос в ней возражал: «Ты - еще хуже. Осуждаешь! Превозносишься! Гордишься!» Внутренне с ним согласившись, Наташа и в этом «исповедовалась» сама перед собой – а еще и перед Ниловной, подозревая, однако, что та, хоть и кивает головой в ответ на ее признания, не всегда может ответить на возникающие в Наташиной голове вопросы. Например, можно ли молиться об упокоении душ котят?.. Или: что делать, если сильно злишься на самого-самого близкого человека?.. Ведь старая техничка не священник. Батюшка появился в детдоме уже позднее. Стал приезжать в построенную на спонсорские деньги часовню. Появлялся и исчезал он так неожиданно, что, пока Наташа собиралась с духом, чтобы подойти и спросить, отца Никодима уже и след простыть успевал.

После одного случая Наташа особо ощутила присутствие Бога. Этот случай перевернул ее душу. Ей было тогда лет 12. Как-то в их спальню, в которой было несколько девочек, забрались два больших пацана с тремя малолетними «шестерками», встали у дверей и начали выпускать девчонок по одной, но только со спущенными трусами. Когда самая старшая и бойкая начала «качать права», они набросились на нее – двое держали, трое задирали юбку. К тому моменту, когда визжащую девчонку вытолкали из спальни пинком под голый зад, три другие уже успели, оглядываясь одна на другую, и сами стянуть с себя бельишко. Трясясь и втягивая головы в плечи, они стали медленно подходить к двери, ожидая, когда пацаны, по одной, наглумившись, выпустят их на свободу. Выход каждой девочки сопровождался похабными телодвижениями и замечаниями, а то и толчками. Когда всем трем удалось покинуть спальню, настала очередь Наташи. Пацаны, выжидающе глядя и подбадривая, шли на нее. Но девочка и не думала снимать юбку, а тем более двигаться в сторону двери. Она медленно отступала от нее и обидчиков все дальше – к приоткрытому окну. «Третий этаж, но, может, и не разобьюсь, - как-то очень спокойно думала Наташа, незаметно сжав рукой под майкой нательный крестик. – Нельзя. С братишками кто останется? Господи, помоги мне». Едва один из «шестерок», осмелев, дернул девочку за подол, она молниеносно вскочила на подоконник и с криком «Во имя Отца и Сына и Святого Духа, аминь!» рванула на себя наружные створки окна. Пахнуло осенней плесенью. Наташа стояла на скользкой доске, держась руками за раму и готовясь к прыжку. Под ней зияла сумеречная пустота. Она видела отвесную кирпичную стену спального корпуса, фонарь и кусты. «Идиотка! Куда!» - завопил большой парень, втаскивая девочку обратно.
В то же мгновение дверь в спальню распахнулась. На пороге стояли учитель-трудовик вместе с ночной няней. Девчонки привели подмогу. Наташа не сомневалась – по ее молитве.

К тому времени она уже представляла себе, что такое блуд. Это смертный грех, которому нет прощения, - так утверждала Ниловна. Ведь муж с женой должны стать одной плотью и прилепиться друг к другу навсегда – но только после свадьбы, – говорила она. А если до брака женщина уже слеплялась –  и с разными! – она тогда кто? Блудница. Наташа и Юлька согласно кивали головами. При этом в Наташиной голове проносились какие-то фрагменты воспоминаний: странные звуки и запахи, которые слышались через окно из маминой комнаты, когда мама отправляла их во двор погулять. И незнакомцы, которые, таясь, покидали дом. Кажется, она немного помнила Ванькиного и Петькиного отца. Своего - не помнила.
Наверное, и у ее мамы была когда-нибудь свадьба, думала Наташа. Ведь не могла она быть дочерью блудницы… Или все-таки могла?  Потому что мужчины, как она не раз слышала от Ниловны, так и норовят получить свое до этой самой свадьбы – чтобы потом бросить девушку, навсегда опозорив ее. Нельзя доверять им! Тебе, - тут старушка бросила взгляд на крупную, сутуловатую Наташу, прятавшую в карманы юбки длинные руки, - будет легче блюсти себя, некрасивой. Ну, а ты, - симпатичная, цыганских кровей, рано оформившаяся Юлька стала на ее словах нежно-пунцовой, - должна быть особенно внимательной.

Под впечатлением от этих бесед подружки однажды дали клятву остаться чистыми. Обменявшись нательными крестами, они обещали одна другой стать Христовыми невестами, то есть монахинями, чтобы молиться и творить добро. «Только давай мы в один монастырь поступим, чтобы вместе дружить!» - попросила Юлька. Она же, к слову, первой свою клятву и нарушила. Залетела после дискача, не окончив девятый класс. Узнав новость, Наташа сначала пожалела, что отдала ей мамину память – нательный крестик, но потом ей стало жалко саму подружку: что с ней теперь будет? Однако Юлькина история завершилась довольно благополучно: парень – постарше, не детдомовец, работает, непьющий – согласился взять ее замуж даже после случившегося. Едва ей исполнилось 16, их, с учетом сложившихся обстоятельств, расписали, и она ушла жить к нему. Все девчонки завидовали Юльке, желали ей счастья. На прощанье она обняла Наташу и тоже пожелала счастья, а потом навсегда исчезла из ее жизни, - будто бы разом отсекла от себя всё детдомовское.
Новые подруги появились у Наташи только в университете, куда она поступила после окончания педучилища. Попасть в училище было легче, чем на филфак, но ей хотелось приблизиться к миру книг. Как и молитва, они грели и давали спасение от одиночества.  Еще в детдоме она успела полюбить поэзию – Цветаеву, Ахматову, – позднее открыла для себя стихи Крандиевской, Петровых, Некрасовой. У них было очень много стихов о любви, чувственной любви – иногда Наташа погружалась в эти волнующие строки настолько, что забывала спрашивать себя, а не грех ли переживать подобное. Но ведь я ничего не делаю, убеждала она себя, не забывая молиться не только за близких, но и за души авторов этих дошедших до нее спустя годы любовных посланий: Марину (как страшно кончилась ее жизнь!), Анну, Наталью… Я просто читаю и сострадаю им, говорила она про себя, я совсем другая…

Однажды, на первом курсе, к ней подсела яркая красивая девушка, явно из хорошей семьи, и заговорила – просто и добро. Потом подошли познакомиться две другие – оказалось, они дружат втроем со школы. Застенчивая кудряшка в рваных вышитых джинсах и низкорослая болтушка со смешно выщипанными бровями, которая сразу сказала, что тоже верит в Бога, еще, правда, немножко и в магию, но только белую. Так и было положено начало их квартета, воссоединившегося спустя годы. Все это время Наташа не переставала молиться и за Дарью, и за Евгению, и за Елизавету.

***
В храме и возле него было людно, некоторые пришли не на службу, а на праздничный детский концерт после нее. В церковном дворе Наташины воспитанники из воскресной школы пели песни, читали стихи, даже поиграли со зрителями в хороводную игру «Мы посадим яблоньку на горе…» Пашка не только без капризов выдержал службу, но и с удовольствием слушал концерт. Наташа с некоторой грустью думала, что мальчику было бы сложно запомнить стихотворение или песенку, даже короткую, чтобы выступать вместе с ребятами. Да еще и разволнуется, закричит или заплачет на сцене. А ведь ему на будущий год в школу… Он действительно отстает от ровесников. Она позанимается с ним еще год, даст Бог, и удастся избежать домашнего обучения.

По дороге домой мальчик взял у нее плетеную корзинку с освященными яблоками и понес ее сам. Их догнал Виктор Александрович, которого Наташа, хоть и с опозданием, поблагодарила за подаренное им деревце. В ответ он пустился в подробное описание сорта (названия она не запомнила, а переспросить постеснялась) – где он выведен, чем знаменит, когда ждать первого урожая, чем следует подкармливать деревце и обрабатывать от гусеницы и тли. «Какой же он все-таки нудный», - подумала Наташа, поймав себя на мысли, что старается идти побыстрее. Сегодня Виктор Александрович оделся в парадную белую рубашку, надушился  –  уж не для нее ли?

Однажды между ними случился один разговор, который Наташа скрыла от подруг. Она зашла к Виктору Александровичу по делам прихода. Нужно было измерить мебель, которую он собирался пожертвовать для неимущей семьи. Пашку согласилась взять к себе на часок соседка, «кошачья мама» тетя Зина.

Когда с мебелью было закончено, за чаем Виктор Александрович сделал Наташе предложение – переехать с племянником к нему в дом. Само собой, после росписи и венчания. Очень долго и смешно оправдывался – да, человек он немолодой, уже привык жить один, и ремонт в его доме несовременный, устарел морально, зато Виктор Александрович получает хорошую пенсию, и у него нет вредных привычек. После развода с женой он несколько раз впадал в запои, но всё в прошлом: Господь сподобил этот грех оставить. «Таких, как вы, нет больше, - говорил он Наташе. – Вы как будто пришли из книги».
– Мне кажется, вы меня… идеализируете, – она отставила в сторону недопитую чашку. – Я - самая обыкновенная старая дева, может быть, и правда вымирающий вид. Паша сложный. Но мне без него уже никуда. Потом, и ваша семья, я имею в виду вашу дочь и внуков, вряд ли поймет…
– Их какое дело? – перебил Виктор Александрович. – Внуки - два двухметровых лба, появляются здесь раз в полгода. Подумайте хорошо. Вы будете хозяйкой. Сейчас вы живете в доме, который по бумагам вам не принадлежит. В любой момент может заявиться эта н...а – чтобы напомнить о своих правах…
– Пусть приходит. Прав на сына она лишена. Что касается дома… – Наташа задумчиво поглядела на мушиные следы на окне, - то он его, Пашкин. Потом… его бабушка, уже заболев, очень просила меня позаботиться о мальчике. Хотя он, как вы знаете, совсем не сирота.
– Сколько еще Ивану сидеть?
– Около восьми лет, – Наташа посмотрела Виктору Александровичу в глаза. Он понимающе кивнул:
– Тоже н...и?
– Да, попался при перевозке груза. Уже вторая ходка, первый срок брат получил за разбойное нападение. Не знаю, Петька, младший, совсем другой… Получил профессию, работает, живет с семьей, двое детишек. Даст Бог, хоть у кого-то из нас троих всё сложится по-человечески.
– Ну а вы… - Виктор Александрович сцепил на столе руки и опустил голову. А ведь седины у него еще не так уж и много, подумала Наташа.  –   Рано еще вам ставить на себе крест как на женщине. Я бы мог… - он снова замолчал, подыскивая слова, - заботиться о вас и… нет, не заменить Паше отца, это невозможно… но хоть немного помочь. Знаете, этот большой дом… я его своими руками строил… и я в нем совсем один.
– Виктор Александрович, вы очень хороший человек, - заговорила Наташа, - но я уже привыкла к одиночеству. У меня никогда не было мужчины. И мне очень трудно будет пустить кого-то в нашу с Пашкой жизнь.
– Но тем не менее вы подумайте… - он осторожно тронул Наташу за руку, и она съежилась. – Я не буду вас торопить.
Тот разговор вспомнился ей сейчас, когда они возвращались с праздничной службы домой. После него прошло, наверное, месяца три. Виктор Александрович не вспоминал о случившемся, наоборот, всё больше молчал и даже как будто избегал Наташи. Когда они случайно оказывались рядом – встречались по дороге в храм, в магазин или он подвозил ее до автобусной остановки, - говорила в основном Наташа, заполняя неловкую тишину. Она пожаловалась на протечку крыши –Виктор Александрович тут же договорился с тети Зининым братом, и тот прислал бригаду кровельщиков. Это было в день приезда Наташиных подруг.
 
Но нет, в этот раз Виктор Александрович рассказывал о фруктовых деревьях. Увлекшись, размахивал руками, - Наташа отметила на рукаве рубашки плохо выведенное пятно, - дышал на нее мятной жвачкой. Даже не заметил, как подошел Пашка и, сильно волнуясь, сказал, что нашел под яблонькой гигантского жука. Он сидит у него в коробочке.
– Покажешь? – обратился к нему Виктор Александрович.
Мальчик кивнул головой.

***
Настроение после праздничной службы было приподнятым. После обеда, пока Пашка занимался с логопедом (коллега по воскресной школе согласилась поработать с ним на дому), Наташа собрала упавшие яблоки в ведра, подмела крыльцо и лестницу на второй этаж, сняла и аккуратно сложила в стопку висевшее под яблонями на веревках белье.

В нагрудном кармашке задребезжал телефон. Высветилось сообщение: «Как ты думаешь, может ли самый родной человек желать зла?» Она нахмурилась, потом решительно напечатала – «Нет, не может. Я уже писала. Выброси это из головы». Сообщение было от Лизы – как всегда, она не знала, как ей поступить и кого винить в неудачах. Наташа была ее кумой, советчицей, которая вправляла мозги и вытирала слезы, никогда не высмеивая даже самые абсурдные жалобы и опасения подруги.   
Комната прежней хозяйки, вместе с ее вещами и бумагами, так и стояла запертой за замок – на втором этаже. Раньше это была и Пашкина комната, мальчик жил в ней вместе с бабушкой, теперь, когда он стал старше, у него появилась своя – на первом. Наташа выбрала для себя соседнюю, чуть побольше. Два ее окна смотрели на сад и высокий забор, за ним располагался палисадник. Третье окно прикрывали ставни, сквозь которые сочился слабый, но еще густой и теплый свет августовского вечера. У подоконника стояли стол и табуретка, справа – две полки с книгами и комод с одеждой, слева – диван с заштопанной обивкой, покрытый вязанным крючком покрывалом. Несколько икон – одна, репродукция Троицы Рублева, осталась на память о Ниловне, другая привезена из маминого дома. Теперь в нем жил брат Петр с семьей. На фотографии в картонной рамке - брат с женой (тоже Наташей!) - она держит на руках сына-младенца, он обнимает за плечи старшую девочку. Маминых снимков у них не осталось.
 
Наташе хотелось назвать комнату уютной - но как раз уюта здесь недоставало. Никто не учил ее быть в доме хозяйкой – не только соблюдать порядок, но и вдыхать в жилое пространство душу, наполнять собственным присутствием через множество важных мелочей, каждой из которых необходимо свое место. За свою жизнь она уяснила, как не давать себя в обиду, выживать, не ожесточаясь, молиться, не отчаиваясь. Твердо знала, что нельзя пить, курить, воровать, предавать. Но вот уют… Его не получалось. Ни здесь, на новом месте, ни в комнате, которую она получила от государства, худо-бедно отмыла и отремонтировала, - теперь они с Пашкой сдавали это жилье внаем. Зато ребенок вернулся в родное гнездо, где будет расти, – и дай Бог, чтобы он не столкнулся с тем, через что пришлось пройти ей самой.

Сколько вещей еще нужно разобрать... Несколько обувных коробок с документами – Наташа плохо понимала, какие из них могут пригодиться, какие нет, - еще письма. По старой детдомовской привычке она тоже хранила их все. Меньше всего писем приходило от брата Ивана. В последнем он радовался, что Наташе одобрили опекунство, даже приглашал их с Пашкой приехать. Об Ирине, бывшей сожительнице, матери ребенка, Иван не спрашивал. Наташа сомневалась, стоило ли везти ребенка в такую даль, да еще и в зону.

Петр тоже не баловал весточками. Те, что приходили, напоминали скорее отчеты. Купили то, это, были там, сям, сын занял место на олимпиаде, дочка поступила в колледж. Хотя Наташа каждый вечер и утро поминала родных в заздравной молитве, посылала открытки и небольшие денежные переводы к праздникам, она все больше ощущала себя лишней в этой семье. Как пятое колесо в телеге. Особенно когда отпала необходимость нянчиться с болеющими малышами. В те годы для тети Наташи сам собой решался вопрос – чем заниматься в отпуске и в выходные, после утреннего богослужения. Теперь племянники-крестники выросли, и она всё меньше их понимала: музыку, язык, интересы.

Вопрос, чем заполнить свободное время, вновь встал пару лет назад. После пятнадцати лет работы воспитателем в доме ребенка, после нескольких неуклюжих, со стыдом вспоминаемых попыток «наладить личную жизнь» Наташу настиг кризис. Самый настоящий. «Ты же верующая!» - говорили ей подруги, бывшие коллеги, когда она пыталась объяснить им, почему не может больше смотреть на брошенных больных малышей и почему у нее не хватает сил жалеть их, как вначале, когда она только переступила порог заведения. Приходила в голову и ужасала мысль: «Да какая разница, как вести себя с ними? Всё равно ничего хорошего их не ждет». Даже обращаясь к Богу, Наташа чувствовала только пустоту, которая особенно остро давала о себе знать, когда она, приходя домой, раскрывала после ужина книгу. Не только сострадание, но и радость исчезла из ее жизни. Перестали различаться времена года, оттенки праздников, стали тусклыми и однообразными встречи с людьми, потерялись все смыслы. «Может, мне и правда в монастырь пойти? – спросила Наташа у духовника, которому рассказала о своей глупой подростковой, вдобавок нарушенной, клятве. – Или научиться жить, как многие, для себя?» Батюшка ответил, что в монастырь идут совсем по другой причине и в другом духовном состоянии. А ей, Наташе, надо попросить у Бога прощения за опрометчивое обещание и учиться жить для Него, а не для себя. Каждый день, хоть понемногу, через не могу, через не хочу. Тогда, глядишь, и радость вернется.

Из тупика вывела Лиза. Вечером, позвонив из-за какой-то ерунды, она уловила в Наташином голосе что-то необъяснимо тревожное, и тут же, не спрашивая разрешения, приехала. Наташу она застала сидящей на неубранной кровати (она уже два месяца как уволилась), глядя в одну точку. Она с трудом отвечала на вопросы, как будто забыла все слова. Не говоря ничего, Лиза села рядом, зажгла настольную лампу и погрузилась в вышивание. Первое, что Наташа различила, вынырнув из обступившей ее пустоты, - неторопливые движения мягких рук, державших иголку и канву. Иногда она вставала и ласково подтыкала Наташино одеяло, иногда читала вслух по памяти стихи или мурлыкала песенки. И вдруг заметила, что Наташа ожила – и начала подпевать: «Я прошу, поговорите со мной, друзья…» Они пели, а потом Наташа попросила поставить чай, - так и пережили эту ночь. Дальше и правда стало полегче.

Когда жизнь понемногу, но вырулила из ямы на ровную дорогу, Наташе неожиданно позвонили из дома ребенка, сообщив, что поступил мальчик с ее фамилией. Паша Кривошеев. Никаких колебаний в том, что она всё делает правильно, не было.
 
***
«Очень старается», - логопед всегда хвалила мальчика сдержанно, но Наташа и сама замечала, что Пашка стал гораздо лучше говорить. Все реже переставлял местами слоги и ударения, не картавил, а главное – мальчику самому хотелось разговаривать. Он все больше тянулся к людям и все меньше дичился. И у него было чем поделиться.
– Я жука выпустил, - сообщил Пашка, едва за логопедом закрылась калитка палисадника, и показал пустой спичечный коробок.
– Правильно, - Наташа поерошила ему волосы, - я же говорю - ему твой коробок как тюрьма. А дома его дети…
– Маленькие жучата, - улыбнулся мальчишка. – Они там, под моей яблонькой, живут.
– Может быть, - Наташа никогда не спорила с его фантазиями.
– Да, - подтвердил Пашка. – Там у них дом. Он мне сам про это сказал. И я его выпустил.

Он всё больше напоминал маленького Ивана – вихрастого, непоседливого. И все меньше – затравленного звереныша, которого вывела и поставила перед ней нянечка. Грязного, с расчесанными болячками вокруг рта, как будто бы замороженного внутри. Непонятно, узнал он тетю или нет, но увести себя дал. Единственные слова, которые Пашка произнес по дороге в автобусе домой, - есть ли у нее, Наташи, сливочное масло. «Вроде как да», -  она даже слегка растерялась от его вопроса. На всякий случай они зашли в магазин и купили двухсотграммовую пачку. Дома Наташа сделала три бутерброда, намазав большие куски свежего батона сливочным маслом и сверху - сгущенкой. Пашка проглотил всё, захлебывая сладким черным чаем, и потребовал добавки, когда она сказала – хватит, переешь, – пробрался к холодильнику ночью и умял оставшуюся пачку целиком, без хлеба. Всю оставшуюся ночь Наташа поила его марганцовкой, подставляла тазик, стаскивала резко пахнущее постельное белье.  Глядя на содрогавшиеся над тазом голые худые лопатки, она испытывала брезгливость и растерянность. Никогда его не полюблю, не смогу, думала она.

Из прошлого Пашка вывез целый набор бранных выражений – Наташа, и сама выросшая не в Смольном, порой дивилась странным, заковыристым конструкциям, которые он выдавал, при этом не зная самых обыкновенных, как ей казалось, слов: «виноград», «лодка», «утюг», «береза». Шлепала по губам, замолкал. Потом начинал снова и хихикал, выводя ее из себя. Но самым невыносимым была откуда-то взявшаяся привычка подкрадываться и задирать ей подол юбки. Когда это случилось впервые, Наташа, вскрикнув, отвесила племяннику оплеуху. Мальчик отшатнулся к стене и схватился за красную, как будто обожженную, щеку. Он не смеялся, не плакал, не матерился – а только смотрел глазами грызуна в мышеловке. На исповеди Наташа, тяжело рыдая, повторяла одно и то же – «не люблю, не люблю». Больше она не дралась, да и это случилось с ней впервые с детдомовских времен.
Не люблю, ну а куда его теперь денешь, - думала она, показывая Пашке книжки с картинками, играя в съедобное-несъедобное или объясняя, как нужно складывать руки к Причастию. Терпеть и заботиться, заботиться и терпеть, как учила старая Ниловна. Вот на эту заботу и терпение и начал откликаться ребенок, когда понял, что его отклик будет безопасным. Господи, дай только сил…
 
– Можно змею? – Пашка потянулся к телефону в ее кармане.
– Ты уже сегодня играл, - не позволила Наташа. – Скоро пойдем компот пить, потом книжку читать.
– А можно я еще к моей яблоньке схожу? Ее, кстати, поливать пора…
– Сходи, а поливать попозже. Солнце еще высоко.
Мальчик кивнул и побежал за забор, в палисадник.
На телефон пришло новое сообщение. Снова Лиза.
«Наташ, опять забыла. Кто ангел у Эвелины?!»
«Праматерь Ева».
«Спасибо!!!»
«:)».

Наташа с улыбкой смотрела на висящее на ветке янтарное яблоко. Потом прищурилась сквозь него на солнечные лучи. И только хотела сорвать и положить яблоко в карман, как услышала крик. Это кричал Пашка, он бежал к ней, скользя по упавшим на землю гнилым плодам и чудом не падая. Тянул ее за юбку туда, к палисаднику, к калитке. Она поспешила за ним. Там, на месте яблоньки, зияла криво выкопанная яма. Его дерева больше не было.

 
***
На мальчишкин вопль с соседнего двора прибежал, в чем был, в выцветшей майке и заплатанных тренировочных штанах, Виктор Александрович. Вдвоем с Наташей они насилу оттащили Пашку от ямы. Он ревел, трогая пальцами землю, как будто проверяя, не провалилось ли деревце глубоко в яму, не спряталось ли оно? Размазывал грязь по мокрому лицу. Когда Наташа попыталась вытереть его краем юбки, оттолкнул ее с криком – «Дура! Дрянь!» Швырялся землей. Наташа стерпела.
– Я знаю, кто это сделал! – горячился Виктор Александрович, то и дело охая. Он расстроился не меньше мальчика. – Племянник Зинкин. Недавно возле дома вашего шатался. Не первый раз по палисадникам ворует. Даже с кладбища, с могилы, тую выкопал. Надо же на что-то пить. Он, больше некому! Ну-ка я схожу, побеседую с ним, пока он эту яблоньку не продал.
–    Никто его за руку не поймал, - возразила Наташа. Пашка тихонько ревел, уткнувшись в ее подол. – Может быть, и не он. Зря обидим человека.
– Да он, говорю тебе! Ничего святого. Погодите, еще не поздно… - и Виктор Александрович, несмотря на ее возражения, пошел восстанавливать справедливость.
Смеркалось. Над прохладной землей начинали виться комары. Наташа увела перепачканного землей ребенка в дом.

***
Она грела воду для мытья и успокаивала его – да, так бывает, что одни люди крадут у других, поступают нечестно и причиняют своими поступками боль. Но ведь с яблонькой ничего не случилось, ее не сломали, не уничтожили, а просто продадут за деньги или подарят другим людям. Может быть, им она даже нужнее.
– Но ведь она моя, моя, - Пашка уже не плакал, а поскуливал, как щенок. Наташа поливала его теплой водой из ковшика, обтирала полотенцем, помогала надеть пижаму и думала о том, как много еще будет в Пашкиной жизни потерь и обид. Если бы можно было защитить его от них…
– Твоя яблоня просто будет расти в другом месте. Не надо о ней горевать. И потом, это же только дерево.
– Она живая, - снова завсхлипывал Пашка.
– Никто никого не убивал. Ее просто не будет здесь, с тобой рядом. Твое дерево всё равно где-то есть.
– А где оно есть? У кого? Где?
Она не нашла что ответить. Мальчик долго не хотел засыпать и не отпускал от себя сидевшую на его кровати Наташу, держа ее за палец.

***
Темнота, звенящая одиноким кузнечиком, обступила дом. Уложив ребенка, Наташа вышла на крыльцо с книгой стихов. Но наддверная лампочка светила слишком тускло, чтения не получилось. Она сидела, подперев кулаком подбородок и глядя на роящихся в фонаре мошек, – и вдруг отшатнулась, почти влепившись в стену дома. Виктор Александрович, и сам испугавшись, шарахнулся от Наташи в сторону, как будто обжегся.
– Наверное, я уже надоел вам.
– Да нет, - откликнулась она, вновь приходя в себя. Потом отодвинулась, давая ему место. – Садитесь.
Он осторожно опустился на ступеньку рядом. Спросил:
– Как Павлик?
– Расстроен, но хотя бы плакать перестал. Заснул.
– Наташа, мне нечем вас порадовать. Был я у Зины, она сама не знает, где Ромка. Он, оказывается, в прошлую ночь не ночевал дома. Не похоже, что врет. Сама за него переживает, лежит с давлением.
– Вот видите. А вы ругаться хотели. Скорее всего, дерево кто-то другой выкопал, не Ромка, - отозвалась Наташа. Она вновь придвинулась к стене, плотно сжав колени и обхватив ладонями накусанные комарами лодыжки. – Да что уж…
– А давайте я… а давайте мы… подарим Павлику другую яблоньку и скажем, что нашли ту? Соврем… так сказать, во спасение, в утешение. А!? – Виктор Александрович с надеждой посмотрел на Наташу.
– Не нужно, - Наташа встала, задев книгу, так что она упала на землю, но этого никто не заметил.  – Паша уже почти успокоился. И вам, Виктор Александрович, не нужно так за нас переживать.
– Да что мне делать?! Простите мою навязчивость… Что мне делать, если я к вам прикипел своим старым сердцем и не думать о вас не могу?! Постоянно крутится в голове, как вы там с мальчишкой и что… Тут еще от батюшки нашего, настоятеля, услышал, что Ирина объявилась. Легла в реабилитационный центр. После лечения собирается приехать сюда, в материн дом. Может, соскучилась по Пашке…
Наташа задумчиво дошагала до клумбы с лилиями и смотрела на закрывшиеся на ночь цветы.
– Ну что же, и слава Богу, - отозвалась она наконец. – У него будет мама. Пусть хотя бы приезжает в гости, ведь опекуном по закону являюсь я. Но он будет ее видеть. Я о своей, - она сорвала листок и начала крутить его в руках, - вообще ничего не знаю. Пыталась найти через передачу… Напрасно. До сих пор, - Наташа выбросила измочаленный листок и сорвала новый, - молюсь за нее как за живую.
– У вас еще могут быть свои дети, - сказал он тихо, не сводя с нее глаз.
Наташа не ответила. Она поглаживала пальцем закрывшийся цветок и по-прежнему смотрела на клумбу.
– Вы и правда никогда никого не любили?
– Не знаю, - отозвалась она как будто бы равнодушно. – Раньше, в универе, мои девчонки бегали на свидания. Даже Лизка…
Наташе снова представилась вся четверка за столом, воздушный, усыпанный орехами торт в белой коробке. Она подумала: «Моя семья. Никто ее не отнимет». Стало очень тепло. Закололо в груди.
– И я, честно, им немножко завидовала, ведь меня никто никуда не приглашал. Но и боялась… Как-то написала мужчине, по объявлению. Встретились. Ничего такой. Но сразу полез целоваться, обниматься… ну и дальше там… Я говорю: «Только после свадьбы». Помню, он обидел меня – сказал, что цену набиваю. Ушла, конечно.
Виктор Александрович слушал.
 – Еще один, - она даже, кажется, развеселилась, - на это ответил, что я чокнутая и так одинокой и помру. Посмеялись. Я подумала, что не худший вариант, - правда?
– Ну что вы. Зачем так?
– Был и третий, - продолжала рассказывать Наташа, сверкая в темноте широко открытыми глазами. - Правда, позднее, когда в доме ребенка работала. Вся в детях, ни о чем подобном не думала. Ничего не ждала. В электричке познакомились, ехала к брату. Встречались месяца два. Потом я ему сказала – только без греха. Знаете, он понял - и согласился со мной. Правда, потом так и не пришел больше.
– Наплевать на них на всех, - не выдержал Виктор Александрович. – Что вы все за прошлое держитесь?
– Вы же сами хотели про любовь… - Помолчала: - А я его, последнего, долго вспоминала. И даже сомневалась.
– В чем? – чуть слышно спросил Виктор Александрович.
- Грех ли любовь, - так же шепотом, оглядываясь по сторонам, произнесла Наташа. – Ведь я клятву давала, что стану монахиней. Нарушила, получается.
– Какой же тут грех… - Он не договорил, увидев, что на большой плоский камень, у ступеней крыльца, упала Наташина книга. Он поднял ее, отряхнул с обложки сухие травинки и прочитал: «Мария Петровых. Стихи». Передал ей.  – Не знаю такую.
– Хотите, почитаю? – предложила Наташа, открывая книгу по закладке. Глаза у нее снова засверкали. – Мне вот это нравится:

О задержись, окажи мне милость!
Помнят же звери путаный след.
Дай мне понять, когда же ты сбилась,
Как ты, плутая, сошла на нет?

Детство?.. Но лишь отрешённым вниманьем
Разнилась я, да разве лишь тем
Гневом бессильным при каждом обмане,
Леностью в играх, скучною всем,

Медленным шагом, взором серьёзным.
Мало ль таких, и чуднее, чем я.
О задержись, быть может, не поздно!
Где заблудились мы, жизнь моя?..

…Жизнь моя, где же наша дорога?
Ты не из тех, что идут наизусть.
Знаешь, затворница, недотрога, —
Есть ведь такое, чем я горжусь.

Да, я горжусь, что могла ни на волос
Не покривить ни единой строкой,
Не напрягала глухой мой голос,
Не вымогала судьбы другой.

– Главное, вы не гордитесь, - предостерег ее Виктор Александрович, уже прощаясь. – И… помните, что я вам сказал.
– Спокойной ночи.

***
Пашка уже давно спал и видел сон. В окно его комнаты протянула раскидистые цветущие ветви бело-розовая яблоня. От нее исходил густой запах безмятежного майского дня, от которого вовсе не хотелось открывать глаз. Дерево ласково шевелило ветвями, потом окликнуло его по имени не забытым, а родным голосом.
Бабушка сидит на ветке и болтает ножками, как смешно, подумал Пашка. Но, всмотревшись, бабушки он не увидел – наверное, она спряталась где-то за огромным деревом и вместе с ним заглядывает к нему в комнату.
– Ты что, живая? – спросил Пашка у яблони. Ветки согласно пошевелились, обдав мальчика теплым ароматом, - дерево кивнуло. – Где ты?
– Я всегда буду рядом с тобой. Спи, ничего не бойся, - шелестело дерево бабушкиным голосом, или просто в его листве гулял ветерок. Пашка вдруг вспомнил, что бабушка умерла, - по крайней мере, ему так сказали, - и на всякий случай спросил еще раз:
– Ты правда живая?
– Живая, живая, - кивали ветки, медленно тая и растворяясь в воздухе. – У Бога все живы…

***
Мальчик улыбался во сне. Войдя, Наташа по привычке потрогала Пашкин лоб. Убедилась, что всё в порядке, перекрестила его и пошла спать.