Странная надпись

За городом Джамбулом, в сторону Сахзавода, по правую сторону от дороги, начинается холмистое предгорье. Весной оно, переливаясь красочными волнами на солнце, уходит до синеющей вдали горной гряды. На вершине первого и самого высокого холма, находится древнее захоронение какого-то казахского Праведника, в виде небольшого склепа, выложенного камнями. Он находится среди хаотично разбросанных камней-валунов и кусков гранитных скал, как бы вырванных наполовину из под земли. Какая-то непонятная, чудовищная стихийная сила, разбросала их по вершине и сбросила по одному склону вниз , в горную реку Талас.
Этот холм «в народе» называют Тектурмас (неспокойная гора).  После проливных дождей в высокогорье, разбухшая река бурным потоком, несется через перекаты камней, образуя высокие волны. В течение столетий стремительная река сгладила поверхности и острые углы камней. А ребятня купаясь, любили проплывать по этим волнам.
Проплывая в пене брызг, мы мальчишки в восторге кричали. Накупавшись и позагорав, возвращались домой, поднимались на Тектурмас. Там, побродив среди могучих камней, подходили к древнему, полуразрушенному захоронению, с любопытстсвом рассматривая его со всем сторон. Мальчишки называли его «Муллушкой».
Алешка Утюгенов, забавный наш дружок, казах, - кудрявый и очень похожий на свою красавицу мать, картавил смешно букву «Р». Осень подвижный и «живой» первоклашка, будто ртуть, он умудрялся постоянно нарушать школьную дисциплину. Его мать то и дело вызывали в школу. Приходила она с одним ребенком на руках , а другой держался за ее юбку, опустив голову вниз.
Учителя, увидев ее, тут же окружали и наперебой жаловались на Алешку. Она, виновато и смущенно слушала, и когда расстроенная, прощаясь уходила от них, подбегал Алешка и размахивая руками громко ее убеждал: «Мама, они все вГрут! Все бГрешут! Не слушай их! И папе ничего не Ргассказывай!»
Отец Алешки был полковником МВД – уважаемый в городе человек, вскоре ставший генералом. Однажды, взобравшись на Тектурмас мы стояли, глазея на каменный склеп, и Алешка вдруг сказал: «Моя бабушка говорила, что здесь погребен великий казахский Святой! Но это было очень очень давно!»
В тот жаркий день, решив еще погулять, мы направились к другому склону холма, - более пологому, где находилось старое русское кладбище. Летом, до самой школы, мы ходили босиком. Подошвы ног успевали огрубеть, однако, большие колючки мы обходили, а по раскаленным от солнцепека камням, пробегали, смешно подпрыгивая. По кладбищу мы ходили разглядывая сохранившиеся на памятниках и крестах фотографии и надписи. Одна надпись мне запомнилась. На потемневшем от времени и крепко сколоченном кресте: «Путник, не топчи мой прах! Присядь, отдохни. Возьми былинку и подумай: «Я у себя дома, а ты в гостях!» Фотокарточка истлела.
Добрались мы в тот день до конца кладбища. И там, на самом краю крутого обрыва, где внизу проходила железная дорога, среди старых и покосившихся крестов, мы увидели одну необычную могилу. Нам бросилась в глаза фотография в аккуратной рамочке под стеклом. На ней была изображена редкой красоты молодая девушка. На небольшом сохранившемся кресте короткая  , непонятная надпись: «Мать и дочь». Ее можно было бы принять за юную девушку, если бы не эта надпись. Не имени и фамилии. Даже не было даты рождения и смерти. Лишь эта надпись с неровными буквами, написанная черной масляной краской, от которой веяло холодом.
Был жесткий контраст между черствой надписью и ее чарующей красотой. Это взволновало нас. Самый младший – Витя Чечин, тихо произнес: «Какая девчонка красивая!» Колька Чекуриди его поправил: «Здесь мать с дочерью, видишь надпись «мать и дочь»! Учись читать, Витек!»
Витек, обидевшись стал оправдываться: «Неправда! Я буквы все знаю! Вот только они в слова никак не слипаются!»
Вечером, играя в волейбол со старшими братьями, мы рассказали им про ту безымянную могилу. Они нас слушали сперва вполуха, но мы добавили, что она очень красивая. До взрослых парней они еще тогда не доросли, но на девчонок заглядывались. Мой брат Геля уже читал втайне от отца романы из его библиотеки. Читая какой-нибудь роман, он всегда рядом держал Маяковского и когда папа входил, хвалил его: «Молодец! Это правильно! А романы и всякую муть тебе еще рано!»
- Хорошо, папочка! - говорил Геля, я так и делаю!» Но не знал отец, что он читает на самом деле. Однажды я зашел в зал, и смотрю Гелька читает Г. Мопассана, а рядом толстая книга Война и Мир.  Я крикнул: «Папа идет!» С перепугу у него книга вылетела из рук, а я рассмеялся, он бросился ко мне драться, но я выбежал во двор. Мама в это время развешивала белье.
«Мама, давай я тебе помогу!» - сказал я.
Гелька опоздал. Зло сплюнул.
II
Весной пятидесятого года была большая амнистия. Из тюрьмы вышел мамин брат дядя Тимофей, отсидевший восемь лет за политический анекдот.  Семья у него погибла в войну и он приехал к нам и жил с нами пока вновь не обзавелся семьей.
Одесский моряк, веселый и никогда не унывающий, он был с большим чувством юмора и любил иногда над нами подшутить. Гельмуту шел уже пятнадцатый год, а выглядел он уже как взрослый парень. У него были густые вьющиеся волосы, и он старательно их приглаживал, но те, непокорные не слушались его. Он мочил их, плевал на них, но чуб оставался взъерошенным. У брата намечалось первое свидание со взрослой девушкой – симпатичной гречанкой. Он сказал Ляле что ему уже 18 лет. Та согласилась с ним встречаться. В тот день, дядя Тима сидел на ступеньках крыльца и курил. Геля же нарядный в отутюженных брюках и начищенных до блеска туфлях, стоял посреди двора, старательно приглаживая свой чуб. Дядька с усмешкой поглядвая на него сказал: «Зря ты Геля сейчас так тратишь свое драгоценное время, ведь есть простой и надежный способ! И волосы у тебя будут лежать как у кинозвезды!»
Не чуя подвоха, Геля стал просить дядьку. «Дядя Тима, пожалуйста, подскажи что надо сделать!?»
Дядя стал серьезным. Есть старинный народный способ. Им деревенские парни всегда чубы приглаживали. На заднем дворе стояла наша корова и жевала клевер.  «Подойди к Маньке, сказал он, она у вас добрая, погладь ее, похлопай, и подставь голову. Она тебе прическу сделает мама не горюй!»
Геля не теряя время тут же подошел к корове и погладив ее подставил голову. Манька добросовестно и старательно стала приглаживать ему волосы. Отец работал в то время недалеко от дома и пришел на обед. Войдя в калитку он увидел, как Геля стоит нагнувшись возле коровы подставив ей голову. Папа тихо подкрался к нему сзади и дал хорошего пинка. Брат от неожиданности аж отпрыгнул в сторону.
«Идиот! Кто тебя научил этому?»
- Дядя Тима! – сказал смущенно Гелька.
-Тимофей, он же балбес, ты чему его учишь?
Дядька смеялся до слез, аж закашлялся. А ты глянь, Еремей, какая у парня прическа получилась! Прямо как из Парижского салона.

Старшие братья, развалившись на лужайке курили, пуская колечками дым. Но услышав от нас, что на фотографии очень молодая и красивая девушка, заинтересовались.
«Ладно, посмотрим завтра, когда пойдем купаться на Тектурмас!»
На следующий день, накупавшись, мы брели по кладбищу к тому обрыву. Старшие в пути, смеясь, шутили над нами: «Тетенька красивая! Напридумывали , нафантазировали! Сами два вершка а все туда же!»
Но когда мы подошли и показали ее фотографию, их смех оборвался. Лица стали серьезные. Толик Прасолов – грубоватый, добрый вдруг с восхищением произнес – «Богиня!» Жаль, полевых цветов нет, завяли под солнцем -  сказал Геля - «Какая мрачная надпись - странная и безымянная! Что-то трагическое в ней!»
Ребята молчали. Потом мой друг Женька Марьянов – всегда и везде во всем вездесущий не по годам сказал: «Отсюда рядом, напрямую, есть поселок железнодорожников, возле вокзала. Этот край кладбища когда-то был за ними».
Братья с ним согласились. И заинтригованные судьбой несчастной незнакомки, решили определенно действовать. Они обратились к работавшему тогда на железной дороге машинисту – старшему брату Чечиных – Павлу. Павлик внимательно выслушал ребят и пообещал разузнать. Он был старшим в семье и с тринадцати лет работал на железной дороге. Их отец сорок третьем пропал без вести. Мать, тетя Настя, по закону о пропавших без вести пособия никакого не получала. Семья из шестерых малых детей стала голодать, и все бы они погибли, если бы Павлик не бросил школу и не пошел работать.  Его взяли помощником кочегара на паровозе.  Впоследствии он стал и машинистом .
В железнодорожном поселке его почти все знали. Он им был как родной. Выполнить нашу просьбу ему было нетрудно. Он потратил целый день расспрашивая в поселке знакомых и друзей, и ему показали дом старого железнодорожника. Пенсионер глубокого возраста, уже глуховатый, по доброму выслушал Павла и поведал грустную историю:
«Приехала к нам молодая пара железнодорожников из Самары. Они совсем были молоды: Алене не более двадцати, Михаил постарше. Алена стала работать проводницей дальнего следования, а Михаил машинистом  на паровозе. В поселке тогда нашем небольшом все друг друга хорошо знали. У нас железнодорожников, свой особый уклад: часто приходится подменять друг друга и выручать, и это для нас святое. Молодожены быстро влились в нашу дружную семью. – старик задумался и улыбнулся – хороша была Аленка, я в годы молодые, много повидал красавиц всяких, но такую, видит Бог, впервые! Бывало, идет она, вернувшись с рейса домой – стройная как статуэтка, форма ей была к лицу, из под фуражки тугой узел темно-каштановых волос, на лице чуть загорелом  с румянцем, брови черные с красивым изгибом. А глаза карие, так и жгут своим блеском. Проходя мимо соседей, она всегда здоровалась, одарив всех белозубой улыбкой.
«Звездочка ты наша!» - говорили ей вслед пожилые люди. А вотмолодух многих, она злила, - уж больно мужики заглядывались. Михаил в отличие от жены был простой внешности и роста невысокого, но плечи широкие. Ходил, слегка раскачиваясь и было в нем что-то от медведя.
В почтовом ящике нередко вместе с газетой, Михаил обнаруживал письмо или просто записку для Алены от какого-нибудь несчастного. Он вручал ей послания с улыбкой. Она, краснея, всегда рвала их и сердитым голосом ему выговаривала: «Не бери их, сколько раз просила! В печку их бросай»
-Ну что уж тут поделаешь, Аленушка! – успокаивал он ее смеясь. Не могу же я паранжу на тебя накинуть.
Друзья посмеивались над его невозмутимостью и говорили: «Все же когда-нибудь тебя прорвет, Мишаня, и ты пришибешь какого-нибудь бедолагу!»
Он отмахиваясь говорил: «Упаси Боже!»
Проводницы – народ боевой и Аленка не была исключением. В пути бывает всякое и дежурного не всегда вызовешь. В основном пассащиры дальнего следования – люди хорошие. Но наглецы иногда попадаются. Кисейная барышня тут не выдержит – сбежит быстро. Уж коли случается в пути хама на место поставить – будьте уверены , что проводница зубы сможет показать.
По выходным женатые друзья приглашали в парк погулять Михаила и Алену. Они шли дружной веселой компанией. На танцплощадку идти Алена всегда наотрез отказывалась.  «Если хочешь, Мишаня, – иди потанцуй!» - но он конечно же не шел.
Молодые жили дружно, ждали прибавления. За месяц до родов, Михаил взял отпуск и помогал жене. Следил за ней, не давая поднимать тяжести и вообщем, заботился, как мог. Алена в последние дни перед родами, стала замечать, что в его глазах появилась необъяснимая тревога.
«Ну что ты так волнуешься за меня, Мишаня! Я здоровая, все будет хорошо!»
И действительно, казалось что беды и неоткуда ждать… А она пришла.
Ранней весной, ночью, у Аленки начались схватки. Михаил разбудил соседа шофера и тот, вскочив, мигом оделся и через минуту уже бежал в гараж за ГАЗиком. Михаил и Алена сели на заднее сидение. Он посадил ее у двери приоткрыв окошко. Больница находилась недалеко но после дневного дождя , ночью подморозило и дорога превратилась в настоящий каток. Машину на лысых покрышках носило юзом , кидало на обочины и разворачивало. И только благодаря опыту водителя, их не перевернуло.
Уже были видны ворота больницы, когда усилились схватки и она очень тяжело задышала.
«Миша, дай глотнуть воды!» - он отпустил ее руку, чтобы достать воду, случилось страшное: у самых ворот больница стояло большое дерево, и машину неожиданно занесло прямо на него. Рулевое управление не слушалось, шофер попытался свернуть в сторону, но машину занесло боком и страшный удар пришелся на место где была Алена.
Михаил и шофер отделались ушибами, но Алена была без сознания. Ее доставили в больницу, но прожила она там несколько минут. Врачи признали у нее травмы несовместимые с жизнью. Они пытались спасти ребенка, но девочка тоже умерла.
Михаил от нахлынувшей беды замкнулся. Сидел он часами молча, как истукан, не реагируя на сочувствия друзей и знакомых. Сразу никто не заметил, что он тронулся умом. Но когда из Самары приехала родня, и местный художник, закрепив на кресте ее фотокарточку, собирался сделать надпись, Михаил грубо отстранил его, сказав «Дай я сам!» Взяв кисть и обмакнув черную краску, он коряво написал: «Мать и дочь.».
Вот так пусть будет – сердито вымолвил он, посмотрев на всех безумным,  злым взглядом, - и не трогайте ничего здесь, прокляну!
Все в ужасе увидели, что Михаил сумасшедший. Старик закурил и с грустью закончил: «Братья и родня после похорон, увезли Мишу в Самару. А как там что сложилось мне неизвестно. 

Спустя много лет, оказавшись проездом в Джамбуле, мне вдруг захотелось побродить за городом по местам прошлого, и я отправился к горе Тектурмас. Поднявшись на гору,  я постоял у древнего захоронения, совсем уж разрушенного и посмотрел с вершины горы на реку Талас, которая стремительно несла свои воды так же быстро, как уносятся годы в лета. На какое-то мгновение в воспоминаниях я услышал детский смех, купающихся друзей, и брата Гелю, плывущего по волнам в пене и брызгах, с взъерошенным чубом, и широко раскрытыми от восторга голубыми глазами. Уходя с той горы, прощаясь с далеким детством, я посмотрел на разрушенное погребение Святого человека и подумал: «Может когда-нибудь твои потомки вспомнят про тебя, Героя, и увековечат это место более достойно!»
Если бы эти камни могли заговорить, сколько бы интересного они нам рассказали, из истории и жизни Казахского народа, одного из древнейших степных народов этого края, сумевших за тысячилетия сохранить свою идентичность.
Спускаясь вниз, я вспомнил про старый погост и совсем быстро нашел ее могилу. Бугорка уже не было, - все сравняло время. На половине истлевшем кресте сохранилась надпись: «Мать и дочь.» Но дальше я смотрел и не верил своим глазам: фотография под застекленной рамкой была цела и невредима, только чуть посветлела под ярким солнцем. На ней все с той же божественной красотой она  смотрела на меня, и казалось мне, будто узнала во мне во взрослом мужчине с поседевшими висками, одного из тех босоногих мальчуганов, смотревших на нее с грустью детскими глазами.
За много лет все вокруг разрушилось, истлело, и лишь сохранилась она.
 И хотелось сказать ей:
«О, милая незнакомка,
Ваш лик прекрасный
Время пощадило,
Зачем же так судьба,
Жестоко с Вами поступила…
Слышал я, уважаемый читатель, как молодые поют песню: «Потому что, нельзя… потому что нельзя… быть красивой такой!»