Последний ребенок

  Она опять встала ранехонько утром, когда белорусское зарево еще не успело окончательно рассеяться, засветив ярким солнечным светом всю околицу. Все было не ново ей – те же козы, куры, свиньи, тот же привычный пейзаж родного села. Дел опять было невпроворот, и даже подумать о том, чтобы отбыть свою вольную каторгу и прикорнуть, забыться хоть на час, как бывает это со многими другими, мечтающими о покое опосля тяжелой работы – нельзя. Времени нема. Столько всего предстояло ей, располневшей от добротной деревенской еды, покрытой веснушками от опаляющего ее солнца, неулыбчивой от необходимости выживать в этом беспрестанном бою за урожай, свежее жирное молоко, чистый и оправленный дом. 
  Она всегда так жила, сколько помнила себя – не для себя, для других. Старшая все в семье, и вот уже у нее в опеке младшие братья, а за ними пригляд нужен, сорванцы еще те, измажутся в чем ни попадя, закапают белый ворот рубахи малиновым вареньем, разорвут в лоскуты свои нагавицы так, что подшивать приходится, да завалятся в сено валяться – еще и чистить надо. А и есть им хочется – так, и лучший кусок она им отдаст. Взрослая, потерпит, а они свои, своя кровь, им будто бы нужнее. Она всегда знала, что им, близким, нужнее. Откуда взялось в ней это знание, может послевоенное время определило для нее роль терпящей сестры и матери, может с характером таким уродилась, пожалуй, и воспитание сыграло свое значение. Отец ее, в годы войны, потерявший своих братьев, иногда, ввечеру, брал их портреты, садился на кровать и плакал. – Ох, братики мои, братики. Гладил он их лица руками, стирая потрескавшуюся краску, и слезы его капали на дрожащие руки, оставляя на них речные полосы. Переживание маленькой девочки тогда, ее глубокое понимание любви, зародилось в Ольге как огонек, однако же, такой силы, что и буря не смогла бы потопить его. Она видела, как страдает ее мать по своей почившей сестре: Параша собиралась замуж, ей было семнадцать лет. Они тогда жили в землянке, немцы оккупировали их отчую деревню, пришлось идти в холодный черный белорусский лес и рыть себе яму – чтобы совсем не сломиться от мерзлоты. Там Параша и простыла, мучилась воспалением легких и вскорости померла. Ольга помнила, как матка все молча страдала и иногда приговаривала: почему же я не отдала ей свой пуховой платок …
  Ольга выросла и в своей семье держала строгий порядок, была она матерью неласковой, но любящей. Ее первую дочь уронил по случайности на пол в младенчестве родной отец, сам он сильно переживал, но переживания его не могли исправить случившегося: у девочки начались проблемы с глазами: левый чуть косил, и упало зрение. Мириться с такими обстоятельствами Ольга, по разумности своей, и не собиралась – отправилась в дорогу, в Молдавию. Там, по рассказам земляков, жила целительница, исправлявшая всякие недуги. Добираться пришлось тяжело: свободных полок в вагоне было недостать, пришлось женщине ехать стоя, пока ее маленькая дочь спала, закинутая на третью, багажную полку. Исцелиться до конца не получилось, зрение у дочери полностью так и не восстановилось, хотя и глаза больше не косили. Такой была Ольга, своих бед не знавшая, пока у детей ее горе.
  Все старалась она для них. Выучила, выкормила. Старшая дочь стала учительницей. Родила свою дочь. Развелась. Средний сын умер в детстве, попав под грузовик. Младшая дочь вышла замуж однажды и навсегда – по любви, но без счастья, страдала. Несчастны были ее дети, и оттого ее собственное несчастье таилось в ней как змея, греющаяся под солнцем Юга, куда они и перебрались после Чернобыльской аварии. Тяжело это было – родную землю оставить, там, где жили, любили и умирали ее кровные родственники, там, где корни пустила большая белорусская семья. На новом месте, на Кубани, впрочем, все было по-старому: те же козы, свиньи, коровы. Тот же огород, правда, урожай выходил более плодородным, и птицы пели более звонко. Раскидывалась по деревянному, выкрашенному бирюзовой потрескавшейся краской забору сирень, и так блаженно она пахла, что казалось, любое горе может ненадолго подвинуться, уступить место весне. И работа вновь шла, и день вновь наступал. Не помнила Ольга, как могла бы она прилечь посреди дня. В четыре утра уже было время передавать коров на выпас местному пастуху, готовить съестное, идти в школу – учить детей русскому языку и литературе, потом отправляться домой, забрав по дороге внучку из сада. А вечером, когда стихал пламенный жар кубанской деревни – опять в огород. Короткий сон и – все заново. Тяжела жизнь простого человека, приросшего к земле с рождения, от земли питавшегося и в земле схороненного.
Внучек у нее было три. Любила она их пуще, чем дочек своих любила. Это тоже были ее дети. Как были ее детьми – братья, пожилые отец и мать, требовавшие ухода по старости, как были ее дети вся эта животина. Горько хоронить околевшую корову, но надо. Копали яму прямо возле сарая – таков был обычай, привезенный еще с белорусских земель. А на то она и скотина – век такой у нее, короткий, безвольный и дана она человеку в        угоду – тем себя и успокаивала женщина.
Пришлось Ольге переехать в город, продав дом в деревне, последние свои годы она хотела провести рядом с детьми. Внучки выросли, старшая, самая любимая далеко уехала – в столицу; это хорошо было для Ольги. Для этого она лазила за ней на чердак с букварем, где девочка пыталась укрыться от основ русской грамматики, для этого читала с ней книги, для этого рассказывала ей наизусть стихотворения Пушкина, порой передавая ей в руки старую, потертую, с коричневато-желтыми страницами книгу. – Там о Пушкине, читай, – говорила она. И все это было для внучки, чтобы не вековала она в деревне, чтобы жизнь была ее подобна сериальному раю, чтобы замуж вышла за москвича, чтобы стала интеллигентным кандидатом наук, коим пыталась и не смогла стать ее дочь в свое время, и счастливо проживала свою, как верила Ольга судьбе, – долгую жизнь.
  Не сбылось. Ученой степени не появилось, хоть были и бюджеты, и красные дипломы. Москвич появился, но житья с ним не было. Был только ребенок, правнучка. И собака. Собака возникла в жизни внучки непредсказуемо. – Хоть что-то я могу выбрать себе сама? – как-то раз сказала внучка. Я столько всего сделала, ничего не выходит, и мечты мои, и надежды не становятся бытием, только работа и постоянное занятие ребенком. Я устала. Я всегда мечтала о собаке, – сказала девушка; так появился шпиц Марго. Собачиха приносила невероятную радость: она бежала, скакала и прыгала, и ела. С причмокиванием. Она постоянно лезла жалеться, заглядывая в разные углы квартиры своим умным взором. Небольшая и рыжая, с необыкновенными глазами: один зеленый, а другой карий с вкраплением голубого. Она была прелестна, прекрасна, но безнадежно больна. Заболела Марго не сразу, а в годик: приступы сотрясали ее жалкое тельце, непреходящая улыбка пропала с морды, снизился вес. Ветеринары ничем не могли помочь. Непонятная Ольге болезнь мучала животное – срок отмеренной жизни конкретной собаки – еще год.
  Внучкин москвич окончательно потерялся в бескрайней столице, пришлось той выходить на работу, но с ее гуманитарными знаниями и навыками зарплата была небольшой, а день быстро заканчивался. Времени не оставалось, и, несмотря на кредитку, взятую на лечение питомца, и списание с нее невероятных сумм, собака сидела одинокая и неухоженная. До работы нужно было ехать полтора часа, обратно столько же, всего тринадцать часов: не хватало сил даже на основного ребенка.
  – Отдай ее мне, – сказала она внучке, отдай, зачем она тебе; тебе тяжело, она одна сидит. Внучка отказалась. Но это сперва, а потом и сама поняла, что негоже маленькому больному ребенку сидеть одному часами, пока мать на работе. Собаку привезли. Привезли ее отмытую, пушистую, нахохлившуюся, хрюкающую собачьими звуками, и торжественно вручили Ольге. Началась настоящая счастливая собачья жизнь! Разнообразные приемы пищи: гречневая каша с мясом, козий творог, перетертый кабачок и многое другое; купание по вечерам в тазу: мокрый шпиц сидел и блаженно подставлял свою спину под теплые струи воды, бережно льющиеся на него; ежедневные прогулки в парке, на детской площадке, в лесочке около дома – бежать, скакать, крутиться, бежать! И наконец, самое приятное – сон, для него были подготовлены как домашнее полотенце, расстеленное на полу, так и верблюжье одеяло, которое позволяло удобно прислониться к хозяйке во время совместного сна на диване.
  Это ведь был последний ее ребенок, собака стала возможностью всю свою теперь уже не строгую, а нежную материнскую любовь выплеснуть. Она разговаривала с Марго вечерами. – Марго, хочешь кушать? – Марго, хочешь на пеленочку?  – Марго, ути-ути. И Марго, весело виляя хвостом, семенила к своей хозяйке.
  Ольга вновь не спала эту ночь. Мысли вились в ее голове, оставляя бесчисленные хвосты тревог: старшая дочка так устала... и зачем она эти кредиты брала? Надо с пенсии отложить, помочь. Младшая дочь страдает с мужем, будь он алкоголик этакий проклят… А какая же красавица была, за что ж такое горе... Внучки одни, в разных городах, а если голодают, если некому пожалеть? Нет, не буду им звонить, вдруг помешаю, что-то испорчу, у них же дела, – вся эта вереница тревог периодически охватывала немолодую уже женщину, и так не могла она спать больше до утра, а то шла на кухню, пила чай и говорила с Марго. О своем, только им одним понятном. А с утра, несмотря на дождь, давление и бессонную ночь шла за козьим творогом своему последнему ребенку. Старшая дочь говорила: «Мама не ходи, я сама привезу», – и правда бы привезла, она ответственная, вся в Ольгу. Да только не хотела женщина добавлять труда той, кого любила больше жизни. Она достойно ее воспитала, приучила к труду, и та трудилась, не покладая рук, хотя все равно денег, как всегда, не хватало. Пусть хоть теперь отдохнет – так думала и мать про дочь, и дочь про мать. Тем временем пес хотел есть и, желательно, что-то лакомое. Шла Ольга, медленно переставляя ноги, тяжело дыша – астма, старость сделали свое дело. Купив дорогой творог, шла домой и была непременно счастлива – там ждало нечто свое, родное, живое, хотящее есть, прыгать и жалеться. С удовольствием наблюдала женщина, как шпиц жадно поедал нехитрую пищу, с умилением смотрела, как он спит. И вот это все, что было раньше – одинокая старость, голод прошлых лет, вечная экономия, беспрестанно болевшие от былого тяжелого труда ноги, переживания за детей – меркло. Последний ее ребенок точно был счастлив. Наконец-то она достигла этой вершины – Эвереста материнской любви, где твои дети ни в чем не нуждаются, ничем не озабочены и все у них есть.
  Но болезнь Марго хоть и притаилась, однако не отпускала, собака билась в припадках, а Ольга, привыкшая все терпеть, не говорила внучке – знала, та будет переживать, сделать-то все равно ничего не сможет, такие расстояния, такая жизнь. Вместе с дочерью Ольга укладывала собаку на подушку и гладила ее до тех пор, пока приступ не отпускал. Ходила с ней в больницу, каждое утро и вечер строго по часам давала таблетки. Не помогало. Эта болезнь была коварна и одинаково сильно убивала собаку как с приемом таблеток, так и без: она умирала медленно, но не мучительно, также любила поесть, побегать на свежем воздухе и сладко поспать.
  Старшая дочь приходила все реже, началось лето, сезон. Теперь она работала торговым представителем, ей хотелось видеть мать, и, по возможности, она старалась заехать к ней, но дело ограничивалось быстрой передачей продуктов и парой слов. Времени не было вообще: работы было так много, что к вечеру тряслись руки и раскалывалась голова – все уходило в ипотеку. Младшая дочь в медлительности своей жизни никак не могла освоить электронные карты своих пациентов. Данные она вносила уже после приема, что позволяло ей закончить рабочий день не в шесть вечера, как заканчивали его все другие врачи, а в 10. Приходя без сил, она зачастую заказывала пиццу свои взрослым девочкам и сидя засыпала на стуле, прямо на кухне. Внучки – пятнадцати и двадцати лет – забегали к бабушке после занятий, на каникулах, но все время проводить там не могли – сказывалась молодость, средняя внучка училась в другом городе. Ольга не жаловалась, у нее ведь теперь была Марго.
  Одним теплым весенним вечером шпиц снова поплохел. Собака обмякла, не ела уже третий день, сильно сбросив в весе. Казалось, что Марго просто устала, как и Ольга. Женщине было знакомо это чувство. Она нежно взяла собачиху на руки и прилегла с ней немного поспать на уютном и почти неободранном, но старом диване. Ей снилось – Белорусское Полесье, она и Марго вместе гуляли там, смотря на низкие деревянные домики, из труб которых мелькали клочки дыма. Так хорошо было на душе... как в раннем детстве, когда никакие заботы не волновали душу, рядом была мама, отец, братья, все были живы, как глубоко дышалось тогда... Теперь картина дополнилась ею, Марго. Собакой породы шпиц, всегда улыбавшейся. – Нет, подумала, Ольга, – они не все улыбаются, как говорят те люди, которые утверждают, что это всего лишь собачий оскал. Я видела и хмурых, и серьезных, и сердитых, а эта – счастлива. Счастливая собачиха. Убрав прядку волос с лица, Ольга пошла дальше, к своему дому по знакомой деревенской тропинке, рядом бежала Марго.
  Проснулась она от холода. Холод пробирал ее, закручивал старые суставы в обойму боли. –  Почему так мерзло, – возникла мысль в голове. Еще не открыв глаза, женщина протянула руку к Марго. Та не шевелилась. Ее окоченевшее тело лежало на диване в распластанной позе. Ольга не изменилась в лице, начала быстро-быстро тормошить собаку, но та так и не открыла своих жизнерадостных глаз. Она опустила руки на колени. Позвонила. Приехала дочь. Они похоронили шпица, и собачиха навсегда ушла в землю. В ту землю, которая так часто чувствовала тепло и труд Ольгиных рук. Жизнь потекла своим чередом. Тот же магазин, внучки, зашедшие на чай, младшая дочка – плачущая в трубку и жалующаяся на жизнь. Все так же.
  Она в очередной раз купила козий йогурт, хотя сама такое не ела, зашла домой. Тяжело дыша, она поставила пакеты на пол, скинула куртку. В квартире было тихо. У нее умерли брат, сестра, мать с отцом. У нее умер сын. Она всегда держалась, как и тогда, в деревне, зная, что нет времени прилечь. Что дело не ждет, что есть другие, близкие, кому ее помощь необходима. Но теперь у нее уже не было сил. Ольга подошла к тому дивану, где лежала раньше с Марго. Прилегла. В мыслях все крутилось одно слово, умное научное слово, что можно клонировать. Вот это слово «клонировать». И там как-то сделают такую же личность и вернут обратно того, кого ты так любил. Дочь звонила, показывала фото других собак, похожих собак, но это была не Марго, больше она не увидит своей утренней и вечерней собачихи. Ольга закрыла глаза.
Она всего лишь хотела счастья им, тем, кого она любила. Ради него она не присаживалась ни на минуту, из-за его отсутствия у них она плохо спала и много работала. Ольга не знала, как достичь этого, как сделать так, чтобы детям было хорошо, чтобы не болели и не страдали они. И ее любовь, так никому и не сумевшая помочь, тлела в душе тихим огнем, съедающим изнутри. И только Марго была счастлива, и в этом простом собачьем счастии ее воплотилось то Ольгино стремление, которое рвалось на волю в ней с детства, стремление дать любовь и помощь, и жаленье – своим, и увидеть, что все у них хорошо, и это чувство, казалось, наконец-то нашло свой выход.
  В восемь вечера пришел зять. Ольга была уже мертва. Теперь, когда ее любовь уже не была никому нужна, ее душа отправилась туда, где брат, сестра, мать с отцом. Сын. И Марго.