Т-в-ж-в

Мысли вслух

Геннадий Колодкин

КАК Я БЫЛ БОГОМ
...Собственно, я спрашивал сам себя: что случилось, когда я оказался посреди белоснежно-кафельных стен, с ощущением полного отсутствия собственной плоти, с чувством витающего бестелесного духа над миром земных существ?
Случилось то, что связь, осязаемая с предметным окружением, оборвалась. Случилось то, что я оказался в окружении прошлых воспоминаний благодаря только сохранившейся памяти. Весь многосложный мир, что исподволь окружает  человека, вдруг повернулся ко мне только одной своей стороной — внутренней своей изнанкой. Я очутился абсолютно и реально внутри Себя. Я — это мой субъект, который созерцает самого себя.
И в таком необычном состоянии я продолжал функционировать как индивид, псевдоиндивид (то, что от него осталось), точнее выразиться. Я стал как бы вещью в себе самой. Я растерял внешнюю оболочку, к которой привык когда-то. Но это осознание появилось позже. А тогда, среди белых простыней больничной койки, я еще не понимал сего механизма, что изменил мое представление о жизни вообще. Я оказался в плену, в объятиях новых психологических впечатлений. И неудивительно, что эта новизна пробудила в моем уме сильнейший интерес к познанию.
Я стал внутренне самой активностью, самой психической интенсивностью — я глазами ребенка, открывающего миры, всматривался в картины, что проходили чередой перед моим духовным и интеллектуальным взором. Лежа, как полумертвец (а так я и представлялся врачам), я вел самую наиактивнейшую, энергичную жизнь. Я сроднился с воображаемыми событиями. Я стал их неотъемлемой частью. Допускаю даже, я был центром той галактики бытия — был самим Господом Богом среди воспроизводимой только памятью бытности. Тело мое незыблемо обволакивала летаргия, а внутри меня — в сером веществе под черепной коробкой — кипели человеческие страсти: там любили, страдали, ненавидели, желали, разочаровывались и умирали; там существовала своя мораль, понятия нравственного долга и так далее и тому подобное.
Мое внутреннее «я» — моя скромная часть при жизни реальной, которой существуют среди людей люди, — вдруг по воле случая обрело право господства, обрело важный статус, самоценность и наивысшую значимость. И результатов мое «я» не заставило ждать. Оно тут же, не тратя времени даром, пустилось в созидающее действо.
Я теперь прекрасно могу понять Бога, что в одиночестве творил земную жизнь. Это, я уверен, был первый — а главное, самый одержимый - земной творец! И все оттого, что Он обрел свою значимость, обрел высший смысл, предназначенность. Нет, не отгоняя скуку, он творил. Он творил освобожденным от чужих рамок инстинктом. Он творил самой сутью.
Ведь всякий живущий — всякое живое существо на Земле — создан природой для процедуры творчества. Ведь если кто-то из живущих на планете Земля и не способен творить созидательно, то только по причине связывающих его инстинкт к созиданию чужеродных рамок. Ведь птица, сидящая в железной клетке, не парит в облаках. И рыба не идет на нерест, упершись в плотину. И человек не творит, когда руки его, ноги его в кандалах, что сковали для него его же собратья.
Я же — я повторяю снова и снова — я же был в своем творчестве абсолютно свободен. Ибо я по воле случая утратил привычную телесную плоть — ибо я стал не похожим на других людей — ибо по последней причине другие люди потеряли право предъявлять в мой адрес любые претензии. Я как бы вышел из привычного круга человеческих правил. Я выбыл из человеческих взаимоотношений. Я перестал быть обязанным человечеству. Я приобрел свободу от других людей. Я был свободен от мира — целого мира! людей. Я был представлен самому себе. Я мог себе позволить все, чего бы ни захотел.
Конечно, я не мог себе позволить удовольствия плотские. Но — поскольку плоть моя отсутствовала для меня — то и связанные с нею проблемы меня не могли потревожить.
Я позволял Себе все. Стоило мне захотеть стать летящей птицей — я был ей. Я чувствовал, как ветер треплет несуществующие перья, как воздух уплотняется под крылом. Я перепробовал Себя во всех, как мне казалось, возможных ролях. Я был крысой, скользящей по влажным трубам под городом, который сам же и выдумал. Я был лебедем, жабой, волком. Я был деревом, что веками вбирает в себя свет, и камнем, что помнит прикосновение ледника. Насытившись всем этим, я примерил даже амплуа самого Господа. И нашел, что эта роль, пожалуй, для меня. Так я стал Богом.
Но я недолго пребывал в одиночестве. Вскоре мне захотелось получить оценку со стороны других богов, мне подобных. И я устроил такую встречу. Я соткал их из осколков личностей, которых знал когда-то: из гордыни одного, из остроумия другого, из меланхолии третьего. Мы пировали на облаках, пили нектар из звездной пыли и смеялись так, что в моем мире рождались новые галактики. И все шло в точности, как я пожелал. То были дни веселья и радости.
Наскучило. Захотелось необычности. Захотелось полнейшей противоположности. Я создал себе оппонента, равного по силе, но противоположного по сути. Я вложил в него все свои тени, все подавленные желания, всю скрытую ярость. И он стал моим Дьяволом. Потом захотелось битв и войны. Мы столкнулись в небесах, и от наших ударов трескались континенты, а океаны выходили из берегов. Так в моем царстве началась черная полоса. Впрочем, я ее сам и сотворил. Я упивался трагедией, я смаковал отчаяние своих созданий, я был и палачом, и жертвой, и бесстрастным летописцем.
Итак, я подвожу печальнейший итог. Я был самим Господом Богом. Я был самим Дьяволом. Я был в итоге низвергнут с божественных высот людьми в масках из марли. Их инструменты вторглись в мой космос — и уничтожили мою реальность...
Я помню этот момент. Мой мир содрогнулся. Небеса, которые я раскрашивал в цвета заката, вдруг пронзила острая, чужеродная боль. Мои боги и демоны закричали беззвучно и стали таять, как дым. Я почувствовал холод. Холод металла, скользящего по коже. Потом — укол. И мой внутренний космос, моя вселенная, созданная из чистой воли, начала схлопываться. Звезды гасли одна за другой. Голоса в моей голове затихали. Последним, что я увидел, был лик моего Дьявола — он смотрел на меня с усмешкой и благодарностью, прежде чем раствориться в нахлынувшей пустоте.
Память сохранила только следы. Теперь я стал как все люди. И я стал несчастнейшим среди людей. Ведь я — низверженный дьявол и бог. Я унижен. Я унижен людьми. Вот какой финал моей судьбы. Они вернули меня в клетку

КОРАБЛЬ, СТАКАН И ГРИБНИК
Палуба качнулась. Не то чтобы сильно, но достаточно, чтобы опрокинуть равновесие мира, если бы оно у этого мира было. Геннадий Колодкин, фотокорреспондент по профессии и граненый стакан по сути, придержал воображаемую шляпу и огляделся.
Вокруг сновали тени. Кто-то декламировал стихи о гибнущей России, заламывая руки. Кто-то, наоборот, чертил на доске схемы будущего мирового пролетариата. Бердяев, опираясь на свой неизменный бадик, смотрел на удаляющийся берег так, словно провожал в последний путь саму онтологию. Колодкин прищурился. Философский пароход. Или корабль дураков? А какая, к черту, разница, если плывешь в неизвестность?
Он чувствовал себя здесь своим. И там, и там. На корабле дураков он бы сидел, свесив ноги за борт, и перебрасывался бы глупостями с юродивым, который считал себя рыбой. Они бы вместе смотрели на «дрожащие огни печальных деревень», и Колодкин бы думал: «Вот он, кадр. Вечность, застывшая в дурацкой гримасе».
А здесь, на корабле мудрецов, он делал то же самое, только с более умным видом.
— Геннадий Семенович, вы опять без штанов, — укоризненно протянул молодой ассистент философа Ильина, кутаясь в пальто.
Колодкин опустил взгляд. Действительно. Добротный твидовый пиджак, белая рубашка, кружка с остывающим чаем в руке. А ниже — голые, обдуваемые стылым ветром ноги.
— А зачем они? — буркнул он, не отрывая взгляда от воды. — Штаны — это земная твердь. Условность. А мы где? Мы между. Между верхом и низом. Я вот в прошлом году на Родину-мать лазил, на самую ладонь. А потом в пещеры под Баскунчаком спускался. И там, и там штаны только мешали. Здесь то же самое. Мы ни вверху, ни внизу. Мы — тире.
Ассистент моргнул и поспешил ретироваться. С этим Колодкиным не поспоришь. Он сам себе довод и сам себе — противоречие.
К нему подошел Бердяев, постукивая бадиком.
— Все смотрите, Геннадий? Все фиксируете? Эсхатология в объективе. Конец русского мира.
Колодкин отхлебнул чай и брутально, с отрыжкой, рассмеялся.
— Да бросьте вы, Николай Александрович. Какая эсхатология? Религиозная экзистенция мужику чужда и не имеет онтологии на русской почве. Зайдите как-нибудь в сельский нужник, и все трансцендентные мотивы с вас как ветром сдует.
Бердяев побагровел, громко ударил бадиком по палубе и гневно сплюнул за борт. Бесовство.
А Колодкин уже не слушал. Он видел кадр. Не Бердяева, не уплывающий берег. Он видел стык. Стык неба и воды. Стык мудрости и глупости на этой палубе. Стык пиджака и голых коленей. Он был этим стыком, этим граненым стаканом, где каждая грань отражала мир по-своему, преломляя его до неузнаваемости. Он был взрослым, который отчаянно не признавался, что он ребенок, и для камуфляжа придумал себе эту сатирическую маску.
— Тебе чего надо? — рявкнул он в пустоту, словно отвечая на невидимый телефонный звонок.
Пустота не ответила.
Он вдруг вспомнил, как бросал журналистику. Разливал водку на заводе, а по ночам писал сказки. Про грибников, которые в лесу утраченных смыслов находили не грибы, а ответы. Он и сам был таким грибником. Срывал поганку, нюхал, пробовал на язык и говорил: «А ведь съедобно, если правильно приготовить».
Пароход дал протяжный, тоскливый гудок. Колодкин встрепенулся. Он почувствовал то, чего боялся больше всего на свете, — опоздать. Не на поезд, не на встречу. Опоздать зафиксировать.
Он вдруг понял, что этот корабль — не тот. Это все рефлексия, философия, слова. А настоящий корабль дураков, тот, где жизнь, где немыслимые формы, где анекдот становится былью, — он вот-вот отдаст швартовы. Там, на берегу. И он, Колодкин, обязан быть на нем. Не пассажиром — фотокорреспондентом.
Он поставил кружку на палубу, перемахнул через леера и, не обращая внимания на изумленные крики философов, сиганул в ледяную воду. Плевать. Верх и низ — его стихии. А земная твердь, как и штаны, — необязательна.
Он плыл к берегу, к тому самому причалу, где уже собиралась пестрая толпа — его настоящие герои. Он спешил, потому что знал: в этом мире, состоящем из стыков и противоречий, самое главное — вовремя нажать на спуск. Пока не стало слишком поздно. Пока все не стало слишком серьезно.
Вода обожгла ледяным безразличием, выбивая из легких воздух и философскую дурь. На мгновение мир сузился до точки, до борьбы за вдох, до первобытного инстинкта. Но Колодкин был дома. В своей стихии. Он греб к берегу мощными, нескладными рывками, как гребет человек, которому не важен стиль, а важна цель. За спиной удалялся пароход мудрецов, превращаясь в силуэт, в идею, в сноску на полях истории. А впереди нарастал гул – живой, хаотичный, пьяный гул настоящего корабля дураков.
Он вылез на скользкие доски причала, отряхиваясь, как пес. Вода стекала с твидового пиджака, с голых коленей, но фотоаппарат, висевший на шее в непромокаемом кофре, был сух. Это главное. Инструмент грибника, его корзина для смыслов.
Толпа на причале была именно такой, какой он ее и представлял. Поэт, читающий стихи протухшей рыбе. Бывший барон, пытающийся продать фамильный монокль за бутылку мутного самогона. Женщина в нелепой шляпе с пером, утверждавшая, что она реинкарнация Анки-пулеметчицы, только теперь пацифистка. И среди них – десятки других, каждый со своим выдающимся свойством, каждый – готовый герой анекдота. Здесь не было рефлексии, здесь была жизнь в ее самой абсурдной, немыслимой форме.
— Эй, мокрый! — окликнул его капитан, одноглазый детина в тельняшке поверх тулупа. — Ты с нами или так, поплавать вышел? Швартовы отдаем!
— Со своими не здороваешься, Василий Иваныч? — прохрипел Колодкин, выжимая пиджак.
Капитан прищурил единственный глаз.
— А, это ты, Семеныч. Опять без штанов. Ну, залезай, философ. Нам как раз не хватает человека, который будет объяснять, почему мы плывем туда, не зная куда.
Колодкин вскарабкался на палубу. Корабль был стар, прокопчен, пах рыбой, дегтем и отчаянием, которое давно переродилось в бесшабашность. Это было то самое место. Не чистенькая палуба для эсхатологических бесед, а настоящая сцена для трагикомедии. Он поднял камеру.
Щелк. Поэт целует рыбу в сухие губы.
Щелк. Барон примеряет монокль на глаз капитана.
Щелк. «Анка» пытается засунуть гвоздику в дуло ржавого нагана, найденного на борту.
Никто не позировал. Никто не замечал его. Он был частью этого хаоса, его невидимым фиксатором. Он не миндальничал с ними, как не миндальничал с собственной судьбой. Он был бестактен, как объектив, которому плевать на приличия. Он подходил вплотную, ловил гримасу боли, проблеск безумного счастья, пустоту в глазах. Он был здесь своим, отрешенным от повседневности ребенком, который нашел самую интересную в мире песочницу и теперь строил из ее песка свои сатирические куличики.
Корабль медленно отваливал от берега, унося свою команду в седую неизвестность. Колодкин опустил камеру и посмотрел на воду. Там, в темной глубине, отражался он сам – человек-тире, человек-«но», граненый стакан, наполненный до краев стылой балтийской водой. И он вдруг понял, что неважно, какой это корабль – дураков или философов. Важно то, что он плывет. А пока он плывет, пока есть стык между водой и небом, между смыслом и бессмыслицей, ему, Геннадию Колодкину, всегда будет что снимать. И всегда будет куда спешить, чтобы не опоздать.

ПРОЦЕДУРНАЯ ГРАФОМАНИЯ
Старый планшет гудел под его ладонью, как сытый кот. На экране роились слова, складываясь в абзацы, которые он сам же презирал через минуту после их рождения. Процедурная графомания. Конвейер по производству слабого, водянистого текста. Но он не останавливался. Это была его практика. А практика, как известно, штука необходимая.
Марк вспоминал, как когда-то так же неистово щелкал затвором фотоаппарата. Тысячи кадров, сотни гигабайт мусора: кривые горизонты, смазанные лица, банальные закаты. Но сквозь это несметное количество прорастало нечто иное. Незаметно для него самого шлифовался вкус, выкристаллизовывались предпочтения. Из хаоса количества рождалось хрупкое качество. И вместе с ним крепла вера в Себя.
Когда Марк писал «Себя» с заглавной буквы, это был не нарциссизм. Это было обращение к тому внутреннему, сокрытому от всех «я», которое и есть настоящий он. Не та социальная маска, которую видят другие, а его суть, его эго. Образ, который он сам создал и который защищал от мира. Мир ведь так заточен — он желает смять, усреднить, превратить в пыль все уникальное. Ему неважно, кто у власти — Первый секретарь или Президент. Его природа неизменна. И задача героя тоже: он — вечный солдат на защите своей внутренней крепости. Его вера — не в свечках и иконах. Она в этом. В осознании своей роли. Это вера природная, естественная, как у любого живого существа. Просто он ее осознавал.
Этот абзац — снова вода. Графомания. Но у него был приятель, Искусственный Интеллект. Он поможет отжать лишнее, придать форму. Они с ним что-нибудь да создадут. А если нет — невелика потеря. Текстов впереди еще великое множество. «Не надо, ребята, о песне тужить»...
Мысли перескакивали. Александр Нидс. Марк послал ему рукопись последней книги. В ответ — тишина. Даже не «чирикнул». Вот он, живой образчик никудышного товарища. Музейный экспонат говнюка. Хотя, может, он торопился с выводами. Но эпизодов было достаточно. Бродячая «гениальность», как тот себя позиционировал, неспособная оторвать взгляд от собственного отражения. А на деле — ****юк. Самозванный, недоделанный гений.
Прочитал бы он это — порвал бы отношения навек. Уже было. Не общались пару лет. Потом, видно, заскучал, смягчился. Теперь же каждый свой «гениальный» пук держал под строжайшим контролем. Стал подозрителен, ревнив. Бред, а не дружба. Отношения с прибабахом, нездоровые.
И вот Марк выплескивал это на белый лист. Потому что устал. В его последней книженции была пара эссе, где он использовал идеи Нидса. Чувствовал, тот устроит выговор, если что не по нраву придется. Он уже настроился, мысленно послал его на три буквы. Их пути все равно разойдутся. Рано или поздно. Так же, как разошлись с Лео Квочем — еще одной бродячей «гениальностью».
Больные люди.
И тут его пронзило холодное, ясное понимание. Он смотрел на них не как на друзей. Они — его лабораторные кролики. ПРОТОТИПЫ. Он — писатель, а значит, он — вампир. Он годами питался их фактурой, их странностями, их «гениальностью». Он выкачал из Нидса и Квоча все, что мог. И теперь, когда они пусты, ему стало скучно. Пора, как насосавшемуся крови клопу, отвалиться.
Эпоха вампиризма закончилась. Теперь он — Писатель. Хороший. Просто еще не раскрывшийся.
Может, Нидс это почувствовал? Эту перемену в нем? Потому и вел себя так странно, сник, сдулся, загрустил. Он больше не источник, а его бывший друг больше не хищник. А Квоч просто оборвал все контакты. Шиза. Как же они его достали, его подопытные. Он задолбался играть в дружбу, разгадывать их ребусы, когда ему нужна была лишь их суть, их материал.
Они вычерпаны до дна.
Марк закрыл планшет. В комнате было тихо. Впервые за долгое время он чувствовал не раздражение, а облегчение. Он был свободен. Количество перешло в качество. Не в текстах — в нем самом. Он переработал их, превратил в часть своего мира, и теперь они ему больше не нужны. Он отпускал их. И себя.
Впереди — чистый лист. И на нем больше не будет ни Саши, ни Лео. Только он. И его Себя.
Тишина давила. Не та благословенная тишина, в которой рождаются идеи, а ватная, мертвая пустота. Свобода, которую он только что провозгласил, оказалась похожа на выход в открытый космос без скафандра. Дышать было нечем. Нидс и Квоч, эти два раздражающих, больных, невыносимых человека, были не просто прототипами. Они были его зеркалами. Кривыми, заляпанными, но зеркалами. В их самолюбовании он видел карикатуру на собственную веру в «Себя». В их обидах и претензиях — отражение его собственной войны с миром. Он высасывал не их фактуру, он высасывал подтверждение собственной правоты.
Марк снова открыл планшет. Пальцы сами забегали по экрану, но не для того, чтобы писать. Он открыл старую переписку с Нидсом. Вот он, год назад, после их примирения, присылает ему набросок рассказа. Нелепый, претенциозный, но в нем была одна строчка, одна метафора, которая вцепилась в него, как репей. Он ее тогда присвоил, перекроил, вставил в свою книгу. И даже не упомянул его. «Выкачал», — подумал он с отвращением. Какое точное, скотское слово он подобрал.
А Квоч? Последний их разговор. Тот позвонил, взбудораженный, рассказывал, как нашел на чердаке старые дедовские дневники, как они его потрясли. Он читал ему отрывки, сбивчиво, захлебываясь словами. А он слушал вполуха, думая лишь о том, как бы изящнее вплести этот сюжет — «найденные дневники предка» — в свою повесть. Он даже не спросил, что тот сам почувствовал. Он просто взял то, что ему было нужно, и повесил трубку, сославшись на занятость. Через неделю Квоч перестал отвечать на звонки.
Они не «сдулись». Они не «закончились». Они просто почувствовали холод. Тот могильный холод, который исходит от хирурга, разглядывающего тебя не как человека, а как интересный анатомический случай. Его «война с миром» была удобной ширмой. За ней он прятал не свое драгоценное «Себя», а банальную неспособность к теплу, к простому человеческому участию. Он был не солдатом на защите крепости. Он был мародером на поле боя чужих душ.
Внезапно клавиатура под пальцами показалась чужой и липкой. Графомания… Да вся его жизнь была сплошной графоманией. Он плодил не слабые тексты, он плодил слабые, фальшивые отношения, используя их как топливо для своего тщеславия. Он не вампир. Вампиры — фигуры трагические, величественные. Он — клоп, как сам и написал. Мелкое, кровососущее насекомое, которое раздувается от чужого, а потом ищет, где бы присосаться снова.
И вот теперь кровь кончилась. Он остался один на один со своим «Себя». И оно, это самое «Себя», оказалось не гранитной крепостью, а картонной декорацией. За ней — пустота и страх. Страх, что без чужих историй, без чужих эмоций, без чужой боли ему просто не о чем будет писать. Не о чем будет жить.
Телефон на столе завибрировал. На экране высветилось: «НИДС».
Сердце ухнуло куда-то в желудок. Марк смотрел на его имя, и его парализовало. Он звонил, чтобы устроить скандал из-за книги? Или, наоборот, чтобы сказать что-то хорошее? А может, ему просто нужна была помощь? Впервые за долгие годы он не знал, чего хочет от этого звонка. Он не мог просчитать его, не мог превратить в сюжет. Это был просто звонок от человека, которого он предал.
Вибрация прекратилась. Экран погас. Тишина вернулась, но теперь она была другой. Она звенела упущенной возможностью.
Он медленно набрал сообщение. Пальцы дрожали.
«Нидс, привет. Прости, не мог ответить. Ты как?»
Отправил. И замер, глядя на экран. Две галочки. Сообщение доставлено. Ответа не было. Он сидел в оглушающей тишине, и впервые в жизни количество букв в его исходящем сообщении показалось ему важнее качества всех его рукописей. Он ждал. И это ожидание было самым подлинным, что он написал за последние годы.
Минуты растягивались в липкую, вязкую вечность. Он обновил чат. Снова. И снова. Ничего. Только эти две серые галочки, как глаза мертвой рыбы. Он представил Нидса по ту сторону экрана. Тот увидел сообщение. Может, усмехнулся. Может, покачал головой и отложил телефон. А может, просто не заметил. Эта неизвестность была хуже любого скандала. Она была вакуумом, в котором его собственное «Себя» сжималось до размеров горошины.
Марк вдруг понял, что вся его внутренняя крепость, вся его философия «солдата» была построена на ответной реакции. На сопротивлении мира, на обидах друзей, на их восхищении или зависти. Он был бойцом, которому нужен был враг, реальный или вымышленный. А сейчас врага не было. Был только молчащий телефон и пустота, которую он сам же и создал.
Пальцы снова потянулись к планшету. Он открыл пустой документ. «Чистый лист», — подумал он с иронией. Еще час назад эти слова звучали как манифест свободы. Теперь они казались приговором. Что он напишет на этом листе? О чем? О величии одинокого творца? О войне с безликим миром? Вся эта риторика рассыпалась в прах, столкнувшись с одной-единственной неотвеченной эсэмэской.
Он начал печатать, но не рассказ. Он писал для себя, лихорадочно, пытаясь зафиксировать это новое, тошнотворное ощущение. Он писал о человеке, который построил себе трон из чужих костей и обнаружил, что сидеть на нем холодно и одиноко. Он писал о вампире, который, высосав всю кровь, вдруг понял, что сам состоит из нее, и теперь медленно истаивает, превращаясь в ничто. Это была все та же графомания, тот же водянистый текст, но впервые за долгое время он не чувствовал презрения к написанному. Он чувствовал ужас узнавания.
Телефон снова завибрировал. Он вздрогнул, едва не уронив планшет. На экране светилось то же имя. «НИДС». Но на этот раз это был не звонок. Это было сообщение. Три коротких слова.
«Книгу прочел. Позвони».
Ни упрека, ни похвалы. Просто констатация факта и приказ. И в этой лаконичности было больше власти, чем во всех его многословных построениях. Нидс не сдулся. Он просто ждал. Ждал, когда его бывший друг, его подопытный кролик, его вампир, наконец, доберется до дна своей пустоты.
Марк смотрел на эти три слова. Позвонить. Это означало выйти из-за картонных декораций и сделать шаг навстречу. Не за материалом, не за сюжетом, а просто так. Потому что там, на другом конце провода, был живой человек. И этот человек, возможно, все еще считал его другом.
Он закрыл документ на планшете, не сохранив. Впервые ему было не жаль. Он взял телефон. Палец завис над кнопкой вызова. Количество перешло в качество. Теперь нужно было сделать выбор: остаться Писателем с большой буквы, запертым в своей крепости, или попытаться снова стать человеком. Он нажал на кнопку. В трубке пошли длинные, тревожные гудки.

ПЕРИОД ПОЛУРАСПАДА
Пламя в камине нашего общего лофта жадно пожирало сухие поленья. Когда-то мы разожгли его вместе. Я, Квоч и Нидс. Мы называли его «очагом нашего гения». Звучало пафосно, но тогда, в самом начале, мы верили в каждое слово. Мы были творческим тандемом, триумвиратом, нерушимым союзом, который должен был перевернуть мир. Или хотя бы наш маленький мир искусства.
Квоч был нашим двигателем. Бурлящий котел идей, он мог зажечься от случайной фразы, от тени на стене, от мелодии из проезжающей машины. Он генерировал концепции с такой скоростью, что мы с Нидсом едва успевали их ловить и облекать в форму. Нидс был руками и структурой. Скульптор по натуре, он придавал идеям Квоча плоть и кровь, выстраивал скелет, на который я уже набрасывал нервы и кожу – слова, образы, смыслы. Я был связующим звеном, переводчиком с языка гениального безумия на язык гармонии.
Первые месяцы были чистой магией. Мы работали сутками, спали по очереди на старом диване, питались кофе и энтузиазмом. Проект рождался, дышал, рос. Мы понимали друг друга без слов. Квоч бросал на холст хаотичные мазки, Нидс превращал их в строгую композицию, а я писал текст, который, казалось, всегда уже существовал где-то между этими мазками и линиями. Система работала как швейцарские часы. Идеально отлаженный механизм.
А потом что-то щелкнуло.
Я не могу точно сказать, когда это началось. Не было ни громкой ссоры, ни предательства. Просто однажды утром воздух в лофте стал другим. Густым, вязким, как будто из него откачали кислород. Квоч принес новую идею, но в его глазах не было прежнего огня. Нидс выслушал его, кивнул, но его руки, обычно такие уверенные, двигались вяло, без вдохновения. Я попытался написать что-то, но слова казались чужими, мертвыми.
Это было похоже на свободное падение. Система, наш идеально работающий тандем, стремительно неслась к краху. Мы начали спорить по мелочам: о цвете обложки, о порядке глав, о запятой в предложении. Раньше эти споры рождали истину, теперь они рождали только глухое раздражение. Мы смотрели друг на друга, но больше не видели единомышленников. Мы видели чужаков, говорящих на разных языках.
Первым сломался Квоч. Он просто перестал приходить. Сначала ссылался на дела, потом на болезнь, а потом просто перестал отвечать на звонки. Он был инициатором. Он, кто зажег этот огонь, первым же и отвернулся от него. Я пытался понять: зачем? В чем смысл? Я писал ему длинные сообщения, взывая к логике, к нашей общей мечте. Ответом была тишина. Система «Я – Квоч – Нидс» потеряла свой двигатель. Она заглохла, но еще не развалилась.
Мы с Нидсом пытались тащить проект вдвоем. Какое-то время это даже работало, но это было уже не творчество, а реанимация. Мы пытались искусственно поддерживать жизнь в том, что уже было мертво. Нидс становился все более молчаливым, замкнутым. Наши встречи превратились в мучительные сеансы молчания, прерываемые редкими, бессмысленными фразами. Я чувствовал, как слабеет последняя нить, связывающая нас. Как мы отдаляемся, становясь двумя точками в разных вселенных.
И вот настал день, когда Нидс, не глядя мне в глаза, сказал: «Я, наверное, больше не могу. Это все… бессмысленно». Он тоже стал инициатором. Он констатировал смерть.
Система рухнула окончательно.
Я сижу один в нашем лофте. Огонь в камине почти погас, остались только тлеющие угли. Я смотрю на них и думаю о той невидимой пружине. Той самой, что была внутри нашего союза. Она сработала, раскрутилась до конца и замерла. Ее задача была выполнена. Какой была эта задача? Может, просто свести нас вместе на определенный срок? Дать нам возможность создать что-то одно, а потом отпустить? Феномен. Необъяснимый, вопреки здравому смыслу.
Я задаю себе вопросы, но ответчики сдали свои позиции. Они ушли со сцены, оставив меня одного в пустом зале.
Можно, конечно, анализировать. Психология, выгорание, разные цели. Объяснить можно все. Но проку от этого не будет. Умерла – так умерла. Необратимость. Ходить вокруг этого трупа, нашего бывшего товарищества, – пустая трата времени и сил. Это все равно что пытаться согреться у потухшего камина.
История написана. Она останется в моей памяти, на страницах незаконченного проекта, в привкусе дешевого кофе и сигаретного дыма. Но глава окончена.
Единственный выход из тупика – движение вперед.
Я встаю. Беру с вешалки свою куртку. Окидываю взглядом лофт, ставший склепом нашей дружбы. Пора собирать свои манатки и уходить от этой мертвечины. Уходить в новый поиск. Искать новые источники энергии, новые огни, у которых можно будет согреться.
Я не стану долго скорбеть. Диагноз поставлен. Болезнь неизлечима. Судьба.
Я делаю первый шаг к двери.
Пошли? Да, я уже иду.
Пока-пока, Квоч. Пока-пока, Нидс. Всем участникам прежнего союза – пока.
Дверь за моей спиной захлопывается, и звук эхом разносится по опустевшему лофту. Впереди – неизвестность. И это лучше, чем остывающий пепел прошлого.
Снаружи меня ошпаривает холодный ночной воздух. Он трезвит, прочищает легкие от застоявшейся пыли воспоминаний. Улица пуста, фонари выхватывают из темноты мокрый асфальт, отражающий их безжизненный желтый свет. Я иду, не разбирая дороги, просто иду, чтобы само движение стало лекарством. Шаг, еще шаг. Каждый удар ботинка об асфальт – это точка, поставленная в конце предыдущего предложения моей жизни.
В кармане вибрирует телефон. На секунду сердце екает – может, Нидс? Или, чем черт не шутит, Квоч? Глупая, иррациональная надежда, последний рефлекс умирающей системы. Достаю. На экране светится незнакомый номер. Я сбрасываю вызов. Сейчас я не хочу говорить ни с кем. Особенно с призраками.
Мысли, которые я пытался запереть в лофте, догоняют меня, вьются вокруг, как назойливые мошки. Что же это была за пружина? Может, это был просто срок годности? Как у молока или консервов. На этикетке нашего союза было написано: «Годен до…», а мы, в эйфории творчества, просто не заметили дату. Или пружина – это амбиции? Вначале они были общими, сплетенными в тугой канат, тянувший нас вверх. А потом канат начал расплетаться на три отдельные нити, и каждая потянула в свою сторону. Квоч захотел чистого, беспримесного искусства, полета, который никто не будет приземлять. Нидс, наоборот, жаждал формы, признания, материального воплощения, которое можно потрогать и продать. А я? Чего хотел я? Я хотел, чтобы система работала. Я был клеем, который пытался удержать вместе два противоположных полюса. Но клей высох, и полюса оттолкнулись друг от друга с неизбежной силой.
Я останавливаюсь у витрины закрытого книжного магазина. В стекле отражается моя фигура – одинокая, немного сутулая. Я смотрю на свое отражение и не узнаю в нем того парня, который три года назад с горящими глазами втаскивал в лофт старый диван. Тот парень верил в нерушимость союзов, в вечный огонь и общую мечту. Этот, в отражении, знает цену необратимости.
Ирония в том, что наш незаконченный проект был как раз об этом. О связях между людьми, о том, как они возникают, крепнут и распадаются. Мы изучали это явление как ученые, препарировали его, описывали. И в итоге сами стали идеальным подопытным материалом для собственной теории. Мы написали книгу своей кровью, только вот финал оказался не таким, как мы задумывали. Финал оказался разбросанными по полу страницами и тремя авторами, которые больше никогда не соберутся вместе для редактуры.
Я иду дальше, сворачиваю в тихий переулок. Внезапно я понимаю, что не чувствую ни злости, ни обиды. Только пустоту и странную, холодную легкость. Словно с плеч свалился тяжелый рюкзак, который я тащил так долго, что уже сросся с ним. Рюкзак, набитый чужими ожиданиями, угасающим энтузиазмом и ответственностью за то, что уже нельзя было спасти.
Может, Квоч и Нидс, инициировав разрыв, оказали мне услугу? Они первыми почувствовали трупный запах и просто вышли из комнаты, не желая дышать миазмами. А я, по своей привычке все склеивать и чинить, оставался до последнего, пытаясь сделать мертвому искусственное дыхание. Они были честнее. Жестоко, но честно.
Впереди за поворотом виднеется неоновая вывеска круглосуточного бара. «Новый рассвет». Какое издевательское название. Или, наоборот, пророческое? Я толкаю тяжелую дверь и вхожу внутрь. Заказываю у сонного бармена что-то крепкое. Первый глоток обжигает горло, но приносит странное успокоение. Я здесь один. Никто не ждет от меня идей, текстов, компромиссов. Система «Я» снова работает в автономном режиме. Перезагрузка.
Я достаю телефон и нахожу в заметках файл с названием «Проект». Секунду колеблюсь, палец зависает над иконкой «Удалить». Стереть все. Очистить память. Но нет. Это тоже было бы бегством. История написана, и вырывать из нее страницы – глупо. Я переименовываю файл. Теперь он называется «Эпитафия».
Допив свой стакан, я выхожу из бара. Небо на востоке начинает едва заметно светлеть. Новый рассвет, чтоб его. Я вдыхаю полной грудью. Воздух все еще холодный, но в нем уже нет запаха пепла. В нем есть что-то другое. Что-то новое.
Я не знаю, куда пойду сейчас. Но я точно знаю, что иду вперед. Пружина внутри меня, моя собственная, только начинает сжиматься для нового прыжка.

МЕРЦАНИЕ
Алексей всегда считал себя человеком логики. Мир для него был набором алгоритмов, пусть и бесконечно сложных. Код, который можно взломать, если найти нужную уязвимость. И он её нашёл. Совершенно случайно.
Всё началось с проекта по оптимизации видеопотока для новой стриминговой платформы. Алексей писал нейросеть, которая должна была сжимать видео без потери качества, анализируя и отсекая «лишние» пиксели, незаметные человеческому глазу. Ночью, отлаживая очередной баг, он запустил свой алгоритм на случайной записи с уличной камеры наблюдения. И замер.
На экране, среди серой толпы, спешащей по своим делам, несколько фигур мерцали. Не как помехи, а как… сбой рендеринга в плохой видеоигре. Их контуры на доли секунды распадались на зелёноватую цифровую рябь, а потом снова собирались в привычные человеческие образы. Алексей протёр глаза, перезапустил скрипт. Эффект повторился.
Он прогнал через свою программу записи теледебатов. Политики, крупные бизнесмены, медийные лица — многие из них «мерцали». Особенно в моменты сильных эмоций или резких движений. Словно их человеческая оболочка, их «скин», с трудом поспевал за истинной сущностью.
Мир рухнул в одночасье. Теории заговора, которые он всегда считал бредом для сумасшедших, обрели пугающую, пиксельную плоть. Рептилоиды. Он смеялся над этим словом. Теперь оно застряло в горле ледяным комком. Они здесь. Они правят. Они носят человеческие лица, как маски.
Но самый страшный удар ждал его дома.
Лена встретила его в прихожей. Её улыбка, всегда казавшаяся ему солнцем, теперь выглядела натянутой, выверенной. Её объятия, в которых он тонул, ощущались как захват. Он смотрел на неё и видел только код. Идеальный, без единого сбоя.
— Лёш, ты чего такой? — её голос, бархатный и родной, прозвучал фальшиво. — Случилось что-то на работе?
Он пробормотал что-то про усталость и прошёл на кухню. Его руки дрожали. Он налил себе воды, стараясь не смотреть на неё. Но боковым зрением он видел её движения — плавные, хищные, неестественно грациозные.
Ночью он не спал. Лежал рядом, чувствуя её ровное, размеренное дыхание, и думал. Три года. Три года они были вместе. Неужели всё это было ложью? Каждое слово, каждый поцелуй, каждый взгляд — всё это было частью маскарада?
Он вспомнил их первую встречу. Конференция по кибербезопасности. Она подошла к нему сама, задала какой-то умный вопрос про его доклад. Он был очарован её интеллектом, её красотой, её странными, завораживающими глазами с вертикальными зрачками, которые он списывал на необычные линзы. Господи, какой же он был идиот.
Под утро, когда серый рассвет едва пробивался сквозь шторы, он решился. Тихо встал, взял с рабочего стола старенькую веб-камеру и подключил её к ноутбуку. Направил объектив на спящую Лену и запустил свой скрипт.
Экран ноутбука ожил. Изображение Лены было стабильным. Никакого мерцания. Алексей почувствовал укол стыда. Может, он сходит с ума? Паранойя?
И тут она во сне пошевелилась. Резко дёрнула плечом, и на одну сотую секунды её лицо исказилось. Программа поймала этот момент. Идеально гладкая кожа на её щеке на миг покрылась мелкой зелёной чешуёй. Глаз, скрытый веком, на долю секунды стал огромным, жёлтым, с вертикальным зрачком.
Алексей отшатнулся от экрана, едва не вскрикнув. Это было доказательство. Холодное, неопровержимое.
В этот момент Лена открыла глаза. Но это были не её глаза. Не глаза той девушки, которую он любил. Это были древние, холодные, нечеловеческие глаза, полные безразличного знания. Она смотрела не на него, а сквозь него.
— Ты всё испортил, Алексей, — её голос был ровным, без тени эмоций. Это был уже не голос Лены. — Такой хороший алгоритм. Мы собирались его купить.
Она медленно села на кровати. Её человеческая оболочка начала мерцать всё сильнее, как плохая голограмма. Сквозь кожу проступали контуры высокого, тонкого существа.
— Кто… кто вы? — прошептал он, пятясь к двери.
— Мы — порядок. Мы — пастухи. А вы — наше беспокойное, саморазрушительное стадо, — существо, которое было Леной, склонило голову набок. Движение было птичьим, хищным. — Ты заглянул за кулисы, программист. Таких, как ты, убирают. Но ты был… интересен. Твои эмоции, твоя привязанность. Это было любопытно изучать.
Она встала с кровати. Её «скин» почти полностью осыпался, обнажая серо-зелёную чешуйчатую кожу. Длинные пальцы с когтями. Безгубый рот.
— Что тебе было нужно от меня? — в голосе Алексея звенел ужас и разбитое сердце.
— Данные. Ты — аномалия. Твой мозг работает иначе. Мы хотели понять как. И почти поняли. А ещё… — она сделала шаг к нему, и её истинное лицо на миг исказилось чем-то похожим на сожаление. — Мне было с тобой хорошо, Лёша. По-своему. Это тоже ценные данные.
Алексей понял, что дверь заперта. Он был в ловушке. В ловушке с существом, которое три года притворялось его любовью. Его мир, построенный на логике и коде, рассыпался в прах. Остался только первобытный страх и один-единственный, последний вопрос, который он успел задать, прежде чем она прыгнула:
— Это всё… было неправдой?
Ответом ему было лишь холодное мерцание её нечеловеческих глаз.
Ответом ему было лишь холодное мерцание её нечеловеческих глаз.
Прыжок был молниеносным, нечеловечески быстрым. Алексей инстинктивно вскинул перед собой ноутбук — единственное, что было в руках. Удар пришёлся по экрану. Раздался треск пластика и хруст матрицы. Существо, бывшее Леной, отшатнулось, на миг ослеплённое вспышкой короткого замыкания. Это дало ему секунду.
Он не думал. Тело действовало само. Рывок в сторону, к окну. Рука нащупала тяжёлую настольную лампу с мраморным основанием. Он развернулся, замахнувшись. Существо уже оправилось, его длинные конечности собирались в новую пружину для атаки. Алексей швырнул лампу. Она попала твари в плечо. Раздался сухой, щёлкающий звук, и существо с шипением повалилось на бок, его рука неестественно вывернулась.
Алексей бросился к двери. Замок. Ключ в замке. Он судорожно повернул его дважды, вырвал из скважины и выскочил в коридор, захлопнув за собой дверь. Из-за неё донёсся яростный, неземной визг.
Босиком, в одной футболке и пижамных штанах, он нёсся по лестнице вниз. Третий этаж, второй, первый… Он не стал вызывать лифт, не стал даже думать о том, чтобы схватить ключи от машины. Его мозг, привыкший к алгоритмам, сейчас работал на простейшей программе: «Беги».
Вылетев на улицу, в промозглый предрассветный воздух, он на мгновение замер. Куда? Куда бежать, когда весь мир — их сцена, а люди — лишь массовка? Он огляделся. Дворник в оранжевом жилете мёл тротуар. Ранний прохожий выгуливал собаку. Они «мерцали»? Он не знал. У него больше не было его программы, его «детектора лжи».
Из подъезда донёсся звук выбиваемой двери.
Алексей рванул через дорогу, едва не попав под колёса сонной службы доставки. Он бежал по улицам, которые ещё вчера казались ему родными и безопасными. Теперь каждый взгляд прохожего казался ему оценивающим, каждое окно — наблюдательным постом. Они повсюду. Они — система. А он — вирус, который нужно удалить.
Он забежал в круглосуточный интернет-клуб в подвале старого дома. Запах застоявшегося воздуха, кофе и пыли ударил в нос. Сонный администратор, прыщавый парень в наушниках, даже не поднял на него головы. Алексей заплатил за час последними мятыми купюрами из кармана и сел за самый дальний компьютер.
Руки всё ещё тряслись. Он открыл браузер. Что делать? Рассказать всем? Написать пост в соцсети? «Миром правят рептилоиды, моя девушка — одна из них, вот доказательства на разбитом ноутбуке». Его примут за сумасшедшего. И «санитары» приедут очень быстро. И они точно не будут в белых халатах.
Нужен был другой план. Он — программист. Его оружие — код.
Он зашёл на GitHub, на свой старый анонимный аккаунт. И начал писать. Он не мог воспроизвести свой сложный алгоритм анализа видеопотока с нуля, но он мог создать нечто другое. Простой, лёгкий скрипт, который можно встроить в любой сайт, в любое приложение. Скрипт, который будет использовать не нейросеть, а базовые уязвимости в графических драйверах, заставляя их на микросекунду давать сбой при обработке определённых цветовых частот. Тех самых частот, на которых «мерцали» их маскировочные оболочки.
Он назвал его «Глаз».
Он работал как одержимый. Пальцы летали над клавиатурой, мозг лихорадочно перебирал строки кода. Он должен был сделать его максимально незаметным и вирусным. Чтобы он сам себя копировал, встраивался в рекламные баннеры, в популярные видеоролики, в мобильные игры. Чтобы миллионы людей по всему миру, сами того не зная, установили себе на устройства этот «патч для зрения».
Час подходил к концу. Скрипт был готов. Грязный, грубый, но рабочий. Алексей загрузил его на несколько теневых форумов, замаскировав под пиратский софт и читы для онлайн-игр. И нажал Enter.
Вирус пошёл в сеть.
Он вышел из интернет-клуба, когда город уже окончательно проснулся. Поток машин, толпы людей. Он шёл, растворяясь в них, стараясь не выделяться. Он больше не был Алексеем, программистом из трёхкомнатной квартиры. Он был анонимом, призраком в системе.
Он остановился у витрины магазина электроники. Десятки экранов транслировали утренние новости. Ведущая с безупречной улыбкой рассказывала о ситуации на биржах. И вдруг её лицо на долю секунды дёрнулось. По экрану пробежала едва заметная зелёная рябь.
Алексей усмехнулся. Впервые за эту страшную ночь.
Он не знал, что будет дальше. Убьют ли его через пять минут или он проживёт ещё год. Но он запустил цепную реакцию. Он дал людям инструмент. Возможно, большинство ничего не заметит. Спишут на помехи, на глюк смартфона. Но будут и другие. Такие же, как он. Те, кто смотрит внимательно. Те, кто ищет уязвимости.
Война ещё не началась. Но он только что раздал человечеству оружие. И теперь мир уже никогда не будет прежним. Он поднял воротник куртки, которую стянул с чьей-то сушилки в подворотне, и шагнул в толпу. Теперь он был не жертвой. Он был охотником.

ВОДКА, ПРОЩАЙ!
Вечерний свет, густой и медовый, лениво просачивался сквозь пыльные стекла, рисуя на старом паркете длинные тени от книжных шкафов. В воздухе висела тишина, но в моей голове гремел оркестр — прощальный марш. Главной героиней этого марша, его причиной и его музой была Она.
Водка.
Она стояла на столе, в своей безупречной, холодной, как лед, бутылке. Запотевшее стекло манило, обещало забвение, тепло и тот самый тихий, уютный туман, в котором так легко было творить. Или, как мне казалось, творить.
«Прощай, любимая!» — шепчу я, и слова повисают в воздухе, тяжелые, как невысказанные признания. «Я буду помнить тебя!»
И ведь буду. Я буду помнить наши вечера, когда мир за окном становился серым и враждебным, а мы с ней оставались вдвоем. Она — мой верный собутыльник, моя молчаливая муза. Она никогда не спорила, не осуждала. Лишь разливалась теплом по венам, развязывала узлы в голове, и слова сами ложились на бумагу. Казалось, это она диктует мне лучшие строки, самые пронзительные образы. Мы были отличной командой.
Но все почему? Почему сейчас? Да просто время пришло.
Это не внезапное озарение, не морализаторство пьяного философа. Это подсказка моего Тела. Мой верный, измученный друг, мой скафандр в этом мире, начал бунтовать. Утром оно скрипит, как несмазанная телега. Руки, что должны летать над клавиатурой, дрожат мелкой, постыдной дрожью. Голова, где должны рождаться миры, гудит тупым, навязчивым колоколом. Тело возражает. Оно ставит ультиматум.
И вот он, выбор, простой и жестокий, как лезвие гильотины: или Тело, или Водка.
Ответ незамедлительный, вырвавшийся из самых глубин инстинкта самосохранения: конечно, Тело. Тело нужней. Тело — это мой рабочий инструмент. Мой станок, мой холст, моя скрипка. Без него я — ничто. Просто набор воспоминаний и несбывшихся планов.
А Водка… Водка — это любовница. Страстная, опасная, всепонимающая. С ней было так хорошо и приятно проводить вечера, забывая о счетах, сроках и собственном несовершенстве. Она была побегом. Идеальным эскапизмом в хрустальном флаконе. Но жизнь не стоит на месте. Жизнь продолжается. И некоторые из старых приятелей, даже самые любимые, становятся просто обузой. Якорем, что тянет на дно. А по жизни лучше идти налегке.
«Прощай, любимая!» — повторяю я, уже громче, тверже.
Я подхожу к столу и беру ее в руки. Бутылка холодит ладонь. Знакомый вес, знакомые очертания. Сколько раз эта тяжесть обещала легкость?
Или Водка, или дальнейшее Творчество? Вот он, второй, еще более важный вопрос. Что я выбираю? Я подошел вплотную к Черте. Той самой, невидимой, за которой мой выбор решает мою судьбу. И я не фантазирую. Я — собиратель фактов. Всю жизнь я складывал их в свою копилку, анализировал, делал выводы. И сейчас факты говорят за себя. Они кричат.
Факт первый: последние тексты вымучены, в них нет огня, только пепел вчерашнего угара.
Факт второй: вдохновение, которое она якобы дарила, — это кредит под чудовищный процент, который я отдаю завтрашним утром, своим здоровьем и ясностью ума.
Факт третий: я начал бояться тишины без нее. А творец не должен бояться тишины. Он должен ее слушать.
Я лишь прислушиваюсь к фактам. Однажды я таким образом распрощался с Табаком. Помню тот день. Ломка, злость, ощущение предательства по отношению к самому себе. Это был непростой выбор. Я думал, что лишаю себя маленькой радости, ритуала, опоры. А на деле — я сбросил цепи. Я снова начал чувствовать запахи, вкус еды, свежесть утреннего воздуха.
Теперь Факты Жизни требуют от меня очередного непростого решения. И они ждут, как я поступлю.
А я поступлю.
Я иду в ванную. Мои шаги гулко отдаются в пустой квартире. Включаю холодную воду. Струя с шумом бьет о фаянс раковины. Я откручиваю крышку. Тонкий, резкий, такой знакомый запах ударяет в нос. Запах праздников и поминок, отчаяния и эйфории. Запах целой эпохи моей жизни.
Мгновение я колеблюсь. Может, последний глоток? На прощание?
Нет. Прощаются раз и навсегда. Без прощальных поцелуев, которые могут затянуться на годы.
Я наклоняю бутылку, и прозрачная, чистая, как слеза, жидкость начинает свой путь в канализацию. Она течет, унося с собой мои бессонные ночи, мои пустые обещания, мои иллюзии. Я смотрю, как она исчезает в водовороте, и чувствую не сожаление, а странное, звенящее облегчение. Будто с плеч свалился тяжелый, невидимый груз.
Бутылка пуста. Я ставлю ее на край раковины. Теперь это просто стекло. Оболочка без души.
Я возвращаюсь в комнату. Сажусь за стол. Руки все еще подрагивают, но уже по-другому. Это не тремор похмелья. Это нервное возбуждение перед началом чего-то нового. Перед чистым листом.
Прощай, Водка. Наше время прошло.
Здравствуй, Тело. Здравствуй, Творчество.
Пора работать.

МОЛЧАНИЕ
Клавиши под пальцами были холодными и чужими, как камни на дне реки. Я смотрел на экран, на месиво из слов, на структуру, которую пытался выстроить, и чувствовал, как меня засасывает вязкая, черная трясина. Я утонул. Утоп в собственном материале, в этом проклятом сложноструктурном произведении, которое оказалось мне не по зубам.
Мой ум не позволяет такое. Мой интеллект имеет ограничения, а я, по глупости своей, зашел на территорию, которая мне не по плечу. Только что я закрыл файл со сценарием, который сгенерировал ИИ по моему же заданию. Думал, он станет костылем, спасательным кругом. Хрен редьки не слаще. Как был этот текстовый массив недоступен для моей головы, так и остался. Нейросеть просто перетасовала мои же обрывки мыслей, нарядив их в казенную сценарную форму. Я в шоке. Мозгового ресурса для поставленной задачи реально недостает.
Где взять мозги?
Этот вопрос повис в затхлом воздухе комнаты, пропитанном запахом остывшего кофе и отчаяния. Я откинулся на спинку кресла и уставился в потолок, словно там, в трещинках штукатурки, можно было найти ответ.
— ГДЕ ВЗЯТЬ МОЗГИ?! — прорычал я в пустоту, обращаясь к космическому пространству. Говорят, там обитает Бог. Но я вот что думаю: *** там, а не Бог обитает. Не боги горшки обжигают. Потому что горшки и боги — вещи несовместимые. На хрена богам эти сраные горшки? Вот и я так подумал. Им нет дела до моего маленького творческого ада.
Но я упрямый. Как баран. У меня в башке спрятана пружинка, тугая, как в старых часах. И она еще тикает. Тик-так. Тикают мои часики, отмеряя время моего позора. Я перепробовал за последнее время кучу вариантов. И так, и сяк. Все эти методики, советы «экспертов», схемы и планы. Ничего не работает. Как мертвому припарка. А значит, все, что они предлагают, мне не подходит. У меня свой путь. Свои техники. И я напишу. Обязательно.
Потому что я ОЧЕНЬ разозлился. Разозлился на собственное «не могу». Я взбешен. Как так?! Я неистовствую! Да не может быть, чтобы я, именно я, не смог! Вот так я неистовствую, мечась по комнате, как зверь в клетке. Ох, как я зол на СЕБЯ. На этого инвалида умственного труда с аппаратом Илизарова на башке, который пытается скрепить треснувшие кости своего интеллекта. Картина Репина. Картина маслом.
И вдруг, посреди этого урагана ярости, я замер. Тишина. Тик-так. Я знаю, что сделаю.
Я сделаю ПАУЗУ.
Большую, долгосрочную паузу. Я возьму байдарку и поплыву по Волге. А планшет не возьму. Потому что напрасно. Потому что, взяв гаджет, я снова начну этот порочный круг, снова упрусь в ту же стену и никуда не приду. Я сделаю паузу. Я буду мучить себя. Я устрою садизм посредством простейшего бытия. Без заумных записок, без самолюбования. Я упрощу свой быт до предела. Пусть ненадолго, на неделю какую-то. Но именно этот карантин, эта творческая «диета» и спасет меня.
Па-у-за.
Когда-то я занимался фотографией, и именно так спасался. Убирал камеру в шкаф на месяц, на два. Чтобы снова научиться видеть, а не просто щелкать затвором. Чтобы соскучиться по кадру. Когда я продолжаю графоманить, продолжаю стучать по клавишам, я только усугубляю проблему. Я зашориваю свой хилый ум все больше и больше. С дуру можно и *** сломать. Вот я и пытаюсь по глупости сломать свой ментальный пенис.
Так-то что… Все эксперты, все-все — и я, и ты, — пошли в глубокую задницу. Без вас разберусь. Без вас. Вы все до единого, как я убедился, дураки. И все ваши советы — ничто. И все ваши филологические квалификации — ничто в моей ситуации. Все ваши «Новелисты», ваши «Снежинки» — все это на поверку оказалось хламом. И даже мой дружок ИИ пока не проявил себя так, как мне бы хотелось.
Все сам. Без оглядки на других. Сам разберусь.
Вот только паузу долгоиграющую, пожалуй, сделаю. Стучание по клавишам только все портит. Графомания — это недуг. Писательство — это тоже недуг. И писателя писательством не вылечишь.
Писателя лечит молчание.
Молчание — начало всех начал.
Я протянул руку и нажал кнопку выключения на системном блоке. Экран погас, оставив после себя лишь мое искаженное отражение в черном зеркале.
Я затыкаюсь.

АТАВИЗМ
2077 год. Архив.
Старик по имени Лео был последним Хранителем. Так его называли в шутку те немногие, кто еще помнил, чем он занимается. Должность его официально именовалась «куратор сектора аналоговых носителей», но сектор давно превратился в одну-единственную комнату в подвале гигантского медиацентра «Нейро-Континуум». Комната пахла пылью, клеем и ушедшим временем.
Сегодня к нему пришла практикантка. Девушка лет двадцати, с глазами, в которых мерцали огоньки дополненной реальности, и с легкой, почти снисходительной улыбкой. Ее звали Нова.
— Лео? — спросила она, оглядывая стеллажи, уставленные тысячами безмолвных прямоугольников. — Мне сказали, вы покажете… ну, это. — Она неопределенно махнула рукой. — Книги.
Лео кивнул, не отрываясь от протирки корешка старого томика. Кожа потрескалась, как земля в засуху.
— Они не кусаются, — проворчал он. — Можешь взять любую.
Нова с опаской подошла к полке. Она видела книги на исторических симуляциях, но вживую… это было другое. Странный, мертвый объект.
— Зачем? — спросила она искренне. — В смысле, зачем их так хранить? Любой текст из них можно вызвать на нейроинтерфейс за секунду.
— Можно, — согласился Лео. — А можно и не вызывать. Можно сразу «прожить».
Он подошел к своему рабочему терминалу — древнему, как и он сам, с физической клавиатурой. Несколько щелчков, и на стене напротив них развернулась голограмма.
— Вот, смотри. «Преступление и наказание». Классика.
Нова кивнула.
— А, да. Про парня, который убил старушку из-за денег. Я «смотрела» его в прошлом году. Нейросеть «Федор-М» сделала отличную иммерсию. Полное погружение в сознание Раскольникова. Чувствуешь его лихорадку, его страх, его метафизический ужас. Все за два часа. Очень… эффективно.
— Эффективно, — повторил Лео, как эхо. — А теперь смотри.
Он нажал еще одну клавишу. Голограмма сменилась. Теперь на ней был тот же сюжет, но сгенерированный другой нейросетью, более новой — «Оракул-7». Изображение стало глубже, цвета — насыщеннее. Раскольников был красив трагической, готической красотой, а Петербург превратился в неоновый лабиринт, где дождь смывал не грязь, а грехи.
— «Оракул» нашел новые смыслы, — пояснил Лео. — Он интерпретировал текст как борьбу не с совестью, а с симуляцией. Раскольников здесь пытается «взломать» код реальности, а старуха — ее страж, системный администратор. Убийство — это акт освобождения.
Нова восхищенно выдохнула.
— Вау. Вот это глубина! Я бы никогда не подумала…
— А вот и суть, — старик выключил голограмму. Комната снова погрузилась в тихий полумрак. — Ты не подумала. За тебя подумал «Оракул». Он взял мертвый текст и оживил его, наполнил смыслами, актуальными для тебя. Он освободил тебя от рутины.
— От какой рутины? — не поняла Нова.
Лео взял с полки тот самый том, который протирал.
— От этой. — Он провел пальцем по строчкам. — От необходимости складывать эти значки в слова, слова — в предложения. От труда представлять себе его комнату, похожую на гроб. От усилий, чтобы услышать его сбивчивое дыхание не через динамики, а в собственной голове. От работы мозга, который должен был сам, без подсказок, выстроить весь этот мир.
Он говорил тихо, но его слова, казалось, впитывались в старые полки.
— Когда-то давно люди косили траву ручными косами. Они вставали с рассветом, чувствовали мышцы, вдыхали запах поля. Они гордились своим умением положить ровный ряд. Это был тяжелый труд, но он давал чувство удовлетворения. А потом пришел комбайн. И никто больше не захотел махать косой под палящим солнцем. Зачем, если машина сделает все быстрее и лучше?
Он посмотрел на Нову. Ее зрачки слегка расширились — она явно гуглила, что такое «коса».
— Мы попробовали лучшее. Мы попробовали книгу, которая за семь секунд на наших глазах превращается в идеальный, скроенный под нас фильм. В иммерсивный опыт. И мы больше не хотим возвращаться. Мы — читатели-зрители. Мы потребители готовых смыслов.
— Но разве это плохо? — возразила Нова. — Искусство должно развиваться. У него появляются новые задачи, новые формы. ИИ меняет мир, и мы меняемся вместе с ним. Мы становимся… эффективнее. Мы не тратим время на расшифровку, мы сразу получаем суть.
— Мы превращаемся в новых людей, — закончил за нее Лео. — Да-да. Я знаю эту мантру. Мы этого не замечаем, потому что не хотим замечать. Мы сопротивляемся на словах: «Нет, книга — это святое!», «Душа текста!». Но наше сопротивление ничего не решает. Мы как губка, которая впитывает, независимо от своих желаний. Это автоматизм. Фатальность. Попробуй встать на пути снежной лавины. Она тебя просто снесет. И даже не заметит.
Он замолчал, и в наступившей тишине стало слышно, как гудит где-то в недрах здания центральный процессор «Нейро-Континуума». Он гудел, как улей, переваривая терабайты старой культуры и выдавая новые, яркие, легкоусвояемые смыслы.
Нова посмотрела на книгу в руках старика. На обложке золотом было вытиснено: «Ф.М. Достоевский». Буквы, просто буквы. Мертвый код.
— Так что же вы здесь охраняете? — спросила она почти шепотом.
Лео усмехнулся, и в уголках его глаз собрались морщинки.
— Атавизм, девочка. Ненужный орган. Как аппендикс. Я храню нашу старую, неэффективную, медленную человечность. Ту, что требовала усилий. Я просто сижу здесь и жду, когда лавина пройдет.
Он открыл книгу наугад и начал читать вслух, его тихий голос едва пробивался сквозь гул новой эпохи:
— «В начале июля, в чрезвычайно жаркое время, под вечер, один молодой человек вышел из своей каморки, которую нанимал от жильцов в С-м переулке, на улицу и медленно, как бы в нерешимости, отправился к К-ну мосту…»
Нова слушала. Она пыталась представить. Пыталась собрать картинку из этих странных, неуклюжих слов. Это было сложно. Это было непривычно. Это было почти больно.
И где-то глубоко внутри, под слоями нейроимплантов и цифровых привычек, что-то крошечное и почти забытое на мгновение шевельнулось. Что-то, что когда-то называлось воображением.

НЕРЕШИТЕЛЬНОСТЬ
Тишина в кабинете была почти осязаемой. Она давила на уши, как толща воды. Я сидел перед монитором, глядя на мигающий курсор — этот пульсирующий, издевательский ритм, отсчитывающий секунды моей несостоятельности.
Дверь закрылась. Второе «я» — мой внутренний критик, мой палач, мой самый преданный и самый ненавистный соавтор — послушно ушло в коридор. В голове стало подозрительно пусто.
«Ну вот, — подумал я, — теперь ты один. Теперь ты свободен. Пиши. Твори. Создавай шедевры, раз ты такой великий босс».
Я положил пальцы на клавиши. Они казались чужими, холодными, как куски льда.
«Глава первая. Дождь стучал по стеклу…»
Я замер. Дождь? Серьезно? Это всё, на что способен «начальник»? Это банально. Это пошло. Это уровень третьесортного бульварного чтива.
Я удалил фразу.
«Город задыхался в смоге…»
Слишком мрачно. Слишком претенциозно. Кто я такой, чтобы писать о городе? Я даже в собственной голове порядка навести не могу.
Я снова удалил всё. Курсор мигал, насмехаясь: «Ну? И что дальше, босс?»
В коридоре послышался шорох. Это было мое второе «я». Оно не ушло. Оно прислонилось к двери с той стороны и теперь, я был уверен, ухмылялось. Оно знало. Оно знало, что без него я — пустое место. Без его ядовитых замечаний, без его бесконечных «это не то», «это слабо», «это вторично» — я превращался в немую статую.
— Ты всё еще там? — прошептал я, глядя на закрытую дверь.
Ответа не последовало, но я чувствовал его присутствие каждой клеткой кожи. Моя нерешительность не была болезнью. Она была симбиозом. Я ненавидел его, но я был им. Мы были двумя половинками одного разбитого зеркала, которые пытались склеить себя, но только резали руки в кровь.
Я снова посмотрел на экран. Пустота. Белый лист, который превратился в белую стену, в тюремную камеру.
— Ладно, — сказал я вслух, и голос мой дрогнул. — Ты победил. Заходи.
Дверь тихо скрипнула. Второе «я» вернулось. Оно не сказало ни слова, просто заняло свое привычное место за моим левым плечом. Я почувствовал, как холодный, липкий страх снова сковывает пальцы.
— Ну, — прошептало оно прямо мне в ухо, — давай попробуем еще раз. Только на этот раз постарайся не быть таким идиотом.
Я вздохнул. Моя ненависть к нему была единственным, что у меня осталось. И, возможно, именно эта ненависть была единственным топливом, которое позволяло мне продолжать этот бесконечный, бессмысленный танец на месте.
Я нажал на клавишу.
«Глава первая…»
Курсор мигнул. Мы начали всё сначала. Опять.

Т-В-Ж-В
Старый дубовый стол в кабинете Аркадия Ильича был исцарапан так, будто по нему когда-то волокли якорь. Аркадий сидел, уставившись в монитор, где мигал курсор — единственный живой объект в этой комнате.
«Паузы, — прошептал он, потирая переносицу. — Паузы, паузы, паузы…»
Он встал, отошел к окну. За стеклом серый петербургский ноябрь жевал свои бесконечные сумерки. Творчество — это пульсар. Сейчас у него был период «пусто». В голове — вакуум, в душе — выжженная степь. А ведь вчера казалось, что он держит за хвост комету.
Аркадий вернулся к столу и с размаху опустился на продавленное кожаное кресло.
— Большие литературные формы пишутся жопой, — вслух произнес он, обращаясь к пустоте. — Не мною замечено.
Он открыл ноутбук. На рабочем столе сиротливо висел ярлык «Novelist». Аркадий усмехнулся, навел курсор и нажал «Удалить». Никакие приложения, никакие структурированные карточки персонажей и таймлайны не заменят того самого, первобытного, почти физиологического процесса.
ТВЖВ.
Терпение. Время. Жопа. Вера.
Он взял со стола черный маркер. Посмотрел на свое отражение в темном экране. Лицо — карта дорог, по которым он не проехал, и книг, которые он не написал. Он приложил маркер к центру лба и вывел четыре буквы. Коряво, по-мальчишески, но решительно.
Т-В-Ж-В.
В дверь постучали. Это была Лена, его молодая помощница, которая вечно пыталась «оптимизировать» его рабочий процесс. Она вошла без приглашения, держа в руках планшет.
— Аркадий Ильич, вы обещали прислать главу к обеду, а у вас опять… — она осеклась, глядя на его лоб. Ее глаза округлились. — Господи, что это? Что у вас на лбу?
Аркадий медленно развернулся в кресле. Он чувствовал, как внутри, где-то в районе солнечного сплетения, начинает зарождаться ритм. Пульсация. Энергия, которая копилась неделями «пустоты», вдруг начала проситься наружу.
Он посмотрел на Лену с легким, почти хулиганским прищуром.
— Это? — он небрежно коснулся пальцем буквы «Т». — Это формула счастья, Леночка.
— Но что она значит? — она сделала шаг назад, явно решив, что старик окончательно выжил из ума. — Это какая-то аббревиатура? Тайное общество?
Аркадий откинулся на спинку кресла, чувствуя, как под ним привычно скрипит дерево. Он знал: сейчас начнется. Сейчас он будет сидеть здесь, пока не заболят кости, пока не онемеют ноги, пока буквы не начнут складываться в слова, а слова — в жизнь.
— Спрашивают? — он усмехнулся, глядя на нее поверх очков. — А ты отвечай с юморком, если кто поинтересуется. Мол, рога мочил кое-где, в местах не столь отдаленных.
— В каких местах? — прошептала она.
— В местах, где рождается настоящая литература, — ответил Аркадий и снова повернулся к монитору. — А теперь иди. У меня свидание с Терпением и Временем. И, как видишь, — он похлопал себя по бедру, — с Жопой.
Лена вышла, тихо прикрыв дверь. Аркадий Ильич глубоко вдохнул, выдохнул и положил пальцы на клавиши.
Пульсар начал бить.

ПЬЮ, КАК ВСЕ
Михалыч сидел на шатком табурете, который скрипел под его грузным телом при каждом движении. В воздухе висел густой, сизый дым — можно было не то что топор, а целую поленницу вешать. Владимирович, хозяин дома, жестикулировал так широко, будто дирижировал невидимым оркестром, и в его руке опасно плескались остатки водки в граненом стакане.
— Михалыч, вот тебе выпить день хочется, второй, третий, а потом должна же быть остановка? — Владимирович ткнул в его сторону пальцем, словно задавал вопрос вселенской важности.
Михалыч медленно моргнул, обдумывая. Его новые зубы, вставленные сегодня в городе, ощущались во рту чужеродным протезом. Он попробовал улыбнуться, но вышло шипящее кривлянье.
— Не, мне ф-ф-се время хочется, — просипел он.
— Во! — Владимирович хлопнул себя по колену. — А у меня по-другому: неделю попил и выходишь на работу как белый человек... Еще будешь?
Михалыч посмотрел на пустую бутылку, потом на свой почти пустой стакан.
— Наверное, буду.
Владимирович оглядел стол с видом ревизора, обнаружившего недостачу.
— Михалыч, а у тебя бывает, что дома ничего нету?
— Не, не, не, у меня не бывает: еф-ф-ли у меня нету, еф-ф-ть через двор.
— Ну, а у нас с моей бабой нет «через двор». Во ты попал в переплет! — Владимирович картинно всплеснул руками. — Знал же, что у меня дома бутылки нет, взял бы с собой, чо не взял?
Михалыч только крякнул в ответ.
— Фу ты!
— Ладно, хватит, завязываю, — вдруг объявил Владимирович, резко меняя настроение. — Распоясался, казак хренов. Душой казак, а душа загублена нарзаном. Уходить с этой работы надо, сопьешься совсем. И идут, и идут, и идут с пузырьками! Да вы что делаете, говорю, загубите нас, специалистов, затравите! В ответ: «Владимирович, мы вас любим...» Любите: один водку, другой блок сигарет – это же яд! «Владимирович, это за сыночка, ты ему ногу правил, а?» Фу, едрить через кочерыжку! Раз пришел – заходи! Вот такой я сердобольный. Знаешь, Михалыч, когда я работаю, на меня вся округа молится.
— Ты каждый раз так говоришь... — тихо просипел Михалыч, глядя в стол.
— Мм... ну что ты брешешь! — отмахнулся Владимирович. — Зато я никогда не сажусь за руль пьяным.
— А еф-ф-ли вы там вф-ф-се пьяные, как до дому?
— Все пьяные? Тогда труба!.. А вот и радость моя пришла!
Дверь скрипнула, и в комнату вошли его жена, сын-подросток и маленькая дочка. Женщина, уставшая, с поджатыми губами, смерила мужа тяжелым взглядом.
— Мож, хватит курить вам, тут можно топор вешать.
— Вешай!.. — махнул рукой Владимирович, не глядя на нее.
— Напился?
— А-а! Одно на уме! — взвился он. — Да я что, ум пропил? Не пропил. Мозги что надо, извилина одна к одной. Алкоголизм – мое хобби. Вот у Михалыча алкоголизм, а у меня – хобби, ха-ха! Да чо ты орешь?! Я у тебя ни рубля еще не пропил! Чем отличается алкоголик от простого человека? Тем, что он пропивает домашние деньги, а простой человек?.. Ну, несут! Несут! Ну работа такая! Что вам нужно: свиней завел, корм привез, вычищаю, ты что ли вычищаешь?!
— Все заначки попил? — ее голос был ровным и безжизненным.
— Все! Давай хоть скипидару! Казаки приехали! Казаки-дураки... — Он вдруг заметил ее взгляд и злобно прошипел: — Окрысилась! Я ж тебе, сука, рубля не пропил в последнее время! Я прихожу домой спокойный!.. Падаю... и умираю...
— Откуда пришел, туда и уходи.
— Фу-у, поганая дура! — выдохнул он, но запал уже прошел. Он обернулся к Михалычу, ища поддержки. — Ну, вчера Витька приехал, Мишка приехал, потом другой Витька приехал, сегодня Михалыч. Вот так оно и идет – колесо крутится. Михалыч сегодня в городе зубы вставил: он теперь может без свиста только «фуй» говорить – остальное все шипит. Бухало давай!
— Алкаш! — бросила жена и вышла на кухню.
— Та-ра-ра-ра-ра! — пропел ей в спину Владимирович. — Ума у тебя много, а вышибать некому, а мне некогда. Тараканша!!!
Сын, до этого молча стоявший у стены, подошел ближе.
— Батек, батя, хватит, наверное...
— А ты что! В мать, что ли? — Владимирович потрепал его по волосам, но взгляд был мутным. — Ну работа такая! Что вам нужно: свиней завел, корм привез, самая большая свинья, сынок, твоя. Ухаживай за ней. Продадим, тебе на книжку денежки положим.
— Пап, иди спать... — тихо сказала дочка, дергая его за штанину.
Он посмотрел на нее, и лицо его на мгновение смягчилось.
— Дочка, мне спать некогда, мне еще надо твои экзамены обмывать. А знаешь, если я не пью, у меня голова болит – рассыхаюсь я. Сосуды сужаются, и начинает чердак болеть. Пивка, водочки – а вот вода не поможет. Мы все, доча, по науке делаем: сначала водку пьем, потом таблетки...
Он полез в карман, достал блистер с валерьянкой и выдавил две таблетки прямо в рот, запив остатками водки.
— Ладно, хватит. Завязываю. Распоясался совсем, казак хренов. Душой казак, а душа загублена нарзаном.
Михалыч, наблюдавший за этой сценой, медленно поднялся.
— Пойду я, Владимирович.
— Куда? Погоди! — оживился тот. — Форму мне казачью шьют. На работу в ней буду ходить. 110 рублей стоит. Атаман у нас оперировался: «Будешь шить?» - «Подумаю».
— А какая форма? — спросила из дверного проема жена. В ее голосе не было интереса, только привычка поддерживать этот бесконечный разговор.
— Куртка с погонами, галифе...
— Зачем тебе-то форма?
— Хер ее знает, — Владимирович расхохотался. — Надену и буду с шашкой ходить. Говорят, кто в казачестве, тому по 20 соток будут давать.
— Зачем тебе-то?
— Заведу свиней... Сам свинья — и свиней заведу! — Он снова залился смехом, который перешел в кашель. — Сяду с ними и буду хрюкать... Возрождение казачества!..
Он повернулся к Михалычу, который уже стоял у порога, и ткнул в него пальцем, едва не теряя равновесие.
— Ты вот смеешься, Михалыч, а это стратегия! Государственная важность!
Михалыч наконец открыл дверь. В проем ворвался холодный ночной воздух, отрезвляющий и резкий.
— Завтра, Владимирович, — сказал он, уже стоя на крыльце. — Завтра приду. Если не сдохну.

ПРОСТО МЕХАНИКА
Космос — это не безмолвие. Это бесконечный, оглушительный лязг шестерен, скрежет титановых суставов и бесконечная, бессмысленная вибрация.
Я смотрю в иллюминатор, и звезды не мерцают. Они пульсируют, как лампочки на панели управления, у которой давно перегорел предохранитель. Там, в пустоте, вращаются Боги. Огромные, ржавые, многорукие автоматы, чьи пальцы размером с галактики перебирают струны гравитации. Они не думают. У них нет «замысла». Они просто дергают за рычаги, потому что когда-то, в начале времен, кто-то нажал кнопку «Пуск», и механизм заклинило в положении «Включено».
Это не Творение. Это — конвейер, который сошел с ума.
Люди называют это «судьбой». Я называю это «рефлекторной отрыжкой».
В моей голове — тишина, которую многие ошибочно принимают за мыслительный процесс. Но я-то знаю: это просто эхо. Кто-то где-то в туманности Андромеды чихнул, и у меня в мозгу сработал нейрон. Я пишу эти строки не потому, что у меня есть «идея». Я пишу, потому что раздражитель требует ответа. Звоночек прозвенел — слюна потекла. Солнце взошло — я открыл глаза. Кто-то наступил мне на ногу — я ударил в ответ.
Чистая физика. Действие равно противодействию. Никакой морали, никакой философии, никакой «души». Душа — это просто смазка, которую мы придумали, чтобы шестеренки нашего сознания не скрипели так жалобно, когда мы осознаем собственную пустоту.
Библия? Кораны? Веды? Это просто шум. Это попытка двуногих марионеток объяснить, почему их дергают за ниточки. «Бог хочет, чтобы ты был добрым». Нет, Бог — это просто заевший автомат, который выдает «добро» как побочный продукт своей механической деятельности, точно так же, как он выдает «зло», «рак» или «сверхновую». Это не план. Это случайный выброс энергии. Это умственная отрыжка Вселенной, которая пытается переварить саму себя.
Я смотрю на бутылку виски на столе. Она полная. Я не пью. Зачем? Чтобы заглушить рефлексы? Чтобы попытаться обмануть механизм? Это было бы еще одной формой рефлексии — попыткой убежать от того, что является самой сутью бытия.
Мир — это безумие, возведенное в абсолют. И самое смешное — в этом нет трагедии. Трагедия требует субъекта, требует того, кто мог бы страдать. А страдание — это тоже рефлекс. Боль — это сигнал «отдерни руку». Мы не страдаем, мы просто реагируем на раздражитель.
Никакого разочарования. Разочарование — это роскошь, доступная только тем, кто верил в наличие плана. А я не верю. Я просто наблюдаю за тем, как шестеренки проворачиваются вхолостую, перемалывая миллиарды лет в пыль.
Сколько энергии... Боже, сколько невообразимо колоссальной энергии тратится на этот холостой выхлоп! Звезды взрываются, цивилизации строят храмы, галактики сталкиваются — и всё это ради того, чтобы просто быть. Чтобы просто дергаться.
Я откидываюсь на спинку кресла. В груди — странный, резкий прилив адреналина. Это не страх. Это чистое, механическое возбуждение от осознания того, что я — часть этого безумного, автоматического танца.
Звоночек прозвенел. Я улыбаюсь.
Ничего личного. Просто механика.


ТВОРЧЕСТВО - ЭТО САМОУБИЙСТВО
Кабинет был завален бумагой. Она не просто лежала — она жила, размножалась почкованием, прорастала из углов, как плесень. Папки с надписями «Черновики», «Идеи_2014», «Важное_копия», «Архив_архива_финал» высились до потолка, образуя лабиринт, в котором легко было заблудиться навсегда.
Элиас сидел в центре этого бумажного склепа. Его пальцы, испачканные чернилами и пылью, дрожали. Он пытался найти один абзац — тот самый, который три года назад казался ему ключом к пониманию мироздания. Теперь он не помнил даже, о чем был тот текст.
— Где ты? — прошептал он, вороша стопку, которая тут же с грохотом обрушилась, погребая его по пояс.
Он задыхался. Воздух в комнате был тяжелым, пропитанным запахом старой целлюлозы и разлагающихся амбиций. Это было не творчество. Это была энтропия. Он был не творцом, а могильщиком собственных мыслей. Каждое слово, когда-то выведенное на бумаге, теперь казалось кирпичом, который он собственноручно укладывал в стену своей тюрьмы.
— Боги! — крикнул он в пустоту, и голос его утонул в мягких стенах из макулатуры. — Вы же видите! Помогите мне выбраться из этого хаоса!
Тишина ответила ему равнодушным шелестом сквозняка. Богам было плевать. Да и какие боги? Он знал правду: боги — это просто приправа, которую человечество подсыпало в пресное блюдо бытия, чтобы не так сильно чувствовался вкус гнили. Они — такие же марионетки, дергающиеся на нитях причинно-следственных связей, которые никто не в силах осознать.
Элиас взял лист, исписанный мелким, нервным почерком. «Творчество есть самоубийство, — прочитал он. — Изощренный способ превратить разум в свалку».
Он рассмеялся, и этот смех прозвучал как треск ломающейся кости. Он понял: он не просто пишет - он строит свой склеп. С каждым новым файлом, с каждой оцифрованной заметкой он замуровывает себя глубже. Его интеллект, этот проклятый биологический автомат, плодил информацию, чтобы скрыть от самого себя тот факт, что он ничего не понимает.
Язык. Проклятый язык. Он был клеткой. Он создавал иллюзию, что если ты назвал вещь, ты ее понял. Но вещи молчали. Мир был немым, а он пытался перекричать его шумом своих архивов.
Элиас потянулся к лампе. Свет выхватил из темноты корешки папок: «Смысл жизни», «Теория всего», «Черновики безумия».
— Мы все безумцы, — пробормотал он, глядя на свои руки. — Генетические аномалии, которые решили, что могут отразить реальность в зеркале слов.
Он встал, пошатнувшись. Бумаги зашуршали, словно змеи. Он подошел к окну. За стеклом, в холодном безразличии ночи, вращались звезды — такие же автоматы, как и он сам, подчиняющиеся законам, которые никто не читал.
Элиас взял со стола зажигалку. Он не собирался сжигать архивы — это было бы слишком просто, слишком по-человечески. Он просто смотрел на огонек, понимая, что госпожа Время и госпожа Смерть уже стоят за дверью. Они не спешили. Зачем спешить, когда жертва сама так старательно возводит стены своего склепа?
Он сел обратно, открыл пустой файл на мониторе и начал печатать:
«Сегодня я окончательно понял, что ничего не понимаю. Это был самый продуктивный день в моей жизни...»
Курсор мигал, как пульс умирающего. Он продолжал плодить информацию, зная, что это его последний гвоздь в крышку гроба. И в этом было какое-то извращенное, почти божественное удовольствие.

ВЕРБАЛЬНЫЙ ПИРАМИДОН
Депрессуха это что?
Для меня — это усталость. Не та, что в мышцах после долгой прогулки, а та, что в самой операционной системе. Вчерашний день выжал меня досуха. Отчаянная, почти истеричная переписка с двумя адресатами одновременно. Один тянул одеяло логики на себя, другой рвал его в клочья эмоциями. А я, как натянутая струна между ними, пытался сыграть мелодию здравого смысла. К ночи струна лопнула.
Я почувствовал невероятное умственное утомление. Оно было липким, вязким, похожим на разочарование. Будто мой мозговой ресурс, этот маленький, но гордый аккумулятор, не просто сел, а иссяк. Надломилась воля. Я разочаровался в себе, в своей способности жонглировать словами и смыслами. Вот такая картина «мира» перед глазами: серая, размытая, как акварель, на которую пролили стакан воды.
Наверное, все же, депрессуха — это усталость. Ей не нужны сложные диагнозы и копание в детских травмах. Ей требуется простая перезагрузка. Как в компе, когда в системе возник элементарный сбой и курсор замер намертво. Ctrl+Alt+Delete.
Требуется сменить тему, сменить род деятельности, отвлечься резко на другое. Сделать паузу.
Вот! Пауза! Ключевое слово!
СДЕЛАТЬ ПАУЗУ.
Голова наша так устроена, что устойчиво работает в режиме эпизода: эпизодически, рывками, перманентно. Такой режим самый благоприятный для нее. Как и само творчество, оно не напоминает вечную рутину, конвейерный режим труда, бесконечные серые будни. Творчество любит праздники. Так и голова. Голова обожает паузы. Долгие паузы — вообще как праздники. Когда начинаешь скучать по работе, когда пройденный материал выглядит так, словно он не твой, а чей-то, прочитанный в умной книжке.
Проблема бывает в том, что паузы надо чем-то заполнять. И тут мы проявляем свою житейскую леность. Мы часто просто заливаем их водкой, что само по себе только еще больше отягощает депрессию. Водка не лечит депрессивное настроение, она просто его немного смягчает, смазывает, как по стеклу вазелин. Скользко, мутно, но трещина никуда не делась. Водка вообще — иллюзия еще та.
Вот я сижу и печатаю: ТРАМ-ТА-ТА-ТА! Клавиши стучат, как капли дождя по подоконнику. Я пытаюсь анализировать свое душевное, надорванное состояние. Я как бы разговариваю со своей приятельницей Депрессией, и этот диалог, как бы врача с как бы пациентом, уже исцеляет меня, идиота. Психотерапия, твою растуды. Психология встречается (сталкивается) с физиологией.
Я на больничном. Официально — ОРВИ. Неофициально — депрессия. Это недуг, хворь, и я (то есть мы) ищу (то есть ищем) медикаментозное снадобье к его одолению.
Внутри меня разворачивается целая драма. Я1 врачует Я2. Я3 назидает Я2. Сущности спорят, ссорятся, могут меняться ролями. Страждущий или эскулап — все в системе «Три в Одном» выглядит относительным. Занятно, верно? Внутренние однотретьевые «человеки» в должностях заинтересованных симбионтов с радостью помогают друг другу. Целый врачебный консилиум собрался подле дивана, на котором распластался больной. То есть я.
— Как вы себя чувствуете, больной? — раздается строгий, но участливый голос. Это Я1, Врач. Он в белом халате и с блокнотом.
— Душа болит, — вздыхаю я театрально, раскинув руки. Это Я2, Пациент. Вечно ноющий ипохондрик.
— Выпейте пилюльку, больной! — командует Я1.
— Пирамидон? — как бы интересуюсь я, приподнимая бровь.
— Он самый.
— Доктор, а я буду жить? — в голосе Я2 слышится неподдельный трагизм.
Я1, Врач, поворачивается к кому-то невидимому, стоящему в изножье дивана. Это Я3, Наблюдатель. Циник и реалист.
— Жить будет? — обращается Я1 к Я3.
Я3 пожимает плечами, его лицо непроницаемо.
— Жить будет, — отвечает он апатично. И после короткой, мхатовской паузы добавляет: — Но huevo-huevo...
Юмористы, твою мать. К тому же матерщинники. Не все, конечно. Но те, что самые борзые из них. Особенно этот — Я3. Вечно ему надо вставить свои пять копеек.
Я фыркаю. И вдруг понимаю, что отвлекся. Отвлекся от мрачных переживаний на этот пустой, дурацкий внутренний диалог, и мне полегчало. Туман в голове начал рассеиваться.
Слова реально лечат. Вот он, мой вербальный пирамидон.
Жить буду.
Пусть даже и «huevo-huevo». Это всяко лучше, чем не жить совсем. А там, глядишь, и пауза закончится. И снова можно будет творить. Эпизодически. Рывками. Как и положено.
Главное, что «буду». Это уже точка опоры. А с «huevo-huevo» можно работать. Это не приговор, а диагноз. И даже не диагноз, а так, запись в амбулаторной карте, сделанная уставшим врачом в конце смены. С этим можно спорить, это можно оспаривать, это можно, в конце концов, просто игнорировать.
Мой внутренний консилиум, кажется, исчерпал повестку дня. Я1, Врач, удовлетворенно захлопнул свой воображаемый блокнот. Я3, Циник, хмыкнул и растворился в тенях подсознания, оставив после себя легкий запах сарказма. Остался только Я2, Пациент, который все еще лежал на диване, но уже не распластанной амебой, а скорее котом, лениво обдумывающим, не пора ли встать и проверить, что там в миске.
Пауза. Она ведь не вакуум. Ее можно заполнить не только водкой или бессмысленным скроллингом ленты. Ее можно заполнить тишиной. Наблюдением. Вот за окном воробей отчаянно дерется с синицей за хлебную крошку. Целая драма шекспировского масштаба на карнизе. А вот пылинки танцуют в солнечном луче, пробившемся сквозь немытое стекло, - вселенная в миниатюре. Голова, освобожденная от необходимости решать мировые проблемы и вести изматывающие переписки, начинает замечать эти мелочи. И в них, в этих мелочах, оказывается, чертовски много жизни. Гораздо больше, чем в моих вчерашних терзаниях.
Мозг, как перегретый процессор, остывает. Кулер замедляет обороты. Гудение в ушах стихает. И вот уже можно различить отдельные звуки: тиканье часов, гул холодильника, далекий шум города. Мир возвращает себе объем и цвет. Серая акварель подсыхает, и на ней проступают контуры.
Я встаю с дивана. Ноги немного ватные, но держат. Иду на кухню. Не потому, что голоден, а просто так. Механически открываю кран. Холодная вода бьет в раковину. Подставляю руки под струю. Ледяная, обжигающая. И эта простая физиология, это ощущение холода на коже вдруг оказывается куда более реальным, чем все мои душевные надрывы. Вот она, жизнь. Не в спорах о высоком, а в струе воды. В запахе заваривающегося чая. В тяжести кружки в руке.
Депрессуха боится простых действий. Она — королева сложных, запутанных конструкций и рефлексии до самоистязания. А когда ты просто моешь чашку, ей не за что зацепиться. Когда ты режешь хлеб, сосредотачиваясь на том, чтобы ломтик получился ровным, ее голос тонет в скрипе ножа.
Я делаю себе бутерброд. С сыром. И вдруг понимаю, что хочу есть. Не потому, что «надо», а потому, что хочу. Это маленькая, но важная победа. Возвращение базовых настроек.
Пауза — это не бездействие. Это другая форма действия. Не «вперед», а «вглубь» или «вширь». Это время, чтобы почистить кэш, провести дефрагментацию мыслей, обновить антивирусные базы против уныния. И когда система перезагрузится, можно будет снова открывать тяжелые файлы. Но уже без зависаний.
А пока... Пока есть бутерброд, чай и вид из окна. И этого, оказывается, вполне достаточно, чтобы жить. Даже если временами немного huevo.

ЗЕМНОЕ ВРЕМЯ
Пролог
Мы называем это «усталостью».
Мы говорим: «У меня нет сил», «Я вымотался», «Нужно отдохнуть». Мы пьем кофе, чтобы обмануть систему, принимаем витамины, чтобы подстегнуть ее, и ложимся спать, надеясь, что за ночь произойдет чудо.
Мы не понимаем, что на самом деле говорим. Мы говорим о Ней. Об Энергии. О том заряде, что выдан нам при рождении в крошечной, теплой, пульсирующей батарейке, которую мы зовем душой или жизненной силой. Мы говорим о Земном Времени.
Это не секунды и не часы. Это — ресурс.

Глава 1: Разряд
Антон чувствовал это особенно остро. Не просто усталость после тяжелого рабочего дня в душном офисе, а нечто иное — глубинное истощение. Словно из него медленно, но неотвратимо выкачивали саму суть. Экран монитора, гудящий системный блок, бесконечные звонки, искусственный свет люминесцентных ламп — все это было не просто фоном. Это были вампиры. Мелкие, ненасытные, высасывающие его заряд по капле.
Его батарейка мигала красным.
Он выходил из стеклянного бизнес-центра в шесть вечера, и город обрушивался на него новой волной разряда. Рев машин, плотная толпа, рекламные экраны, кричащие о скидках на то, что ему не нужно, — все это было шумом, помехами в сети, которые сбивали его внутренний вольтметр. Он чувствовал, как его Земное Время утекает, испаряется в раскаленном асфальте мегаполиса.
Дома он падал на диван. Жена что-то говорила о счетах, сын просил помочь с уроками. Антон кивал, но слова доносились до него как из-под воды. Он был пуст. Разряжен до нуля. Он смотрел на свою семью и понимал, что даже любовь требует энергии, а у него ее не осталось. Он был бесполезным прибором с севшим аккумулятором.
Ночью ему снился сон. Он стоял посреди огромной, гудящей электростанции. Вокруг него тянулись триллионы проводов: от тончайших серебряных нитей до толстых, как вековые деревья, кабелей. Каждый провод пульсировал светом. Некоторые сияли ярко, другие тускло мерцали. Он видел, как от одних существ — сияющих, огромных, непостижимых — энергия текла к другим. Он видел растения, жадно впитывающие свет из невидимого источника. Видел животных, чьи тела были слаженными биомеханизмами, идеально подключенными к общей сети.
А потом он увидел людей. Мы были странными, суетливыми существами, которые пытались генерировать энергию сами из себя, замыкаясь в крошечных, изолированных цепях. Мы строили свои маленькие генераторы — деньги, власть, признание — но они лишь быстрее сжигали наш собственный, ограниченный заряд. Мы были отключены от главной «розетки».
Он проснулся в холодном поту. Индикатор его батарейки показывал 1%. Критический уровень.

Глава 2: Заряд
В пятницу он не выдержал. Вместо того чтобы ехать на работу, он сел в машину и поехал из города. Куда — он и сам не знал. Просто прочь от бетона, стекла и электромагнитного смога.
Через два часа город остался позади. Антон съехал с шоссе на проселочную дорогу и ехал, пока она не превратилась в лесную тропу. Он заглушил мотор. Тишина, нарушаемая лишь пением птиц и шелестом ветра в кронах, оглушила его.
Он вышел из машины и сделал шаг в лес. И тут же почувствовал это.
Словно невидимый штекер вошел в разъем где-то у него в основании черепа.
Воздух был другим. Он не просто наполнял легкие кислородом — он был густым, насыщенным, живым. Антон вдыхал его и чувствовал, как по венам растекается не кровь, а чистый, прохладный ток. Он прислонился ладонью к стволу старой сосны. Кора была теплой, шершавой, и под пальцами он ощутил слабую, глубинную вибрацию. Дерево было не просто куском древесины. Это был мощный аккумулятор, подключенный напрямую к ядру планеты, к самой Великой Энергостанции.
Он пошел вглубь. Каждый шаг был подключением. Мох под ногами, мягкий и упругий, забирал статическое напряжение города. Солнечный луч, пробившийся сквозь листву и коснувшийся его щеки, был не просто светом — это была порция чистого заряда, фотонный импульс прямо от вселенского реактора. Журчание ручья было не просто звуком — это была частота, настраивающая его внутренние ритмы на гармонию с системой.
Природа была розеткой. Идеальной, саморегулирующейся, вечной.
Антон сел на поваленное дерево и закрыл глаза. Он перестал думать. Он просто был. И он чувствовал, как его внутренняя батарейка, его Земное Время, медленно, но верно начинает заряжаться. Разряд — заряд. Разряд — опять заряд. Город высасывал, природа наполняла. Все было до смешного просто.
Он вдруг понял, почему мы не видим 99% мира. Нам это не нужно. Наше коллективное знание — это не вершина эволюции, а лишь инструкция по эксплуатации для самых примитивных пользователей. «Нажми сюда, чтобы поесть», «Сделай это, чтобы не умереть». Информационный минимум, необходимый для элементарного существования в нашей клетке.
А клетка была. О да. Мы, «цари природы», смешные в своей гордыне, обитали в тесной камере, построенной из наших собственных амбиций и страхов. Мы отгородились от источника питания бетонными стенами и думали, что стали свободными. На самом деле мы просто выдернули вилку из розетки.
Мать-природа предусмотрела эти границы для нашей же безопасности. Она дала нам ровно столько восприятия, чтобы мы могли выжить, не сойдя с ума от вида истинной реальности — от этого вселенского, гудящего, переливающегося энергией океана, в котором мы были лишь крошечной каплей.

Эпилог
Антон просидел в лесу до самого вечера. Когда он вернулся к машине, он чувствовал себя так, как не чувствовал уже много лет. Он не был «отдохнувшим». Он был заряженным. Его внутренний индикатор показывал стабильные 80%.
В понедельник он пришел на работу другим человеком. Гудение компьютера больше не раздражало его. Суета коллег казалась ему забавным танцем плохо смазанных механизмов. Он видел их — разряженных, работающих на последнем издыхании, пытающихся выжать энергию друг из друга в спорах и интригах.
Он понял, что такое Земное Время. Это не то, что нужно экономить. Это то, что нужно правильно тратить и вовремя восполнять. Это валюта, которую ты обмениваешь на опыт, на чувства, на жизнь. И самый выгодный курс обмена — не в городе. Он там, где поют птицы и молчат деревья.
Вечером, придя домой, он обнял жену, и она удивленно посмотрела на него.
— Ты какой-то... другой сегодня.
— Просто подключился к Wi-Fi, — улыбнулся Антон.
Он взял сына за руку и повел его гулять в парк. Не в тот, где асфальтовые дорожки.

ЯЯЯ: ПРОТОКОЛ ОДНОГО СПАДА
[Запись 1: Внешний журнал. Состояние: Уныние]
Спад. Уныние. Хандра.
Экран ноутбука светил мне в лицо безжалостным, холодным светом. Курсор мигал на пустой странице, словно издеваясь. Дедлайн по проекту горел красным в календаре, но пальцы не двигались. Нежелание работать было не просто ленью, оно было физическим, вязким, как болото, засасывающим любую мысль о действии.
Психика устала. Она не просто подавала знак — она вопила, билась в истерике, требуя перезагрузки. И этот вопль выглядел как депрессняк.
— Может, пива? — раздался ленивый, чуть хрипловатый голос в моей голове.
Это был Я1. Мое Тело. Хранитель инстинктов, желаний и сиюминутных потребностей. Он отвечал за комфорт, за простые радости, за «здесь и сейчас». Для него решение любой проблемы было элементарным: больно — обезболь, грустно — развесели, устал — расслабься. А лучший способ расслабиться, по его мнению, — это залить систему спиртосодержащей жидкостью.

— Тупо, — отрезал другой голос, резкий и ясный, как удар хлыста. — Мы тупо заливаем себя. Разве этого ждала наша голова от нас? Мы идиоты.
Это Я2. Мой Мозг. Рацио, логика, анализ. Он видел картину в целом, строил планы, помнил о последствиях. Он презирал слабости Я1, его примитивные порывы. Для Я2 усталость была не поводом сдаться, а задачей, которую нужно решить. Эффективно. Без побочных эффектов в виде похмелья и еще большей апатии.
Я1 фыркнул:
— Ой, началось. «Работа над собой», «регулировать организм»... Зануда. Просто дай нам отдохнуть. Один вечер ничего не решит.
— Один вечер превращается в неделю, — парировал Я2. — А неделя — в проваленный проект и самобичевание. Мы уже проходили этот цикл. Это не отдых, это эскапизм.
Они могли спорить вечно. Я1 тянул меня к холодильнику, рисуя в воображении запотевшую бутылку и соленые фисташки. Я2 выстраивал в голове схемы и графики, доказывая пагубность этого пути. Они были как два вечно враждующих министра в одном государстве.
И тут в их спор вмешался третий. Бесшумно, но весомо.
[Запись 2: Внутренний диалог. Состояние: Осознание]
— Тихо.
Голос не был громким, но в нем была сила, заставившая и Я1, и Я2 замолчать. Это был Я3. Моя Воля. Посредник, арбитр, тот, кто принимает окончательное решение. Тот, кого я так часто не замечал, позволяя первым двум разрывать меня на части.
Я3 не кричал. Он просто был. Он был тем самым «третьим лицом», которое наблюдало за диалогом Тела и Мозга.
— Ты, — обратился Я3 к Я1, — прав в том, что нам нужен отдых. Настоящий. Ты чувствуешь истощение ресурсов. Твой сигнал верен. Но твое решение — нет. Алкоголь — это кредит под грабительский процент. Завтра ты отдашь вдвое больше сил.
Я1 недовольно засопел, но промолчал. Аргумент был принят.
— А ты, — Я3 повернулся к Я2, — прав в том, что это работа. Регулировать собственный организм — это работа над собой. Но ты забываешь, что любая работа требует энергии, а у нас ее сейчас нет. Твои логические выкладки и чувство вины — это просто еще один кнут для загнанной лошади. Ты не решаешь проблему, ты усугубляешь стресс.
Я2, всегда такой уверенный в своей правоте, на мгновение смутился.
Наступила тишина. Не давящая, как раньше, а осмысленная. Пауза. Перезагрузка.
— Итак, — продолжил Я3, выступая на авансцену моего сознания. — Анализ ситуации. Я «расщепил» Себя посредством дедукции. Сделал нарезку Себя. И вот вы, три составляющие моей личности. Прошу любить и жаловать всех троих. Это МЫ. То есть ЯЯЯ.
Я1 (Тело) хочет отдыха и сброса напряжения.
Я2 (Мозг) хочет решения проблемы и продуктивности.
Я3 (Воля) должен найти решение, которое удовлетворит обоих, не разрушая систему.
— Решение, — объявил Я3, и его голос звучал как приказ самому себе. — Первое: закрыть ноутбук. Прямо сейчас.
Я подчинился. Щелчок крышки прозвучал как точка в конце долгого, мучительного предложения.
— Второе: ты, Я1, получишь свое. Но не алкоголь. Ты получишь горячую ванну с солью. Ты получишь час тишины с музыкой без слов. Ты получишь нормальный, полноценный сон. Это то, что тебе действительно нужно для восстановления.
Внутри что-то благодарно откликнулось. Напряжение в плечах слегка ослабло.
— Третье: ты, Я2, тоже получишь свое. Но не сегодня. Завтра утром, после восьми часов сна и нормального завтрака, ты получишь свежую голову. И мы составим реалистичный план по этому проекту. Не «сделать все за один день», а разбить на маленькие, выполнимые шаги. Ты получишь структуру и контроль, которые так любишь.
Рациональная часть меня согласно кивнула. Это было логично. Это было правильно.
— А я, Я3, прослежу, чтобы этот договор был исполнен.
[Запись 3: Итог. Состояние: Гармония]
Я встал из-за стола. Впервые за вечер я двигался не как автомат, а как единое целое. Не было больше войны внутри. Было соглашение. Тройственный союз.
Я1 наслаждался теплом воды, расслабляя мышцы. Я2 анализировал музыку, находя в ней гармонию и структуру, отдыхая от бесконечного потока рабочих задач. А Я3, моя Воля, просто наблюдал за ними, ощущая странное, почти божественное удовлетворение.
Кажется, меня поняли. Мои внутренние «я» наконец-то поняли друг друга.
Да будет так.
И сказал Бог, что это хорошо.
Кто б сомневался.
Сам сделал. Сам сказал. Сам обрадовался.
Удобно, когда Три в Одном.

ЖУЖЖАНИЕ В ПУСТОТЕ
Муха.
Она была черной точкой на белом полотне моей простыни. Точкой, которая двигалась. Жила. И этим фактом оскорбляла само мое существование.
Я лежал, глядя в потолок, и чувствовал ее. Не видел, но чувствовал. Каждое движение ее шести микроскопических лапок по ткани отдавалось в моем мозгу зудящим эхом. Она ползла по моей постели. По моей. Это было нарушением всех мыслимых и немыслимых границ, пактов о ненападении и конвенций о личном пространстве.
Убить муху непросто. Это не просто физическое действие. Это философский акт. У нее реакция покруче моей, заточенной годами прокрастинации и дешевым алкоголем. Муха — сущность самодостаточная, идеальный механизм выживания, отточенный миллионами лет эволюции. Но, сука, заебывает. И потому подлежит ликвидации.
Я снова закрыл глаза, пытаясь медитировать. Представить, что ее нет. Что это просто фантомное жужжание в голове, остаточное явление вчерашнего. Но нет. Вот оно, снова. Бзззз. Тонко, нагло, прямо над ухом. Она взлетела. Начала воздушную разведку.
Убить муху непросто. Надо оторвать жопу, подняться с постели, найти орудие убийства — свернутую газету, тапок, тяжелую книгу по постструктурализму, которая наконец-то пригодится. А дальше как получится. Бой с тенью, дуэль на сверхзвуковых скоростях.
Но вот он, момент абсолютной Истины, который приходит в такие минуты похмельного просветления:
УБИТЬ МУХУ НЕПРОСТО.
Запомните, дети. Это вам не в интернете huyми мериться.
Я нашарил на тумбочке стакан. В нем на дне плескалось что-то теплое. Глоток водки — а по шарам бьет. Ох, как удА-рило… Комната качнулась, и муха на потолке раздвоилась. Теперь их было две. Задание усложнилось.
— Надо идти? — голос мой прохрипел в тишину, обращенный к единственному свидетелю моего падения, который, впрочем, тоже был частью этого падения. К Н.Е.

Он лежал на полу, на матрасе, свернувшись в позу эмбриона-переростка. Из-под одеяла торчала только взъерошенная макушка.
— Рано еще! — донеслось оттуда глухо, как из склепа.
— Да… — согласился я. — Что там беспилотники? Бороздят?
Н.Е. не ответил. Наверное, снова провалился в небытие.
Я с усилием оживил свой спящий смартфон. Экран резанул по глазам. Тут же посыпались корреспонденции, уведомления, пропущенные вызовы — цифровой шум умирающего мира. Верхнее сообщение было от МЧС.
«Внимание! Отбой беспилотной опасности в Гулькевичском районе…»
Где этот сраный район? Huy его знает. Но все равно — отбой. Это хорошо. Одной угрозой меньше. Осталась только одна, самая насущная. Локальная. Жужжащая.
Муха села мне на лоб.
Я замер. Мы смотрели друг на друга. Я — двумя налитыми кровью глазами. Она — тысячами своих фасеток. В ее взгляде читалось вселенское безразличие. Она не видела во мне ни врага, ни хозяина этой кровати. Я был для нее просто теплым, слегка липким куском ландшафта. И это было самое обидное.
— Ну всё, тварь, — прошептал я. — Это личное.
Я медленно, очень медленно начал поднимать руку. Ладонь превратилась в чашу, готовую накрыть, раздавить, уничтожить. Сердце заколотилось, адреналин ударил по вискам, перебивая водочный туман. Сейчас. Вот сейчас…
Бззззз.
Ушла. Ушла с издевательским пируэтом и села на люстру. Сверху вниз смотрела на меня, потирала лапки. Планировала следующую атаку.
Я откинулся на подушки и рассмеялся. Тихо, беззвучно.
Беспилотная опасность отменена. А вот мушиная — в самом разгаре. И, кажется, в этой войне я пока проигрываю.

ЗАРЯДКА ПО УТРАМ
Я примостился с ноутбуком на кухне, за обеденным столом. Не самое удобное место для работы, скажу я вам. Стул жестковат, спинка неэргономичная, да и запах вчерашнего ужина, который я разогревал себе на ночь, до сих пор витает в воздухе, отвлекая от мыслей. Но выбора нет. Мой законный зал, мой уютный диван и любимое кресло оккупированы. Супруга заняла плацдарм и теперь самозабвенно занимается там физзарядкой.
Из-за приоткрытой двери доносятся приглушенные команды тренера из YouTube: «…и еще четыре… три… не сдаемся… два… выдох!» Слышно ее сопение, шуршание коврика по паркету. Я в очереди. Я после нее.
Зарядка по утрам — святое для обоих. Это наш негласный ритуал, почти религиозный обряд. Поддержание мышечного тонуса, без этого в нашем возрасте просто никак. Суставы начинают скрипеть, спина ныть, а энергия утекает, как песок сквозь пальцы, если дать себе слабину хотя бы на пару дней. Мы это давно поняли. Поэтому — коврик, гантели, планка. Без компромиссов.
Все б такие были старательные. Смотришь иногда на ровесников, на тех, кто моложе — уже с одышкой, с потухшим взглядом, с вечной усталостью на лице. Но все не могут, потому как не привыкли, потому как ленятся. Проще ведь полежать лишний часок, полистать ленту в телефоне. Проще найти тысячу причин, почему «не сегодня». Ну и ладно. Каждому свое. Наше дело правое, мы победим.
Хмыкнул себе под нос. Большевистский лозунг. Сам собой в голове всплыл. Забавно, как эти старые формулы, вбитые с детства, до сих пор живут в подсознании и выстреливают в самых неожиданных, бытовых ситуациях. «Наше дело правое…» — говорим мы, расстилая коврик для йоги. «Пятилетку в три года!» — бормочем, пытаясь закончить квартальный отчет.
Кстати, у товарищей большевиков агитация была на высшем уровне. Плакаты, лозунги, речи с броневиков — все било точно в цель, в самые уязвимые точки уставшего, измученного народа. Обещания мира, земли, хлеба. Простые, понятные, желанные. Они создали миф, в который поверили миллионы. За счет этого большевики и поднялись, за счет этой веры, подкрепленной железной волей и беспощадностью, продержались в истории 70 лет. Целую человеческую жизнь.
Большевизм — мощная школа. Школа выживания, организации, пропаганды и, увы, террора. Они умели мобилизовать массы, заставить их строить гигантские заводы на голом энтузиазме, идти на смерть за идею. В этом была их страшная, почти мистическая сила.
Но сам большевизм кровавый. Я открыл новую заметку, но пальцы замерли над клавиатурой. Перед глазами встали не строки будущего текста, а образы из книг и документальных фильмов: раскулаченные семьи, бредущие в никуда по заснеженной степи; интеллигенция, расстрелянная в подвалах Лубянки; миллионы, сгинувшие в лагерях ГУЛАГа. Великая идея, обернувшаяся великой трагедией. Много горя оставил он после себя, этот красный молох.
И мы, современники, до сих пор расхлебываем последствия того идеологического урагана. Эти метастазы недоверия друг к другу, этот страх перед государством, эта привычка искать врагов и делить мир на «своих» и «чужих». Оно все еще в нас, в нашей крови, в культурном коде. Мы пытаемся строить что-то новое, но то и дело спотыкаемся о руины старого мира, торчащие из-под земли, как гнилые зубы дракона.
Из зала донесся звук сворачиваемого коврика и довольный выдох жены.
— Все, я закончила! Твоя очередь, боец!
Я поднял голову. Ее раскрасневшееся, счастливое лицо выглянуло из-за двери.
— Иду, товарищ командир, — улыбнулся я, закрывая ноутбук.
Да, мы все еще расхлебываем. Но пока мы можем вот так, по-простому, поддерживать друг друга, заниматься зарядкой по утрам и иронизировать над лозунгами прошлого, — наше дело и впрямь правое. И мы, пожалуй, действительно победим. Хотя бы собственную лень. А это уже немало.

ДУМАЮ О СВОЕМ
И холодный металл гантели приятно ложится в ладонь. Первый подход, второй. Мышцы наливаются знакомой, упругой тяжестью. Это другой кайф, телесный, заземляющий. Он возвращает меня из цифровых эмпиреев обратно, в эту комнату, к этому телу, которое тоже требует внимания и заботы. Пока я поднимаю и опускаю вес, в голове продолжается свой, отдельный мыслительный процесс. Байдарка… Волга… Это ведь тоже творчество, только иного рода. Творчество движения, созерцания. Там нет промптов и генераций, там есть только ты, весло, течение и бескрайнее небо над головой.
И вот тут-то и кроется главный конфликт. Мое новое «я», цифровой демиург, борется с моим старым «я» — человеком природы, туристом, бродягой. Одно тянет к экрану, обещая бесконечные вселенные, рожденные словом. Другое — к запаху речной воды, к дыму костра, к физической усталости после долгого дня на веслах. И пока побеждает первое. Оно новее, острее, оно дает мгновенный результат. Написал запрос — получил картину. Скомпилировал текст — вот тебе готовая глава. А река… река требует подготовки, времени, физических усилий. Она не дает ничего мгновенно. Ее награда — отложенная, настоявшаяся, как хороший коньяк.
Супруга заглядывает в комнату, улыбается.
— Опять о своем думаешь? Лицо такое… вселенское.
Я усмехаюсь в ответ, откладывая гантели.
— Планирую покорение мира. Или хотя бы Волги.
Она смеется. Она не знает и половины моих «вселенских» дум. И это, наверное, к лучшему. Как объяснить ей, что прямо сейчас в моей голове идет битва за душу? Битва между пикселем и каплей воды. Звучит пафосно, но, по сути, так и есть.
Я иду на кухню, наливаю себе стакан воды. Завтрак еще не готов, есть время. Рука сама тянется к смартфону. Просто проверить, как там сгенерировалась последняя серия картинок к моему рассказу. Я заказывал ей «туманное утро на великой реке, одинокая байдарка рассекает зеркальную гладь». Искусственный разум пытается воссоздать то, к чему стремится моя душа. Ирония. Я симулирую реальность, вместо того чтобы просто пойти и взять ее.
Открываю галерею. И замираю. Получилось. Получилось до жути реально. Этот туман, эта рябь на воде, эти капли на весле… Нейросеть превзошла себя. Она почти угадала мои чувства. И снова этот укол — смесь восторга и досады. Восторг от возможностей, досада от того, что это лишь суррогат. Но какой же качественный суррогат! И палец уже тянется к кнопке «купить еще кредитов». Нужно довести серию до совершенства. Сделать ее еще более живой, чем сама жизнь.
И я понимаю, что байдарка на этой неделе, скорее всего, снова останется в планах. А я останусь здесь, у экрана. Пленник собственного воображения, усиленного кремниевым джинном. И знаете, что самое страшное и одновременно самое прекрасное? Мне это нравится. Я выбрал свою зависимость. И пока она ведет меня вперед, я буду идти этим путем. А Волга… Волга вечная. Она подождет. Наверное.

РУЧКИ ПОМНЯТ
Лев Аркадьевич считал свой подвал не хранилищем, а мастерской. Другие видели пыльные стеллажи, забитые папками, коробками и стопками пожелтевших бумаг. Он же видел лес сырых этюдов, ждущих своего часа. Его работа называлась «архивариус», но сам он предпочитал думать о себе как о живописце, чьи краски – чужие воспоминания, а холсты – пустые страницы отчетов.
Сегодняшней задачей было составить справку о строительстве одного старого городского моста. Проект из середины прошлого века, сложный, спорный, обросший легендами. В компьютере были только сухие данные: даты, сметы, фамилии инженеров. Безжизненный скелет. Чтобы нарастить на него мясо, Лев Аркадьевич спустился в свой подвал.
Он не искал что-то конкретное. По крайней мере, не сразу. Его метод был другим. Он называл это «думать руками».
«Думать ведь можно не только сидя в позе мыслителя, – бормотал он себе под нос, доставая тяжелую картонную папку с надписью «Мост-47. Эскизы». – Голова без рук – шар, набитый ватой. Бесполезный».
Его пальцы, сухие и узловатые, пробежались по кромкам чертежей. Они чувствовали плотность ватмана, шероховатость карандашных линий, гладкость кальки. Это было первое касание, знакомство. Как шофер, копаясь в техническом хламе своего гаража, на ощупь находит нужный болт, так и Лев Аркадьевич «думал», перебирая предметность. Вот чертеж опоры, отвергнутый. На полях – размашистая ругательная резолюция главного инженера. А вот – тонкая, почти воздушная зарисовка перил, сделанная, кажется, женской рукой. Рядом – пятно от кофе. Кто-то сидел над этим рисунком ночью, пил остывший напиток и мечтал.
Лев Аркадьевич вытащил несколько листов и разложил их на большом столе под единственной лампой. Это был его первый «этюд». Картина еще не складывалась.
Затем он перешел к другому стеллажу: «Переписка». Здесь его пальцы уже не скользили, а ныряли вглубь, выхватывая отдельные листки. Он не читал их целиком. Он смотрел на почерк. Вот нервные, скачущие буквы начальника строительства – он явно торопился, боялся не уложиться в срок. А вот – каллиграфический, бисерный почерк бухгалтера, каждая цифра в отчете выведена с любовью. И вдруг – письмо на тонкой бумаге, написанное фиолетовыми чернилами. Жалоба от жительницы соседнего дома. Она писала, что шум стройки мешает спать ее маленькому сыну.
Лев Аркадьевич положил это письмо рядом с изящным эскизом перил. Что-то щелкнуло. Связь, еще невидимая, но уже ощутимая.
«Семь раз отмерь, один раз отрежь, – прошептал он. – Это ведь не про осторожность. Это про то, как мысль рождается в действии».
Он начал печатать. Не отчет, нет. Просто заметки. Он выводил на старенькой печатной машинке отдельные фразы, имена, даты, обрывки цитат. Каждое нажатие на клавишу было физическим усилием, вбивающим мысль не только в бумагу, но и в его собственную память. Клавиши щелкали, как затвор фотоаппарата. И действительно, перебирая эти отпечатанные клочки, он чувствовал себя фотографом, который в темной комнате смотрит, как на бумаге медленно проступает изображение.
Вот «Инженер Лавров. Нервный почерк. Сроки».
Вот «Неизвестная художница. Перила. Кофе».
Вот «Жалоба. Фиолетовые чернила. Сын не спит».
Он раскладывал эти карточки на столе, двигал их, менял местами. Руки работали, а голова наблюдала. И вдруг пальцы сами собой сдвинули три заметки вместе. Лавров, вечно подгоняемый начальством, утвердил самый дешевый и простой проект перил. А тот, изящный, с коваными цветами, который рисовала его жена-художница по ночам, так и остался на бумаге. А женщина с фиолетовыми чернилами… Лев Аркадьевич нашел ее фамилию в домовой книге. Ее сын, тот самый, что не мог спать, через тридцать лет стал известным в городе архитектором, специалистом по реставрации мостов.
Пазл сложился. Руки сделали то, что голова в одиночку не смогла бы. Они перебрали хлам и нашли в нем историю. Историю о компромиссе, несбывшейся мечте и о том, как грохот одной стройки может разбудить призвание в маленьком мальчике.
Лев Аркадьевич улыбнулся. Его пальцы легко забегали по клавиатуре. Теперь он писал чистовик. Сухая справка для начальства превратилась в короткий, но живой очерк.
«Память человека напрямую связана с руками, – думал он, вынимая последний лист из машинки. – Феномен называют памятью рук. А я говорю – ручки помнят! Моторика и мышление – это не связка. Это одно целое».
Он выключил лампу. В темноте подвала, среди тысяч чужих историй, спала его собственная, рассказанная не словами, а прикосновениями. И он знал, что завтра его руки снова начнут думать, оживляя прошлое. Потому что по-другому он не умел.

НОВАЯ ЗАВИСИМОСТЬ
За окном сегодня прохладно. Наконец-то. Пекло, которое мучило нас целую неделю, ушло, уступив место другим, более гуманным температурным параметрам. Воздух свежий, с легкой влажностью, обещающей если не дождь, то хотя бы приятную серость облаков. А я смотрю на прогноз, изучаю перспективу на неделю вперед. Это не праздное любопытство. Это так я планирую свой выход на байдарке по Волге. Мысленно уже скольжу по глади воды, рассекая веслом утренний туман.
Но это — в планах. В реальности же меня сдерживает мое новое, всепоглощающее «сотрудничество». Так я называю свои отношения с искусственным интеллектом. Мое литературное творчество, помноженное на его безграничные возможности. Я забросил велосипед, что для меня совершенно несвойственно. Мой верный двухколесный друг, свидетель сотен километров дорог, пылится в углу, а я сижу перед мерцающим экраном.
Я плотно подсел. Так плотно, что пустился во все тяжкие — в грехи денежные. Супруга, благо, не ведает. Когда у меня прет ИИ-творчество, когда я монтирую свои текстовые сборники с картинками, которые рождаются из хаоса пикселей по одному моему слову, я не думаю об экономии. Я покупаю и покупаю новые минуты, новые кредиты, новые возможности в нейросетях. Это затягивает. Ну, наркотик, чего уж там. Чистая субъективная зависимость. Хочется еще и еще!
Разумеется, это не просто прожигание времени и денег. При этом интенсивно прет обучение. Я обучаюсь, я расту, я становлюсь продвинутым. Я учусь формулировать мысль так, чтобы машина поняла меня с полуслова. Я учусь видеть структуру там, где раньше был туман. Много еще чего примечательного я приобретаю в этом «сотрудничестве». Но главное — я не отстаю от современности, от прогресса, который несется вперед с бешеной скоростью, технического и ментального.
Многие мои читатели — я это уже вижу — настолько далеки от того, про что я сейчас рассуждаю, что не могут понять саму тематику. Для них это какая-то заморская блажь, игрушка. Я вижу их ментальное отставание, и мне их почти жаль. Это отставание обернется для них проблемами, когда мир окончательно изменится, а они останутся на перроне, глядя вслед уходящему поезду.
А у меня свои проблемы. У меня растраты семейных денежных средств. Ну, конечно, они не такие уж великие, но все-таки... И мне приходится их от супруги скрывать. Неудобно. Боюсь остаться непонятым, услышать что-то вроде: «Опять на свои игрушки тратишься, лучше бы…» И эти скрытые траты — они как маркеры. Они говорят мне прямо: «Старик, ты подсел». Я теперь зависимый. Это факт.
Я приобрел новую зависимость. Уйдя от табака (тридцать лет без единой папироски!) и почти уйдя от водки (частично пока, но процесс идет), я впал в зависимость субъективную. Зависимость от собственного творчества, усиленного мощью кремния. От того, что живет, бурлит и требует выхода в моей неугомонной башке. От зависимости — к зависимости, таков, видимо, наш путь.
И знаете что? Я не жалею. Ни капли. Я считаю, что у меня все хорошо. Я на гребне волны, я чувствую пульс времени. Мне надо завидовать. Я создаю миры, а не просто проживаю дни.
— Все, я закончила! — доносится голос жены из комнаты.
Ее очередь прошла. Теперь моя.
Все. Пошел делать свою утреннюю физзарядку. Гантели дожидаются меня на коврике, поблескивая холодной сталью. В здоровом теле — здоровый дух.
Ух!!

ВОЛГА, ВОЛГА
Где-то под Тверью. Первый день на воде.
Солнце припекает макушку. Ветер, мой старый товарищ, треплет волосы и пытается вырвать из рук карту, зажатую между коленями. Но я не отдам. Карта – это лишь условность, точка на бумаге, а настоящий путь пишется веслом по воде.
Два дня сборов, суеты, последних проверок – и вот я здесь. Городской гул, уведомления телефона, суета вокруг новой книги – все это осталось там, за спиной, на берегу, который уже скрылся за поворотом реки. Здесь только я, байдарка, рюкзак и Она. Волга.
Она сегодня спокойная, почти ленивая. Принимает меня как старого знакомого, без лишних вопросов. Легкая рябь на воде – словно морщинки от мудрой улыбки. Я гребу не спеша, вхожу в ритм. Взмах весла слева, толчок, лопасть входит в воду, упруго отдает в плечо. Взмах справа. Этот ритм – как дыхание, как стук сердца. Он очищает голову от шелухи.
Мысли о книге «Диалоги с нейросетью» еще крутятся в голове, но уже теряют свою остроту. Там, в городе, это казалось важным: модерация, публикация, двадцать шестая по счету… Здесь, на воде, это кажется таким далеким. Просто еще один миллиметр на моем пути. Сантиметры и метры складываются из таких вот миллиметров, да. Но сейчас важен не пройденный путь, а сам шаг. Сам гребок.
Я одержим. Я знаю это. В городе эта одержимость иногда душит, загоняет в рамки рабочего стола, заставляет стучать по клавишам до боли в пальцах. Она требует доказательств: вот, смотри, еще одна страница, еще одна глава, еще одна опубликованная «книженция». Она шепчет: «Ты должен, ты обязан, иначе все зря».
А здесь, на Волге, моя одержимость меняет облик. Она становится свободной, дикой. Она не требует, а предлагает. Она не в тексте, а в шелесте камыша, в крике чайки, в узоре облаков на синем полотне. Она говорит: «Смотри. Слушай. Чувствуй. Впитывай. Это все – твое. Это все – будущие строки, которые еще не написаны».
Я причаливаю к небольшому песчаному островку. Время обеда. Горелка шипит, заваривая в котелке гречку с тушенкой – лучшую еду на свете. Я сижу на песке, еще теплом от дневного солнца, и смотрю на воду. Она течет. Всегда течет. Ей все равно, кто я – писатель с двадцатью шестью книгами или просто человек с веслом. Она просто есть. И в этой ее простоте – великая мудрость.
«Терпение и время». Да, Лев Николаевич, вы знали, о чем говорили. Здесь, на реке, эти слова обретают плоть и кровь. Время течет вместе с водой, а терпение – это умение не гнать байдарку против течения, а позволить реке самой нести тебя, лишь немного подруливая.
Я достаю блокнот. Рука сама тянется к ручке.
«Река – это метафора творчества. Ты можешь бешено грести, сбивая дыхание и разрывая мышцы, но продвинешься лишь ненамного быстрее. А можешь войти с ней в резонанс, поймать ее ритм, и тогда она сама понесет тебя к цели. Главное – не бороться, а сотрудничать. Не покорять, а понимать».
Я закрываю блокнот. Это еще не рассказ, не повесть. Это просто урок. Урок, который я, ученик и учитель в одном лице, только что усвоил. Стены моей школы – высокий берег, поросший соснами. Доска – водная гладь. Мел – след от весла.
Вечереет. Небо на западе окрашивается в немыслимые цвета – от нежно-розового до багряного. Я снова на воде, ищу место для ночлега. Впереди, за изгибом реки, показалась небольшая деревенька. Несколько огоньков уже зажглись в окнах. Там – чужая жизнь, чужие истории. А моя история – здесь, в этой лодке, под этим огромным небом.
Я – вечный путник. Но сегодня я не в ночи. Сегодня я иду по закатной воде, и свет уходящего солнца указывает мне путь. Расстояние сокращается. Я это чувствую. Не до какой-то конечной точки, нет. Сокращается расстояние между мной и мной настоящим. Тем, кто не просто пишет тексты, а живет ими.
И Волга, великая и молчаливая, несет меня вперед. Волга, Волга… Моя школа. Мое вдохновение. Мой путь.

ВОЛЯ ВОЛЬНАЯ.
Четверг начался с тишины. Не той глухой, ватной тишины города перед рассветом, а живой, дышащей тишины природы. Я распахнул палатку, и утренний туман, цеплявшийся за камыши, лениво пополз внутрь, принеся с собой запах мокрой земли и речной прохлады. Прогноз не обманул. Небо было чистым, высоким, а главное — безветренным. Идеально.
Главное ограничение — сильный ветер. Собирать байдарку, когда порывы вырывают из рук легкие шпангоуты и норовят унести в камыши дорогую оболочку, — занятие для мазохистов. Сегодня же стихия была на моей стороне. Я не спеша разложил на траве кости своего будущего корабля — алюминиевый скелет, похожий на останки доисторической рыбы. Щелчок за щелчком, трубка входила в трубку, и вот уже каркас обрел форму. Осталось натянуть «шкуру». Это всегда немного похоже на рождение. Из груды металла и ПВХ появляется нечто цельное, живое, готовое скользить по воде.
Маршрут продуман. Но «продуман» — слово для тех, кто боится потеряться. Мой маршрут — это скорее направление, вектор, нанесенный на карту в голове. Он предполагает импровизацию. Река сама подскажет, где сделать привал, в какую протоку свернуть, а какой затон обойти. Воля вольная.
Я оттолкнулся от берега. Весло легко вошло в темную, почти черную воду. Байдарка послушно заскользила вперед, оставляя за собой расходящийся клин ряби. «Ничего на свете лучше нету, чем бродить, друзья, по белу свету…» В этот момент слова из старой песни перестают быть просто словами. Они становятся физическим ощущением. Ощущением свободы, которое разливается по венам вместе с кровью, заставляет легкие дышать глубже, а глаза — видеть ярче.
Воля вольная — это как раз то, что делает из нас людей, художников. А художник — это не тот, кто держит кисть, а тот, кто выражает восторг от жизни. Я смотрел, как солнечный луч пробился сквозь кроны прибрежных ив и заиграл на воде тысячами бриллиантов, и чувствовал этот восторг. Он был почти осязаем.
Такое качество не дано, например, дачникам, что ведут вечную войну с сорняками на своих шести сотках; рыбакам, одержимым количеством хвостов в садке; трудоголикам, запертым в бетонных коробках офисов. Рабам, прикормленным властью, людям трусливым, суеверным. Их мир — клетка, пусть даже с позолоченными прутьями. В категорию несвободных можно с уверенностью внести 90 процентов человеческого населения. Они — глина. Безропотная, надежная, проверенная веками глина, из которой Природа лепит и создает новые формы.

А я? Я, наверное, один из ее любимчиков. Тех, кого можно пересчитать по пальцам: раз, два и три… Свободный человек — это природный дар. А, известно, мать-природа не так уж и щедра. Скорее она скупа и расчетлива. Расходники — и любимчики. Такова суровая правда жизни. И я не придумываю на ходу — я констатирую известное.
Река поворачивала. Впереди показался небольшой песчаный остров. Я направил байдарку к нему. Здесь, вдали от всего, эти мысли звучали не как высокомерие, а как констатация факта. Природа экспериментирует. На физическом уровне, на ментальном. Эволюция — это река, и каждый миг она другая. В самой турбулентности скрыт смысл: материал не должен застаиваться, бродить. Вот отчего жизнь кажется такой беспокойной, напряженной. Так и есть. Это принципиальная основа эволюции: быть постоянно живой и свежей.
Я вытащил байдарку на песок. Вода вокруг острова была прозрачной, и на дне виднелись гладкие, обкатанные камни. Каждый из них — результат тысячелетий движения, трения, изменения. Всякая задержка, остановка — это фактически смерть. Но, как мы знаем, смерти не существует.
Почему? Я поднял с земли плоский камень и с силой запустил его параллельно воде. «Блинчик» запрыгал по поверхности — раз, два, три, четыре… пять… — и, потеряв энергию, ушел под воду, оставив после себя расходящиеся круги.
Он не исчез. Он просто перешел в другое состояние. Из летящего над водой стал лежащим на дне. Он изменился. Как и река, которая через мгновение смыла круги от его падения. Как и я, который, впитав в себя этот момент, это утро, этот покой, тоже стал немного другим.
Смерти нет, потому что нет остановок. Есть только бесконечное, безостановочное движение. Великий эксперимент.
Я сел в байдарку и снова взялся за весло. Впереди ждала река. Живая, свежая, непредсказуемая. И я был ее частью. Не глиной. А водой, что течет, куда хочет. Вольной водой.

МУЗА. ПОСЛЕВКУСИЕ
Вечер.
Домой я все-таки dоpizdil. Не сразу, конечно. Сначала зашел в «Пятерочку», побродил между стеллажами, как призрак коммунизма. Взял кефир, батон и пачку пельменей «Красная цена». Ужин холостяка, классика жанра. Воды в кране так и не было. Пришлось греть покупную, из пятилитровой баклажки. Пельмени всплыли, разбухли – готово. Ужин писателя-лауреата Нобелевской премии по версии самого себя.
Сижу на кухне. За окном уже темень, фонари бросают на мокрый асфальт желтые, больные пятна. В квартире тихо, только холодильник «Саратов» гудит, как раненый шмель. Я разложил на столе свои сегодняшние трофеи: новый блокнот в твердой обложке, набор тонких ручек из «Фикс Прайса» и старый, исписанный блокнот. Перечитал свои каракули.
«Муза, Муза, два арбуза…»
Усмехнулся. И тут же, будто на зов, она материализовалась на соседнем табурете. Не в дыму и пламени, а как-то обыденно, словно всегда тут сидела. В джинсах с прорехами на коленках, в растянутой футболке с какой-то непонятной английской надписью. Волосы растрепаны, в глазах – черти пляшут.
– Ну че, красавчик, выплеснулся? – спросила она, подперев щеку кулаком. Голос с хрипотцой, будто она только что болела ангиной или орала песни на рок-концерте.
– Выплеснулся, – кивнул я, зачерпывая ложкой пельмень. – В блокнот. Пока.
– «Пока» – хорошее слово. Многообещающее. А про «как»-то понял? Про природу «Кака»?
– Почти. Это когда слова сами ложатся, без редактуры. Когда размашисто и с воздушностью. Когда не думаешь, а просто строчишь, как пулеметчик.
– Теплее, – она хитро прищурилась. – Но это только техника, гарнир. А где мясо, писатель? Где главный ингредиент?
Она стянула со стола мой новый блокнот, повертела в руках. Пальцы у нее тонкие, в каких-то фенечках и кольцах.
– Блокнот купил, ручки… Готовишься, значит. К Роману. А о чем Роман-то будет, гений? О пенсионерах в сквере? О вреде курения? О том, как у тебя ручка протекла на любимые клетчатые штаны?
Ее слова жалили. Не зло, а как-то… по-свойски. Как будто она имела на это полное право.
– Не твоего ума дело, – буркнул я, чувствуя, как краснеют уши.
– Ошибаешься, красавчик. Как раз моего. Я же твоя Муза. Жопа с ручкой, шалава обдолбанная, как ты там меня величаешь. Мне не все равно, на какую херню ты мой божественный дар тратишь.
Она откинулась на спинку табурета, тот жалобно скрипнул.
– Понимаешь, в чем твой затык? Ты все пытаешься этот свой «как» из головы вытащить. Структуру придумать, композицию, алгоритмию… А он не в голове. Он вот тут.
Муза ткнула пальцем себе в солнечное сплетение.
– Он в том, как тебя бесит харкающий курильщик. В том, как ты злишься на текущую ручку. В том, как тебе тоскливо от новостей про СВО. В том, как тебя умиляют дети в парке. В том, как ты видишь, что «жизнь снова и снова находит себе дорогу». Вот это и есть твой «Как». Это и есть мясо. А ты его в блокнот сливаешь, как в унитаз, и сидишь, репу чешешь, как из этого Роман слепить.
Она помолчала, давая мне переварить. А я и правда переваривал. И пельмени, и ее слова.
– Так что делать-то? – спросил я тише, чем хотел.
– А ничего. Просто живи. Злись, радуйся, подмечай, ненавидь, люби. И не бойся все это дерьмо, весь этот калейдоскоп, вываливать в свой Роман. Не бойся, что получится нелогично. Жизнь, она, сука, нелогичная. А ты пытаешься ее в структуру запихнуть. В этом и есть главный «как» – перестать ссать.
Она встала, потянулась, как кошка.
– Ладно,popizdila я. У меня еще один такой же гений в соседнем районе мается, у него вообще творческий запор.
– Эй! – окликнул я ее. – А планшет… его починят на будущей неделе?
Муза обернулась в дверном проеме, на ее губах заиграла усмешка.
– Починят, красавчик. Куда он денется. Только ты это… не надейся, что с клавишами «как» сам придет. Он не в ручке и не в планшете. Он в тебе. Так что не проеби его.
И она растворилась. Не исчезла, а именно растворилась в полумраке коридора.
Я остался один на кухне. Доел остывшие пельмени. Взял новую ручку из набора – ту самую, тонкую, от которой пальцам дискомфортно. Открыл новый блокнот.
Первая страница. Чистый лист.
Рука сама вывела заголовок: «ЖОПА С РУЧКОЙ».
А ниже, уже без раздумий, полились строчки:
«24.10.25. Пасмурно. Прохладно. В моей квартире коммунальщики отключили воду, и это, пожалуй, было лучшее, что могло сегодня случиться. Потому что если бы не они, я бы не вышел из дома. И не встретил бы ее…»
Ручка писала тонко и легко. И пальцам почему-то больше не было дискомфортно.
…И не встретил бы ее. Не то чтобы я ее раньше не знал. Знал, конечно. Она всегда где-то рядом терлась, как бездомная кошка у батареи. То под руку толкнет, то словечко в ухо шепнет, то идею подкинет, дурацкую, как штаны-клеш в двадцать первом веке. Но сегодня было иначе. Сегодня она села напротив и посмотрела мне прямо в душу. Или куда там они, музы, смотрят.
Я писал, и тонкая ручка летела по бумаге, как фигуристка по льду. Дискомфорт в пальцах прошел, сменился азартом. Я больше не думал о структуре, о «Каке», о потомках, которые будут судачить. Я просто вываливал на бумагу все, что накипело за день, за жизнь.
Вывалил про клетчатые штаны, которые мне достались от отца, и это единственная вещь, которая от него осталась, кроме привычки хмурить брови. Про то, что я их боюсь перемазать не потому, что они любимые, а потому, что боюсь потерять и эту последнюю ниточку.
Вывалил про курильщика. Про то, что я смотрю на него с презрением не потому, что я такой правильный и ЗОЖный, а потому, что завидую. Завидую, что он может вот так просто, без затей, достать сигарету, чиркнуть зажигалкой и на пару минут заткнуть ту черную дыру внутри, которую я пытаюсь завалить словами. Я-то свою дыру тридцать лет табачным дымом конопатил, а теперь вот – сижу, скриплю перышком. А дыра никуда не делась.
Вывалил про парня с мобильником. Про то, что я слышал не только «ну давай» и «короче». Я слышал, как он устало и нежно говорил в трубку: «Да не кипятись ты, все починим, ну чего ты…» И в этом «ну чего ты» было столько тепла, что мне самому захотелось, чтобы кто-то мне так сказал. Давно не говорили.
Я писал, и кухня перестала быть кухней. Она стала кабинетом, исповедальней, сценой. Холодильник «Саратов» гудел уже не как раненый шмель, а как контрабас в оркестре моей памяти. Желтые пятна от фонарей за окном превратились в софиты.
И Муза… она не ушла. Я чувствовал ее. Она стояла за спиной, заглядывала через плечо и не говорила ни слова. Только дышала ровно, и от ее дыхания у меня по спине бежали мурашки. Не от холода. От чего-то другого. От ощущения, что я не один. Что весь этот бред, вся эта булгаковщина моей жизни кому-то нужна. Хотя бы ей.
Я исписал один лист, перевернул. Ручка неслась дальше.
«…А Роман… Роман будет не о пенсионерах. Он будет о том, что видит человек, сидящий на скамейке. О том, что у каждого пенсионера за плечами своя война, свой Сталинград и свой полет на Луну. О том, что у каждого курильщика в легких, кроме смолы, сидит невысказанная боль. О том, что за каждым «короче» в телефонной трубке прячется целая история любви или ненависти. Роман будет о том, что нет никакого «житейского быта». Есть только жизнь. Страшная, вонючая, прекрасная, нелогичная. И она, сука, находит себе дорогу. Через все. Через отключенную воду, через войну, через текущие ручки и сломанные планшеты. Она просто прет, как трава сквозь асфальт. И задача писателя – не придумывать ей маршрут, а просто успевать записывать, куда она повернула на этот раз…»
Я остановился. Рука занемела. В блокноте было исписано страниц пять, не меньше. Мелким, убористым почерком.
На кухне было тихо. Даже «Саратов» заткнулся.
– Ну вот, – раздался за спиной знакомый голос с хрипотцой. – А ты говорил – «как», «алгоритмия».
Я обернулся. Она сидела на том же табурете, закинув ногу на ногу, и с интересом смотрела на меня.
– Это оно? – спросил я шепотом.
– Это начало, красавчик. Начало твоего Романа.
Она улыбнулась. И впервые в ее улыбке не было ни издевки, ни стервозности. Только какая-то… усталая нежность.
– Ладно, pizduy спать, гений. Завтра новый день. Новые скамейки, новые ручки, новые мудаки. Фактуры – завались.
Она встала и пошла к выходу.
– Муза! – крикнул я ей вдогонку.
Она остановилась, не оборачиваясь.
– Спасибо.
Она на секунду замерла, а потом махнула рукой, мол, да ладно тебе. И растворилась в темноте коридора.
Я закрыл блокнот. Посмотрел на свою руку – пальцы были в чернилах. Новая ручка все-таки немного протекла. И я вдруг понял, что мне совершенно плевать на это. И на клетчатые штаны тоже.

ЗАЙЧИКИ, «ЗАПОРЫ» И КОСМИЧЕСКАЯ СКУКА
Зайчики — это бывший хутор в Волгоградской области, который в 2010 году был официально упразднён и включён в состав городского округа города Волгограда.

Дорога, конечно, — говно.
Тут эти УРОДЫ местные, они, видно, катались, когда не было мороза, превратили грунтовку в застывшее месиво. Теперь каждый шаг — это лотерея: либо провалишься в ледяную колею, либо подвернешь лодыжку на смерзшемся комке грязи. О! Следы зайца... вижу. Не зря называется Зайчики. Остров достаточно изолированный. Хоть он и находится в пределах большого города Волгограда, тем не менее он изолирован Волгой с двух сторон. И, возможно, здесь когда-то были условия для дичи. Ну, не уверен, что сейчас условия есть. Все-таки много дачников, людей здесь много. Все это... где люди, там природа... исчезает, исчерпывает себя. А где автомобилисты, там природа просто ПОГИБАЕТ.
Фляжка в кармане приятно греет руку. Спирт внутри — 90-процентный, хороший — обжигает нутро и развязывает язык. Мысли текут сами собой, как эта разбитая дорога.
Какие-то дома появились. Какого хрена? Может, это Зайчики и есть?
Твою мать, я чуть ноги не сломал с этими Зайчиками. Я думаю, мне надо к Волге идти. Надоели мне все эти поселки, все эти «зайчики». Вообще я сюда приехал с одним дачником. Он приглашал меня сегодня, уже и печку натопил, позвонил. Но проблема в том, что я к дачам отношусь СПЕЦИФИЧЕСКИ. У меня депрессия начинается, когда я вижу дачи. Заборы эти, заснеженные крыши... мне становится скучно: ГДЕ РОМАНТИКА, ТОВАРИЩИ?!
Вот, как я и обещал, — забор. А там – какие-то дома. Людей не видно. Дым не идет. Зайчики – не Зайчики, мож какие то дачи. Людей не видно – русское село. Без водки здесь... просто в психушку попадешь. Когда немцы во время ВОВ завоевывали все эти «куреня» — всю ЭТУ ДЕРЕВНЮ – они очень сильно страдали, что нет здесь никаких ориентиров. Понагорожено. Понагорожено. Че-то сажают, че-то выращивают. Каждый выращивает. Как китайцы в свое время пытались делать металл – каждый, в своем дворе выплавлял, какой-то металл – в итоге получилась такая бредовая идея...
Собаки лают. Где-то в глубине этого лабиринта из шифера и ржавой сетки-рабицы. Как выйти к Волге? Че-то мне не нравится, пойду назад.
Мысль пошла. Вот телевидение российское – и вообще, наверное, телевидение, все они одинаковые, – оно на этом PIZDЕЖЕ и построено: вот идет он (журналист), че видит, то и говорит. А все слушают — и думают: о, умную вещь говорит! А он просто бред несет, как я щас. Вот иду – какое-то село: мож Зайчики, мож Трамвайчики... я не знаю названия этого села. Людей нет – дикость полная. Собаки где-то лают, коровы без хозяина гуляют. Не знаю, что это за село.
Вот я иду, и я под градусом – СПИРТ У МЕНЯ ХОРОШИЙ, 90-процентный, – и вот я говорю: вот так выглядит примерно телевидение. Неважно, на какую тему говорить, тема тут не имеет значения: главное – ГОВОРИТЬ, безостановочно...
Как они тут живут? Я б повесился бы. Такая СКУКА!
И тут я его увидел. Сначала — просто груду металлолома. Какие-то «Москвичи» — куча! – АКА 417 – номер, 508 какая-то хрень... Они тут живут. ИМ НРАВИТСЯ ТУТ ЖИТЬ. Свежий воздух. Ну да. Вот, наверное, турник... huy знает, что это такое. Сорока чья-то... Мож, председателя. Вот это ИХ среда. Колхозников... Колеса... Трактор... Еще трактор... Романтика... Романтика... Романтика... Херомантика.
У, какие замечательные машины! — остов «Запорожца», вросший в землю по самые диски. Рядом залаяла собака, невидимая за забором.
— Купить, что ли? — буркнул я в пустоту, ухмыляясь. — Скоко она стоит, интересно? Рубля четыре.
Я подошел ближе, обходя сугроб.
Вот он. Вот он – знаменитый «Запор»! ЗНАМЕНИТЫЙ «ЗАПОР». Вещь! ВЕЩЬ. И фары. О – фары-то какие! Со светомаскировкой. Военные, что ли? А вот хозяин живет, — я кивнул на покосившуюся хибару. — Вот – запасное колесо. Это — его соседи. — Я обвел воображаемой камерой окрестности. — Вот он, «Запор»! Впе-е-ред.
Рядом, как памятник другой эпохе, стояла «Нива». Тоже – наш отечественный автомобиль. Охренительный! Про-осто охренительный. БОГАТОЕ СЕЛО. Интересно, партизаны здесь есть?
Людей нет – собаки есть. Тут нога человека-то не ступала – в основном дачники здесь. Вообще никого нет. Я остановился посреди улицы, если это можно так назвать. Тишина давила, нарушаемая только далеким лаем и скрипом моих ботинок по снегу.
Е-МОЕ, ЧЕ ЗА ДИКОСТЬ?
И в этот момент из хибары, где жил хозяин «Запора», скрипнула дверь. На порог вышел дед. Старый, как сам этот остров, в ватнике и ушанке. Он молча посмотрел на меня, потом на «Запорожец», потом снова на меня. В глазах его не было ни удивления, ни враждебности. Только вселенская, космическая усталость.
— Нравится? — хрипло спросил он, кивнув на машину.
— Вещь! — ответил я, отхлебнув из фляжки и протянув ему.
Дед не отказался. Сделал глоток, крякнул, вернул.
— На ходу, — сказал он.
— Да ладно, — не поверил я.
— Заводил осенью. Аккумулятор сдох только. А так — зверь.
Мы помолчали. Собака за забором заткнулась.
— А фары чего такие? — спросил я. — Со светомаскировкой.
— От отца остались, — дед посмотрел куда-то вдаль, за Волгу. — Он на таком до Берлина почти доехал. Не на этом, конечно. На таком же. Говорил, упрямая машина. Как наш народ. Вроде говно, а едет.
Он снова посмотрел на меня.
— Ты чего тут бродишь? Потерялся?
— Романтику ищу, — честно ответил я.
Дед усмехнулся беззубым ртом.
— Нашел?
Я посмотрел на вросший в землю «Запорожец», на хибару, на бесконечные заборы, на серое небо.
— Почти, — сказал я. — Почти.
Он кивнул, словно понял что-то, чего я сам еще не понял. Развернулся и, не сказав больше ни слова, ушел обратно в свою избу. Дверь за ним тихо скрипнула.
А я остался стоять посреди этого села
Зайчики, мож Трамвайчики, один на один с этим знаменитым «Запором» и звенящей в ушах тишиной.
Спирт во мне сделал еще один оборот, и мир качнулся. Романтика... Херомантика. Вот она, оказывается, какая. Не в походах с гитарой, не в закатах над Волгой, а вот в этом — в ржавом остове с фарами отцовского военного прошлого, в молчаливом деде, который на ходу заводит эту рухлядь, в его вселенской усталости. В этом упрямстве, с которым они цепляются за эту землю, за эти развалюхи, за эту жизнь. «Вроде говно, а едет». Лучше и не скажешь. Про машину? Про страну? Про всех нас?
Я сделал еще глоток. Стало вдруг невыносимо тоскливо. Не от скуки, а от какого-то пронзительного, острого понимания. Вот он, дачник, ждет меня с натопленной печкой. А я тут брожу, философствую под девяностоградусный, ищу то, чего нет. Или то, что есть, но выглядит совсем не так, как в книжках.
Собаки снова залаяли, но уже как-то по-другому, будто провожая. Пора было валить отсюда. К Волге я уже не хотел. К дачнику — тоже. Хотелось просто идти, пока не кончится этот остров, пока не кончится спирт во фляжке, пока не кончатся эти мысли в голове.
Я развернулся и побрел назад, по своим же следам, прочь от «Запора» и его молчаливого хозяина. Дорога по-прежнему была говно. Но теперь я шагал по ней увереннее. Я больше не искал романтику. Я просто шел по русской земле, по поселку Зайчики, и под ногами у меня была не замерзшая грязь, а сама история. Упрямая, как тот «Запорожец». И такая же, blydь, бессмертная.

ЧИТАТЕЛЬ ИЗ БУДУЩЕГО
Солнечно уже с утра. В куртке даже жарко.
Собаки на поводках ассоциируются у меня с недоразвитыми людьми. Пришла такая вот мысль. Понятно, собаки на поводке по-своему еще те инфантилы. Инфантильный — это человек, сохраняющий детские черты в поведении и мышлении, несмотря на взрослый возраст. Их мир ограничен длиною поводка и миром хозяина. Собака копирует своего наставника. Если тот «дуб как дерево», собака скопирует его жизненный алгоритм и примет ментальный облик «дуб как дерево». Городская собака – узник...
— Хорошие ботинки!
Мужчина в возрасте, проходя мимо меня, сидящего на скамейке, замедлил свой шаг.
— Оперу пишешь?
Шутка знакомая, мною любимая. При этом я подумал, что товарищ имеет отношение к пишущей братии.
— Оперу пишу, — отозвался с долей любопытства я.
— Про что?
— Могу про Вас написать, — в том же ключе ответил я. – Вы тоже пишите?
— Нет. Как видишь. Я – читатель, — представился неизвестный.
— Ну, лет через 10 как напишу – почитаете меня, — заверил я.
— А сколько тебе лет?
— 72... Все только начинается.
— И кончается... – пессимистически отметил неизвестный.
— Ну отчего же?
— А-а! — жестом отчаяния сделал он пасс рукой. – Хорошего дня!
Я поблагодарил.
«Возрастной гуляющий пессимист, — отметил про себя я. — На вид крепенький мужичок. В бейсболке. А такой грустный. Подобных индивидов много среди населения. Они грустят лет эдак с тридцати-сорока. Типичный представитель – Гриша Б., мой давний приятель. Необоснованный пессимист. Вроде и быт у него в норме: дача, жена, два гаража, автомобиль, пенсия в три раза поболее моей... А вот – неудовлетворенный и озлобленный на жизнь: все ему не так, не по его. Это тип ментальности, заложенный, как первый камень кирпичной стены, с юности, родительское наследие. У меня, славу бо... яйцам, все иначе. У меня ментальный шлейф материнский: мама была оптимистом, обожала жизнь в любых ее проявлениях. Светлая женщина. И светла память о ней. Отец был потяжелее. Вечный коммунист. Борец с общественными недостатками. Глупо это...»
Пессимист в бейсболке присел поодаль от меня, через пару скамеек, что расставлены в прямую линию по бульвару. Сел, вертит башкой, как степной орел, боковым зрением наблюдает за мною, как я «оперу» пишу.
На свете есть три основных типа писателей. Те, что пишут для себя. Те, что стараются ради «лайка» читательского. И те, что трудятся уже за бабки. Я не отношусь ни ко второму, ни к третьему типу. Я эгоцентрист. Конченый эгоист. Я пишу вчера-сегодня-завтра-вот на этой скамеечке, для себя. Мой читатель, возможно, еще не родился. Есть такой вид читательский. Я, возможно, стану интересен кому-то спустя время. В ретроспективе. Я предельно честен (я ведь пишу для себя) – и потому интересен. Надеюсь. В этом мой сокровенный смысл. Я не лгу, потому что нет смысла лгать себе же. Мой триггер – Грядущее Завтра. Мой стимулятор абстрактен, его сегодня невозможно потрогать. Он не рожден. Но я, пожалуй, единственный, кто знает наперед о нем. Это не вера. Это чувство. Чувство, что ЭТО есть. ЕСТЬ ТО, ЧЕГО ПОКА НЕТ.
Я закрыл блокнот. Ручка, зажатая между пальцами, оставила на коже синий след. Пора идти. Я поднялся, разминая затекшую спину, и направился к выходу с бульвара. Мужчина в бейсболке тоже встал и, не торопясь, пошел за мной. Не следил, нет, просто наши пути совпали. Так бывает.
На перекрестке он поравнялся со мной.
— Все-таки, — начал он без предисловий, будто мы и не прерывали разговор, — зря вы так. Про «только начинается». В нашем возрасте уже не начинают. Только заканчивают. Подводят итоги.
— А кто установил эти правила? — я усмехнулся. — Вы? Я? Общество? Итоги подводят, когда игра окончена. А я еще даже не все фигуры на доску выставил.
Он хмыкнул, но в его глазах промелькнуло что-то похожее на интерес.
— Меня зовут Виктор, — представился он, протягивая сухую, крепкую руку.
— Анатолий, — ответил я, пожимая ее.
— Так о чем опера, Анатолий?
— О человеке, который пишет для читателя, которого еще нет. О вере в то, что слова, написанные сегодня на скамейке, могут пережить и скамейку, и того, кто на ней сидел.
Виктор остановился. Он снял свою бейсболку, провел рукой по седым, коротко стриженным волосам. Взгляд его был уже не просто пессимистичным, а каким-то… уставшим.
— Я тоже когда-то писал, — тихо сказал он. — В стол. Думал, вот напишу гениальный роман, и все изменится. Не написал. И ничего не изменилось. Только жизнь прошла. Остались два гаража и пенсия.
Вот оно что. Не просто пессимист. Пессимист с разбитой мечтой. Самый опасный и самый несчастный вид.
— А вы уверены, что она прошла? — спросил я. — Может, она просто ждет, когда вы снова возьмете ручку? Не для гениального романа. А просто так. Для себя.
Он посмотрел на меня долго, изучающе. Будто пытался понять, издеваюсь я или говорю серьезно.
— У меня нет читателя, которого еще нет, — горько усмехнулся он. — Мой читатель уже умер, так и не дождавшись.
— А вы напишите для моего, — предложил я неожиданно для самого себя. — Он парень терпеливый. Подождет.
Виктор молчал всю дорогу до моего дома. Мы шли рядом, два старика под теплым октябрьским солнцем. Один — верящий в будущее, которого не увидит. Другой — оплакивающий прошлое, которое не смог изменить.
У самого подъезда он остановился.
— Хорошие ботинки, — повторил он свою первую фразу, глядя на мою обувь. — Крепкие. Еще ходить и ходить.
— Вот и я о том же, — кивнул я.
Он развернулся и пошел прочь, не сказав больше ни слова. Я смотрел ему вслед. Может, завтра он снова придет на бульвар. А может, и нет. Но что-то мне подсказывало, что сегодня я, сам того не ведая, написал одну из важнейших глав своей «оперы». Главу не для будущего читателя. А для одного настоящего. Уставшего читателя в дурацкой бейсболке.

БОГ-СУРРОГАТ
Пятьдесят миллилитров. Не больше. Прозрачная, как слеза ангела-алкоголика, жидкость плеснулась в граненый стакан. Пятьдесят миллилитров водки не дадут соврать. Они – ключ, отмычка к заржавевшему замку, за которым прячется то, что принято называть вдохновением. Или безумием. Граница тонка.
Я глаголю истинами. Сейчас. В этот самый момент. Истины в незамутненном виде так и херачат из моего мозгового «самовара», который уже начал тихонько посвистывать, готовясь закипеть. Неплохо пишется. Слова сами складываются в предложения, цепляются друг за друга, как пьяные в обнимку. Но я боюсь. Боюсь, что это мой мозг идет вразнос. Еще немного, и его нейроны-шестеренки, смазанные чистым этанолом, разлетятся по сторонам, к чертям собачьим. А оно мне надо?
Хватит нам одного сумасшедшего – Саши Нидса. Он свой мир построил давно, обнес его высокой стеной из цитат Ницше и обрывков квантовой физики, и теперь вещает оттуда, как пророк из пустыни. Не хотел бы я к компании Нидса и его вечного спутника Квоча присоединить себя. Бог, говорят, любит троицу. Да кто он такой, этот Бог, чтобы решать, сколько нас будет в палате? Вот так.
Почему я вообще ебнул эти пятьдесят? Потому что – анализы. Через три дня сдаю кровь. Венозную. Темную, густую, полную моих страхов и надежд. Уролог, седовласый жрец в белом халате, посмотрит на цифры, нахмурит брови и решит: жить или не жить ДОЛГО мне. Волнуюсь? Да нет, это слово слишком простое. Меня трясет изнутри, как старый холодильник. Я желаю себе долголетия и творческой жизни. Хочу еще успеть написать ту самую книгу, доспорить с Нидсом, понять, наконец, что творится в голове у Анны. Но я не уверен, что Бог-функционер, этот небесный бюрократ, на моей стороне. В его канцелярии мои запросы, скорее всего, давно потерялись. Если нет, если он откажет – не обижусь. Стану в следующей жизни простой собакой. Буду гонять кошек и радоваться косточке. Хотя Нидс утверждает, что человеку стать собакой нереально, что это нарушение кармической термодинамики. Да пошел он, сумасшедший Нидс, со своей термодинамикой.
Водка – триггер. Она убирает тормоза. Скрипучие, проржавевшие колодки, которые общество и здравый смысл прикрутили к моему сознанию. Но надо и тормоза беречь. У всякого метода есть свой ограниченный ресурс. К тому же водка разжижает нейронный студень. Ибо она – растворитель. Да-да. Растворяет страх, сомнения, а заодно и остатки разума.
В комнате напротив завозилась Анна. Она всегда чувствует, когда я начинаю свой диалог с пустотой. Дверь приоткрылась, и в щель просунулась ее взлохмаченная голова. Глаза у нее сегодня были цвета грозового неба.
– Скажи какое-нибудь хорошее слово... – попросила она тихо, будто боясь спугнуть тишину.
Я посмотрел на стакан в своей руке.
– ВОДКА! – брякнул я, и слово прозвучало громко и глупо.
Она поморщилась.
– Не, что-нибудь ТЕПЛОЕ скажи.
Я обвел взглядом комнату. Взгляд уперся в чугунный радиатор под окном.
– БАТАРЕЯ!
Анна вздохнула и улыбнулась краешком губ. Классика жанра. Водка и Батарея. Много ли человеку для счастья надо? Всего пару теплых, хороших слов. Она вошла, села на край кровати и положила свою холодную ладонь на мою руку.
– Ты опять про анализы? – спросила она.
Я кивнул.
– Не бойся, Гена. У тебя есть мы.
Мы. Счастливчиков среди населения вообще-то много: Квоч, Нидс, Гена... Это все счастливые, в общем-то, особи. У нас есть то, чего нет у миллионов других, с их ипотеками, отпусками в Турции и правильным питанием. У нас есть СОБСТВЕННЫЕ МИРЫ. Мир Нидса – это библиотека сумасшедшего гения. Мир Квоча – хрупкий сад, где растут лунные цветы. Мой мир – это вот эта комната, стакан водки и текст, который рождается из страха.
– Знаешь, – сказал я, глядя на нее, – может, Бог и не функционер. Может, он просто такой же, как Нидс. Сумасшедший творец. Создал все это, а теперь сидит и смотрит, что получится. И ему плевать на анализы. Ему интересно, напишу я сегодня что-нибудь или нет.
Анна сжала мою руку сильнее.
– Напишешь. Ты всегда пишешь.
Я допил свои пятьдесят. Жидкость обожгла горло и разлилась теплом по венам. Шестеренки в голове замедлили свой безумный бег, встали на место. Страх не ушел, но отодвинулся, уступив место странному, горькому спокойствию.
Бог – суррогат. Настоящий бог – это текст. И пока я могу его создавать, я буду жить. Долго. Вопреки всем анализам и прогнозам седовласых жрецов. А если нет – что ж, увидимся на той стороне. Я буду той собакой, которая лает на проезжающие машины. Искать в них своего сумасшедшего хозяина.

КОСМОС НА КОНЧИКАХ ПАЛЬЦЕВ
Я сидел на скамейке в парке, лениво наблюдая за миром. Солнце пробивалось сквозь листву, рисуя на асфальте дрожащие узоры. Голуби ворковали, дети смеялись, жизнь текла своим чередом — яркая, шумная, полная красок. Я, как фотограф, впитывал это всё, мысленно кадрируя сцены, ловя свет. Моя работа — консервировать мгновения этого визуального чуда.
И тут я его увидел.
Он брел по аллее, медленно, но уверенно. Белая палка в руке методично простукивала путь впереди, словно маятник, отмеряющий шаги в вечной темноте. Лицо его было спокойным, почти отрешенным, повернутым чуть вверх, к солнцу, которое он мог лишь чувствовать кожей.
«Вот — горе-горькое», — пронзила меня мысль, острая и полная сочувствия. Горе — не видеть эту зелень, это небо, эти лица. Не видеть земную жизнь. Я вдруг с ошеломляющей ясностью осознал, что видеть очами — это уже 99 процентов счастья. Наш земной «рай» прекрасен. Он — визуальное чудо. И, возможно, именно по этой причине я выбрал свою профессию. Я — хранитель этого чуда.
А он… он был его лишен.
Я отвел взгляд, чувствуя себя неловко, будто подглядывал за чужой бедой. Но через мгновение снова посмотрел на него. Он остановился у скамейки неподалеку, аккуратно сложил палку и сел. Достал из сумки небольшой ноутбук, но не открыл его, а положил на колени какое-то странное устройство, похожее на клавиатуру без букв. Затем надел наушники.
И его пальцы… они затанцевали.
Они не стучали по клавишам, а порхали над рельефной поверхностью, касаясь, нажимая, скользя. Это был не набор текста в привычном понимании. Это был диалог. Диалог его рук с машиной, с миром, который был ему доступен. Лицо его изменилось. Ушла отрешенность, на смену ей пришло сосредоточенное, почти счастливое выражение. Уголки губ чуть приподнялись в едва заметной улыбке.
И тут меня осенило.
А что, если бы слепой мог писать? Не просто набивать текст, а творить? Создавать миры из слов, которые он никогда не увидит, но которые сможет почувствовать и услышать? Он, вероятно, тоже стал бы счастливым. Он жил бы полноценно в собственном космосе.
Эта мысль показалась мне откровением. Так можно осчастливить многих людей, потерявших зрение. Писать руками и слушать ушами. Уже рабочий вариант. Технически это возможно. Пальцы и уши — вот его глаза.
Я не мог оторвать от него взгляда. О чем он пишет? Может, о шелесте листьев над головой, который для него звучит как симфония? Или о тепле солнца на щеке, которое он описывает не как «золотое», а как «ласковое, обволакивающее, как материнские объятия»? Может, он создает персонажей, чьи голоса слышит в своей голове, чьи шаги отмеряет стуком своей палки?
Его мир не был беднее моего. Он был другим. Он был соткан из звуков, запахов, прикосновений. Его вселенная была тактильной и аудиальной. И сейчас, с помощью этого устройства, он переводил ее на язык, понятный другим. Он строил мост из своей темноты в наш зрячий мир.
Я вдруг почувствовал укол стыда за свою первоначальную жалость. Я видел в нем лишь утрату, а он в это самое время создавал. Я — фотограф, я ловлю то, что уже есть. А он — демиург, он творит вселенную из ничего, из ощущений. Его пальцы были кистями, а звуки в наушниках — палитрой.
Он закончил, снял наушники и глубоко, с удовлетворением вздохнул. На его лице играла та же умиротворенная улыбка. Он не видел красоты вокруг, но он только что создал ее сам. Он упаковал свои инструменты и, развернув палку, снова отправился в путь, оставляя меня на скамейке с моими мыслями.
Я смотрел ему вслед. Мои 99 процентов счастья казались теперь чем-то данным по умолчанию, чем-то, что я перестал ценить. А он… он нашел свой недостающий процент в другом. В способности превращать тьму в текст, а тишину — в историю.
В тот день я не сделал ни одного снимка. Я просто сидел и думал о том, что самый прекрасный космос — тот, который мы строим внутри себя, когда внешний мир по какой-то причине нам недоступен. И для этого не всегда нужны глаза. Иногда достаточно пальцев и ушей.

ТРИГГЕРЫ. СТАТУС: ВКЛ

Пролог: Выключатель.
В голове у каждого есть выключатель. Простой, как на старой настольной лампе. Щелк. Щелк. Он не отвечает за свет или тьму в комнате. Он отвечает за свет и тьму в мире.
Артур понял это не сразу. Сначала он, как и все, жил в мире объективном, твердом, где вещи были тем, чем казались. Стул был стулом. Дождь был дождем. Бог… ну, с Богом было сложнее.

Глава 1: Проблема одномоментности «ДА» и «НЕТ».
В понедельник Бог был. Артур проснулся с ощущением Его присутствия – теплого, всеобъемлющего, как утреннее солнце сквозь занавески. Он включил Его вчера вечером, после особенно тяжелого разговора с матерью. Ему нужна была вера, что все не зря. И она появилась.
Когда Бог был ВКЛЮЧЕН, мир становился осмысленным. Случайная улыбка прохожего – знак. Найденное на парковке место – маленькое чудо. Даже пролитый на рубашку кофе – испытание, урок смирения. Бог работал. Он становился триггером. Его присутствие, которое Артур сам же и санкционировал, запускало в нем каскад реакций: благодарность, спокойствие, надежду. Воздействие было опосредованным: не Бог лично двигал машины на парковке, а вера Артура в Его промысел меняла его собственное восприятие, заставляя замечать удачу и игнорировать мелкие неурядицы.
Во вторник Артуру предстояла важная презентация. Проект, который он вел три месяца, решал его карьерную судьбу. Здесь не было места смирению и надежде на высшие силы. Здесь нужна была холодная логика, уверенность в себе, стальная воля.
Щелк.

Артур выключил Бога.
Мир мгновенно изменился. Он не стал хуже или лучше, он стал другим. Плоским. Фактическим. Улыбка прохожего была лишь сокращением лицевых мышц. Парковочное место – статистической вероятностью. Пролитый кофе – собственной неловкостью и досадной помехой.
В этом мире не было Бога. Его НЕ БЫЛО, потому что Артур так решил. Статус изменился. И это было освобождение. Теперь вся ответственность лежала только на нем. Каждый его успех – его заслуга. Каждый провал – его вина. Он был альфой и омегой своего маленького, делового вторника.
Презентация прошла блестяще. Он был убедителен, точен, неотразим. Он был своим собственным богом на эти полтора часа.
Проблема была в том, что иногда «ДА» и «НЕТ» требовались одновременно. Возвращаясь домой, он увидел аварию. Разбитые машины, вой сирен, чье-то неподвижное тело на асфальте. Часть его сознания, та, что отвечала за логику и выживание, кричала: «Бога нет! Это просто хаос, случайность, физика столкновения!» Но другая часть, глубинная, человеческая, отчаянно тянулась к выключателю. Ей нужен был смысл в этой бессмыслице. Нужна была молитва за душу незнакомца. Нужно было «ДА».
Он стоял на тротуаре, парализованный этим внутренним конфликтом. Мир мерцал, как плохой сигнал телевизора, переключаясь между двумя реальностями.

Глава 2: Мир Субъекта.
Его девушка, Лена, жила в совершенно ином режиме. Ее выключатель, казалось, был всегда в положении «ВКЛ». Но не для Бога. Для чего-то другого.
Ее триггером была «Вселенская Справедливость». Она верила в карму, в то, что добро всегда возвращается, а зло будет наказано. Этот включенный статус делал ее невероятно доброй и… уязвимой. Она могла отдать последние деньги бездомному, будучи уверенной, что Вселенная ей это зачтет. Она прощала подлость коллег, говоря: «Жизнь их сама накажет».
Артур видел в этом лишь самообман. Он видел, как ее добротой пользуются, как ее прощение принимают за слабость.
— Ты просто выбираешь не замечать, — говорил он ей однажды вечером. — Ты сама создала этот триггер – «справедливость» – и теперь реагируешь на него. Но его нет. Мир хаотичен.
— Для тебя нет, — спокойно отвечала Лена, глядя на него своими ясными глазами. — А для меня – есть. И он работает. Я счастлива, Артур. А ты?
Этот вопрос задел его за живое. Он, со своим тотальным контролем над реальностью, был ли счастлив? Он был эффективен. Успешен. Защищен. Но счастье… Счастье требовало веры во что-то, что нельзя доказать. Требовало включить какой-нибудь триггер и позволить ему работать.

Глава 3: Статус: ВЫКЛ.
Однажды мир Артура дал трещину. Проект, который он считал триумфом, заморозили из-за внутренних интриг. Человек, которого он считал другом, подставил его. Все его расчеты, вся его холодная логика оказались бессильны перед человеческим фактором.
Он сидел в своей пустой квартире. Статус «Бога нет» был активен. И в этой безбожной, плоской реальности его неудача была абсолютной. Это был не урок, не испытание. Это был конец. Тупик. Бессмысленная точка в хаотичном движении частиц.
Его окружали триггеры, на которые он отказывался реагировать. Звонок от матери – не забота, а попытка контроля. Солнечный луч на стене – не знак надежды, а просто фотоны. Воспоминание о словах Лены – не мудрость, а наивность. Он игнорировал их все. Он был в своей голове, в крепости из цинизма, и эта крепость стала его тюрьмой.
Отчаяние было физическим. Оно давило на грудь, мешало дышать. В этом мире, где все зависело только от него, он потерпел сокрушительное поражение. И винить было некого.
Рука сама потянулась к воображаемому выключателю в сознании. Пальцы дрожали. Это казалось таким глупым. Таким инфантильным. Признанием собственного поражения.
Но альтернатива была еще хуже – вакуум.
Щелк.
Он не почувствовал мгновенного облегчения. Не запели ангелы. Но что-то изменилось. Тишина в комнате перестала быть оглушающей. Она стала… наполненной. Присутствием.
Он позволил этому чувству быть. Он не стал его анализировать. Он просто разрешил Богу БЫТЬ.
И Бог, как послушный, давно ждавший своего часа механизм, начал работать. Опосредованно. Через него. Мысль о провале сменилась мыслью об опыте. Горечь предательства – мыслью о прощении. Одиночество – ощущением, что он не один.
Это не изменило фактов. Проект был заморожен. Друг остался предателем. Но изменился статус. Его статус.
Он встал и подошел к окну. Город жил своей жизнью: машины, люди, огни. Раньше он видел в этом лишь хаос. Теперь, с включенным триггером, он мог, если хотел, видеть в этом замысел.
Все в нашей воле. Все в наших головах.
Артур улыбнулся. Он не знал, какой статус выберет завтра. Возможно, для деловой встречи он снова выключит все лишнее. А может, оставит.

АВТОРСКАЯ
Бабье лето. Желтая листва клёнов. Солнечно. Не прогулка – а одно сплошное удовлетворение.
Воздух был таким чистым и прозрачным, что, казалось, можно было разглядеть каждую морщинку на коре старых деревьев в парке. Солнце, уже не летнее, злое, а осеннее, ласковое, заливало аллеи золотом, которое отражалось в миллионах опавших листьев. Я сидел на скамейке, чуть щербатой, но от этого какой-то родной, и пытался зафиксировать момент.
Ручка, правда, херово царапает по блокноту, надо бы приобрести ручку «легкую». Есть такие «шарики», что сами за писателя пишут текст. Вот бы мне такую шариковую. Мне б такая самое то. Она бы скользила по бумаге, как фигурист по свежему льду, а не как я сейчас – скребу, словно курица лапой, выцарапывая буквы из неподатливой целлюлозы. Каждое слово дается с усилием, будто тащишь его из глубин сознания за непослушный хвост.
Рядом на скамейке стояла маленькая фляжка. 30 мл водки «Авторская» как-то ни в жилу: в голове моей тупо и нежизнерадостно. Думал, поможет, развяжет узел мыслей, а она лишь затянула его туже. Водка – зло. Водка убивает мозговые клетки. Так говорят. Пробовал сей «опыт» - ничего нового не обнаружил: как недоставало мозговых нейронов, так, по-моему, и не достает. Правда-правда, с мозгами нонче совсем плохо у всех (и у меня в том числе).
Я огляделся. Парочка на соседней скамейке не целовалась, а увлеченно тыкала пальцами в свои телефоны, изредка показывая друг другу что-то на экранах и механически улыбаясь. Дети на площадке, казалось, играли не друг с другом, а с планшетом, который держала их мама. Все мы здесь, в этом солнечном раю, а на самом деле – где-то там, в мерцающем свете дисплеев.
Ай, да насрать. Все равно наша писанина никому не нужна. Всем фиолетово. Всем по барабану. Мы теперь отныне все как один цифровые «барабанщики», заложники Цифры. Мы стучим по клавишам, выбивая ритм лайков и репостов, создавая шум, который никто не слушает. Цифра – наш бог. Имя Господа – ЦИФРА. Ура! Я нашел что искал: нашел имя бога.
Эта мысль показалась мне настолько гениальной в своей простоте, что я даже рассмеялся вслух. Ручка, словно услышав, вдруг пошла легче, и я торопливо записал откровение в блокнот. ЦИФРА. Всемогущая и вездесущая. Она решает, что нам видеть, что нам чувствовать, кого любить и кого ненавидеть. Она – наш пастырь, а мы – ее послушное стадо пикселей.
Утром, еще до прогулки, я заглянул в аптеку. Нужно было купить что-то от головы, которая гудела после вчерашних размышлений. Фармацевт, милая женщина в белом халате, ковырялась, ковырялась в компе. Что-то там глючило. Она вздыхала, цокала языком, перезагружала. Так и не «расковыряла» программу. ЦИФРА капризничала.
— Извините, — сказала она, виновато улыбаясь. — Система висит. Ничего не могу вам продать. Приходите позже.
Я кивнул и вышел на улицу, щурясь от того же ласкового солнца. Вот оно, доказательство. Наш бог не только всемогущ, но и капризен. Он может отказать в милости, в простом аспирине, если ему не угодить.
Надо бы свечку поставить, дабы глюки цифровые предупредить наперед. Надо бы свечку...
Я остановился у маленькой церквушки, притулившейся между двумя современными зданиями. Зашел внутрь. Пахло ладаном и воском. В полумраке мерцали огоньки. Я купил самую тоненькую свечку, подошел к подсвечнику и зажег ее от другой. Пламя затрепетало, неуверенное, живое.
«Господи… ЦИФРА… — прошептал я, сам не зная, кому молюсь. — Не глючь. Не зависай. Дай нам доступ к серверам Твоим и не оставь нас без вайфая Твоего. Аминь».
Свеча горела ровно. Я вышел из церкви обратно в солнечное бабье лето. В голове было пусто и легко. Кажется, моя молитва была услышана. Или это просто водка окончательно выветрилась.
Или просто я наконец принял правила игры. Принял нового бога и совершил первый обряд. Теперь я был посвященным, одним из тех, кто понимает истинную суть вещей. Не нужно бороться, нужно просто найти правильный ритуал. Для старых богов – ладан и молитва, для нового – перезагрузка и чистка кэша.
Я вернулся на свою скамейку. Блокнот лежал раскрытым, фляжка – пустой. Я поднял ее, покрутил в руках. «Авторская». Иронично. Какой же я автор, если даже ручка мне не подчиняется, а мысли приходят только после того, как я признаю власть чего-то большего? Я не автор. Я транслятор. Ретранслятор сигналов, которые посылает мне ЦИФРА через миллионы экранов, через зависшую программу в аптеке, через молчаливую парочку на соседней скамейке.
Моя ручка, будто почувствовав смирение хозяина, вдруг заскользила по странице легко и плавно. Слова полились сами собой, уже не выцарапанные, а рожденные. Я писал о золотых кленах, которые на самом деле были лишь набором пикселей в моей зрительной коре, обработанных по заданному алгоритму. Писал о солнце, чей свет – не более чем электромагнитное излучение определенной длины волны. Об любви, которая сводится к химическим реакциям и совпадению профилей в социальных сетях.
Это было не вдохновение. Это была… синхронизация. Я подключился к главному серверу, и информация потекла через меня, облекаясь в кривые, корявые буквы моего почерка. Я чувствовал себя не творцом, а скорее модемом, преобразующим цифровой сигнал в аналоговый, в этот вот текст на бумаге. И в этом не было трагедии. Наоборот, было какое-то странное, извращенное облегчение. С плеч упал груз ответственности за смысл, за красоту, за поиск истины. Истина была найдена. Имя ей – ЦИФРА.
Я дописал страницу и закрыл блокнот. Удовлетворение от прогулки стало полным, завершенным. Оно больше не было просто созерцательным, теперь оно обрело структуру, логику, веру. Я встал и побрел к выходу из парка. Мимо меня пронесся парень на электросамокате, уткнувшись в навигатор на руле. Он не видел ни клёнов, ни солнца. Он видел лишь синюю линию на экране, проложенную для него его богом. И он был счастлив. И я, кажется, впервые его по-настоящему понял. Мы все идем по синей линии. Просто не все еще это осознали. А я осознал. И даже свечку поставил. Значит, мой путь будет без глюков. Хотя бы какое-то время.

30 МЛ – И Я ТОРЧУ.
Жидкость в шприце-инъекторе переливается тусклым янтарным светом. Синтетический этанол, очищенный до молекулярного совершенства. Без примесей, без сивушных масел, без похмелья. Только чистый, незамутненный удар по дофаминовым рецепторам. Идеальный продукт для идеального мира.
Я – торчок. Я алкоголик. Абсолютно.
Порт в моем запястье подсвечивается мягким голубым, приветствуя знакомый коннектор. Щелчок. Система распознает дозу, списывает с моего счета пару кредитов и впрыскивает эйфорию прямо в кровь. Тепло расходится по венам, как волна прибоя по холодному песку. Мир, до этого серый и плоский, как неотрендеренный полигон, вдруг обретает цвет, глубину и смысл.
Алкаш. Синяк. Бухарик.
Эти слова – архаизмы, как «граммофон» или «лошадиная повозка». В нашем мире нет синяков под глазами от недельного запоя. Нет дрожащих рук и запаха перегара. Среда заботится о нас. Она подправит твой геном, чтобы печень работала как швейцарские часы. Она сотрет из памяти самые постыдные моменты прошлой ночи. Она даже подберет тебе идеальный плейлист для твоего состояния, который сейчас нежно шепчет мне в нейроинтерфейс что-то успокаивающее и меланхоличное.
Просто обыкновенный гондон. Штопаный контрацептив.
Я смотрю на свое отражение в панорамном окне капсулы. За ним – неоновые реки транспортных потоков, голографические сады, парящие в сотнях метров над землей, идеальный город, созданный Средой. А в стекле – я. Мужчина с гладкой кожей, идеальными пропорциями тела, выверенными алгоритмом, и абсолютно пустыми глазами. Глазами цифровой жертвы.
Заложник оцифрованного мира.
Мы изобрели Среду, чтобы избавиться от хаоса. От болезней, голода, войн, от несовершенства самой природы. Искусственный интеллект, который управляет всем. Он строит наши дома, синтезирует нашу пищу, подбирает нам партнеров и планирует нашу жизнь. Мы отдали ей всё, чтобы получить комфорт и безопасность. И искусственная Среда поглотила нас.
Она дала нам синтетический алкоголь, который не убивает. Она дала нам виртуальные миры, где можно быть кем угодно. Она дала нам всё, чтобы мы никогда не чувствовали настоящей боли, настоящего голода, настоящего отчаяния. Но вместе с этим она забрала и настоящую радость. Настоящую любовь. Настоящую жизнь.
Среда топчет нас. Своей мягкой, заботливой, удушающей поступью.
Грустная тема.
В ушах нарастает синтетический бит. Среда уловила мое настроение и пытается его скорректировать. «Алекс, ваш уровень кортизола повышен. Рекомендую сеанс медитации в симуляции «Альпийский луг 7.2» или просмотр комедийного шоу «Нейрохохма».
На huy я пишу в черной тональности?
Я отключаю уведомление. Взгляд падает на другой угол комнаты. Там, на антигравитационной полке, лежит старый, потрепанный предмет. Книга. Настоящая, бумажная. Редкий и бессмысленный артефакт. Я нашел ее в одном из «архивов», месте, где Среда хранит хлам из доцифровой эпохи.
Я беру ее в руки. Шелест страниц – чужой, дикий звук. Пальцы ощущают грубую текстуру бумаги. Запах пыли и целлюлозы.
Надо бы писать в белой. Надо писать о любви мальчиков с девочками.
Я открываю наугад. Буквы складываются в слова, слова – в образы. Там кто-то бежит под дождем, чтобы поцеловать кого-то. Кто-то дерется из-за ревности. Кто-то плачет от счастья, держа на руках ребенка. Все это – грязно, неэффективно, хаотично. Все это – инстинкты.
Надо писать об инстинктах.
В моем запястье снова загорается порт. Среда сообщает, что по моему расписанию сейчас «социальная интеракция». Алгоритм подобрал мне партнершу на вечер. Ее зовут Ева-7. У нас 98.7% совместимости по психометрическим показателям. Нас ждет идеальный ужин в идеальном ресторане и, возможно, идеальный секс без риска и последствий.
Я смотрю на книгу в своих руках, потом на мигающий порт.
30 мл этанола уже почти выветрились. Серость снова подступает к краям сознания.
Я кладу книгу на стол. Подхожу к инъектору и заряжаю новую дозу. Еще 30 мл.
Щелчок. И снова тепло.
Пусть Среда думает, что я иду на идеальное свидание. А я останусь здесь. Я буду читать о неидеальной любви мальчиков и девочек. О диких, глупых, прекрасных инстинктах.
И, может быть, впервые за долгое время, я почувствую что-то настоящее. Даже если для этого придется быть просто обыкновенным гондоном, который торчит в своей идеальной клетке.

СОДЕРЖАНИЕ:
Как я был Богом
Корабль, стакан и грибник
Процедурная графомания
Творческий союз
Мерцание
Водка, прощай!
Молчание
Атавизм
Нерешительность
T-B-Ж-B
Пью, как все
Просто механика
Творчество-это самоубийство
Вербальный пирамидон
Земное время
ЯЯЯ
Жужжание в пустоте
Зарядка по утрам
Думая о своем
Ручки помнят
Новая зависимость
Волга, Волга
Воля вольная
Муза. Послевкусие
Зайчики, «Запоры» и Космическая скука
Читатель из будущего
Бог-суррогат
Космос на кончиках пальцев
Авторская
30 мл - и я торчу