И ангел спустился

Сизые тучи длиннопалыми руками объяли латексный город. Сияя в свете алых фонарей, он дремлет, и сновидения текут по венам. Венам латексных жителей, чёрных, живущих в чёрных же замках, пьющих чёрную же кровь друг друга. И тихо: только плети проводов гудят, касаемые ветром болезненно-ласково.

Дремлет великий космос. Каменные исполины-звёзды, оледеневшие и горящие, обитаемые и мёртвые, дремлют, подобно ему и городу. Всепоглощающие дыры невидимыми зубами пережёвывают часы, плавящиеся и растекающиеся по невидимым подбородкам. Только хруст стрел и рокот необъятных утроб.

Белый ангел, сотканный из плотного газа, живёт на газовой планете, чуть более плотной, чем сам он. Газовые цветы, чуть менее белые, чем сам ангел, не радуют больше его взгляд. Газовые облака, чуть более лёгкие, газовая река, чуть более подвижная, газовые качели, чуть более предсказуемые траекториально, не радуют, потому что в мире, наполненном почти тобой и всё же другим, тесно и безгранично одиноко одновременно.

Ангел плакал газовыми слезами, покидая планету. И космическая пустота расщепляла их на крупицы, уносила к каменным звёздам, оледеневшим и горящим, обитаемым и мёртвым, дремлющим, подобно латексному городу, гудящему электрическими плетьми. Ангел услышал незнаемый звук и подумал: «что если лишь Он существует во всей пустоте и не спит, подобно мне?» Но то был только ветер, укрытый сизыми облаками, так похожими на газовый сад.

И ангел спустился. Спустился, потому что хотел слышать Его снова и снова, хоть Он и был плодом воображения. Но ведь ангел не знал. И не хотел знать. Потому что отсутствие голоса значило бы расщепление ближайшей из рокочущих дыр. Нет? Нет. Потому что ангел не знал смерть, и нельзя знать, как шагнуть навстречу тому, о существовании чего не ведал. Возможно, он шагнул бы ненамеренно, но отсутствие намерения не значило бы этого шага. Оно значило бы просто ничего. И это ничего большее расщепление, нежели быть перемолотым невидимыми зубами, стекать по невидимому подбородку и смешаться с минутами, днями и стрелами, отмеряющими их.

Ангел спустился. И пройдя сквозь облачный заслон увидел другой цвет, другую материю, другой мир. И мир латекса уже не спал: чёрные люди рекою текли по улицам, их руки плавно скользили по телам друг друга, сияющим в свете алых фонарей, их зубы мягко тонули в плоти друг друга, их глаза были выжжены, а ноги скованы кандалами так, что только мелкий шаг можно было ступить вперёд. Дороги города были сомкнуты спиралью, чьи концы перетекали в неё же саму, и люди шли, шли, шли…. И гудели плети-провода, ласкаемые ветром, кусаемые ветром, и ласкали ветер и крыши чёрных замков.

Ангел спустился на одну из крыш у электроопоры и положил белую голову на газовые ладони. Молча смотря на течение телесности внизу, он вслушивался в голос, приманивший его. И голос звучал. И ангел оставался. И голос звучал. И ангел оставался.

И голос звучал.

И ангел оставался.

Когда невидимые зубы смололи в порошок последние часы, люди остановились, ветер остановился, замерли плети, и ангел стал камнем, застыл на крыше, что стала теперь нетленна, ибо времени нет, и оно же смололо ангела, не знавшего о смерти, не стремящегося, довольствующегося голосом воображаемого Его, спустившегося на просто планету, потому что услышал, не зная, что есть порок, символ и домысел.

Ангел никогда не спускался туда, чтобы кого-то спасти. Его никто и не звал. Но он всё же был.