Тени родового поместья

Стоял июль — точнее, его вторая половина. День выдался пасмурным и хмурым; в небе гремел гром, но дождя так и не было. В воздухе висела дымка, похожая на туман, сильное испарение — настолько, что за двадцать километров в мареве угадывались очертания посёлка, и даже можно было различить, как по улицам движутся машины. Было невыносимо душно.
       День клонился к вечеру, гром не умолкал. Я сидел на скамейке за домом, в палисаднике. Небо выглядело серым и неприветливым, то и дело его озаряли вспышки молний. В промежутках между раскатами я вслушивался в тишину: птицы молчали — воробьи не чирикали, соловьи тоже затихли. Слышался лишь звон комаров да плеск дичи на озере, что находилось в километре от деревни. Совсем стемнело. Я зашёл в дом, прошёл в свою комнату и забрался в уютную кровать. Прогремел сильный раскат, молния осветила двор — в комнате стало светло, как днём, только свет был подозрительно ярко-синеватый. Ночная лампа погасла: электричество отключилось — наверное, выбило пробки, подумал я. Я встал, достал из шкафа канделябр вставил в него свечу, поставил его на письменный стол и зажёг.
        В прихожей послышались шаги — это была мама: она зажгла лампадку под иконой и ушла к себе в спальню. Я прикрыл глаза, попытался отвлечься и уснуть, но не мог — в комнате было душно, казалось, не хватает воздуха. Наконец я задремал, и ко мне пришёл сон толи видение.
        Летнее поле стало сворачиваться, как холст, унося золото ржи и зелень берёз, и на его месте появилась комната — та же, где я лежал, но теперь она казалась наполненной не полумраком, а тёплым янтарным светом. Свеча на столе горела ровно, не мерцая, и её пламя напоминало тот самый полдневный зной, что я только что видел во сне. Над иконой по-прежнему мерцала лампадка. Я не сразу понял, что проснулся. Поле сворачивалось медленно, будто кто-то невидимый подхватил его за угол и потянул вверх, унося золото ржи и зелень берёз.
        Воздух дрогнул, и на месте бескрайнего простора возникла комната — та же, где я лежал на кровати с высокой спинкой. Но теперь она казалась иной: не полумрак, к которому я привык, а тёплый янтарный свет заливал каждый угол. Свеча на столе горела ровно, не мерцая, и жёлтое пламя было точь-в-точь тот полдневный зной, что я только что видел во сне.
        Я сел, чувствуя странную лёгкость. В комнате что-то изменилось. На стене напротив кровати висел портрет — я мог поклясться, что раньше его там не было. Женщина лет тридцати смотрела на меня тёмными глазами, в которых застыла печаль. В руке она держала ржаной колос.
— Проснулся, — раздался голос от двери. Я вздрогнул от неожиданности и обернулся: в проёме стоял старик в льняной рубахе, его сильные и грубые руки опирались на посох. Лицо было выразительным: широкие скулы, глубокие морщины, седая борода, но глаза цвета молодой листвы смотрели остро. Роста он был высокого — не меньше двух метров.
— Кто вы? — спросил я, и голос прозвучал хрипло.
— А ты не узнал? Я тот, кто ждал тебя каждую ночь. Выходил к тебе из тумана, когда ты брёл по полю. Вспомни.
Я вспомнил. Смутный силуэт в дрожащем мареве, маяк среди колосьев, человек, который молча указывал рукой на горизонт. Каждый раз я просыпался, не дойдя до него.
— Я думал, это сон, — сказал я.
— Сон, — повторил старик и усмехнулся.
Он шагнул внутрь; шаги были тяжёлыми — под высокими, до колен, начищенными до блеска сапогами заскрипели половицы.
— Зачем ты здесь? — спросил я его. В горле пересохло. Я хотел встать, но ноги не слушались.
— Не пытайся, — сказал старик. — Двигаться, пока я не разрешу.
— Ты врёшь, — сказал я, но в голосе не было уверенности.
— Тогда докажи. Встань.
Я попробовал снова — но тело словно налилось свинцом. Только голова поворачивалась, да пальцы на руках подрагивали.
— Вот видишь, — старик подошёл ближе. — Но не бойся. Я пришёл не для того, чтобы мучить.
— Для чего же?
Он сел на край кровати, и та прогнулась под его весом.
— Так кто же ты? — спросил я, не чувствуя страха. Мне даже показалось, что от этого странного старика веяло теплом и добротой, хотя он и выглядел пугающе. Меня не покидала мысль: это всё снится мне или происходит наяву? А сам чувствовал, что мозг как будто бодрствует.
Старик заговорил:
— Я твой прапрадед, и зовут меня Бронислав.
У меня перехватило дух. Я чуть было не выкрикнул: «Как? Но ты же давно умер!» — но горло перехватило, и сознание не могло смириться с тем, что происходит.
Старик продолжил:
— Я должен передать тебе свой секрет.
— Какой секрет? — поинтересовался я.
— Не перебивай меня! — гаркнул старик и продолжил: — Я был когда-то купцом первой гильдии. Все земли в этой местности принадлежали мне; потом я передал их сыновьям. Кое-какие вещи я доверил своему сыну Святогору, твоему прадеду, перед тем как уйти — покинуть этот мир. Мой сын Святогор припрятал в саду все эти вещи, который я когда-то возвёл. Это семейное богатство: серебро, золотые монеты. Он припрятал их до лучших времён, когда прекратится междоусобица в стране. Старик привстал с кровати и направился к двери, к выходу из комнаты. Он произнёс вполголоса:
— Ну всё, моё время истекло, мне пора. Я всё тебе сказал.
Я пытался его остановить, хотел ещё что-то спросить, но его силуэт стал растворяться — словно рассеивался туман.
Наутро я проснулся и никак не мог прийти в себя. Тело было тяжёлым, будто я лежал под бетонной плитой, а в голове — туман и отрывки: то ли после видения, то ли после сна.
         Утро выдалось солнечным. Я вышел во двор, пошёл к колодцу. У колодца стояла деревянная бочка, наполненная водой до краёв, обвитая металлическими кольцами. Я умылся, оголил торс и освежился до пояса прохладной, кристально чистой водой. Обтёрся махровым полотенцем, затем вернулся в дом. Из кухни доносились вкусные запахи: мама готовила завтрак, сестрёнки помогали ей. Когда завтрак был готов, в гостиной накрыли стол. Посреди стола стоял большой поднос с варёной картошкой и тушёным мясом, в стаканах была налита домашняя простокваша, в салатницах — нарезан летний салат из помидор, огурцов, редиса, зелени и щедро приправленный домашней сметаной, в пиалах — в трёх местах стаяла домашняя сметана.
         У каждого члена семьи за столом было своё место: у родителей, у старших братьев и сестёр. За едой не принято было разговаривать. После завтрака старшие братья уходили на работу, сёстры — их было четверо — распределяли обязанности по дому: кому убираться, а кому мыть посуду.
Мой отец Бранимир заметил моё волнение и задумчивость:
— Случилось что, сынок? — спросил он.
— Да нет, — ответил я. — Плохо спалось, да ещё какой-то странный сон приснился.
— Ну, насчёт снов — это к маме, она умеет их разгадывать.
— Да ладно, — ответил я. — Ничего особенного.
С тех пор прошло около двух недель, но моё видение не давало мне покоя. И однажды вечером, после ужина, я решил расспросить маму о предках по маминой линии и попросить её разгадать мой сон — если это был сон. Я спросил, помнит ли она своего прадеда, как он выглядел и чем занимались её предки до революции.
Мама ответила:
— Я своего прадеда Бронислава не помню — его не стало до моего рождения, а вот деда Святогора помню хорошо. Он был очень высокого роста и носил рыжую длинную бороду, и по его рассказам помню, что мои предки занимались земледелием, они были очень зажиточными богатыми купцами. Мой прадед Бронислав, ваш прапрадед, был помещиком, а мой дед Святогор, ваш прадед, был привилегированным купцом. А почему тебя вдруг это заинтересовало Велес спросила Мама?
— Да не вдруг. Мне две недели назад приснился сон, или видение было, в ту ночь, когда была сильная гроза.
— И что тебе привиделось? — спросила мама.
— Понимаешь, я даже не знаю, что и сказать. Я уже засыпал, как услышал скрип у дверей, а когда обернулся — у проёма стоял высокий старик с посохом, с длинной седой бородой. Он присел рядом, на край кровати, и представился Брониславом, моим прапрадедом. Он был немногословен: единственное, что сказал — что где-то в саду, который он когда-то возвёл, припрятаны семейные ценности. Он их доверил сыну Святогору, а когда начались междоусобицы в стране, тот их и припрятал где-то в саду до лучших времён.
Мама пожала плечами:
— Ну и сон. Странно, что он Бронислав пришёл к тебе, а не к кому-то ещё, причём сам, а не его сын Святогор, который, по его словам, припрятал ценности. Ещё странно то, что ещё при жизни, до Великой Отечественной войны и после неё, он никому не открыл эту тайну — так и унёс её в могилу.
— Понятно. И как растолковать это видение или сон?
— Вечером обратимся к бабе Ачиме — она знахарка и хорошо разбирается в сонниках.
Вечером мама позвала в гости знахарку по имени Ачима. Сколько ей было лет — не знал никто даже сама Ачима, создавалось впечатление, будто она знала лично императора Александра I- го.
         Баба Ачима была знакома не только с моим прадедом Святогором, но даже с прапрадедом Брониславом. Я поделился с ней своим сном, а она объяснила его так мудро и глубоко, словно окончила не один институт. Сновидение, в котором прадед говорит о спрятанном богатстве и называет его место, способно нести в себе разные смыслы, основанные на обстоятельствах жизни и личных переживаниях сновидца. Подобные грёзы нередко соединяют в себе образы, отсылающие к родовой памяти, личному опыту и работе подсознания.
          Связь с историей семьи и предками. Образ прадеда во сне может быть воплощением прошлого, родового наследия, знаний, накопленных старшими. Его появление порой говорит о желании человека разобраться в своих корнях, укрепить связь с родом или почерпнуть мудрость из семейной истории. Указание на неиспользованные возможности. Клад в мире снов часто означает скрытые ресурсы, нераскрытые способности или грядущие перемены.
          Если предок сообщает, где он лежит, это может восприниматься как намёк обратить внимание на внутренние резервы, идеи или шансы, которые пока остаются незамеченными. Намёк или предупреждение. Если слова прапрадеда в сновидении содержат прямой совет или указание, его стоит обдумать. Возможно, это подсказка к решению какой-либо проблемы или важному выбору. Внутреннее разногласие или утрата связи. Если во сне прапрадед выглядит печальным, больным или отчуждённым, это может отражать ощущение разрыва с семейными истоками, потерей опоры. Я усмехнулся: «Ну и что теперь делать?» «Ничего особенного, — сказала баба Ачима. — Просто живи. А насчёт клада твоих предков — можешь, конечно, поискать. Дом твоего прапрадеда всё ещё стоит на окраине посёлка, хотя и запустел.
         Сад тоже сохранился, но полностью зарос. Будет тебе нелегко. Да и нужно ли это? Столько времени минуло. Мало ли что может привидеться. Усопшие родственники являются к нам, пытаются что-то сказать, но как разгадаешь, чего они хотят? Может, просто чтобы их помянули». Кстати, баба Ачима тут же повернулась к маме: Горислава «Завтра обязательно сходите на погост.
          К полудню навестите всех своих покойных. Приготовь поминальную трапезу, позови соседей. И я, пожалуй, загляну к вам около часа дня». Денег за свои услуги баба Ачима не брала, однако продукты всегда принимала. Мама собрала для неё два десятка яиц, банку простокваши, банку сметаны, буханку свежего домашнего хлеба и пару десятков картофелин.
         Баба Ачима взглянула на подношение что собрала мама в знак благодарности и оказанной услуги по толкованию сна. На лице Ачимы не было особой выразительности удовлетворения от собранных продуктов, но по её уже старым впавшим глазам я понял, что она всё-таки осталась довольна. Мама сказала мне: «Велес, помоги бабе Ачиме донести продукты до дому, а то ей будет тяжело проводи её до самого дома, хорошо?» Хорошо Мама я, конечно, помогу я взял пакеты. Перед уходом баба Ачима сделала поклон, поблагодарила маму за угощение, и мы вышли. По дороге Ачима давала мне наставления и полезные советы на жизнь.
       К счастью, жила она недалеко — через четыре дома.  Я довёл её до крыльца, поставил пакеты на крыльцо, попрощался и отправился обратно. Я шёл по улице, размышляя о своём сне и сопоставляя его с толкованием бабы Ачимы. Не зная, куда себя деть, я остановился, поразмышлял и решил отправиться к озеру. Там царит полная тишина, пахнет ароматными болотными цветами и слышно плеск диких птиц. В детстве, когда мне было лет пять, я часто прибегал сюда на рассвете, ранним утром. Я наслаждался трелями пернатых, впитывая свежий утренний воздух с нотками озона. Однажды мне удалось сблизиться с гусиным семейством. У них был крупный выводок — около двенадцати птенцов. Со временем они перестали меня бояться.
        Сначала строгая мать-гусыня встречала меня шипением, но, когда я начал угощать её детёнышей, она успокоилась и стала подходить ко мне почти вплотную на расстояние вытянутой руки. Гусята же совсем осмелели: они забирались на меня, щекотали руки холодными клювами и даже прятались под моей рубашкой. Дни текли чередой. К осени, когда птенцы подросли, они почти не показывались на берегу. Я приходил к берегу озера каждое раннее утро, надеясь увидеть их, но пришла осень начинался сезон охоты, и птицы вели себя осторожно хотя озеро считалось заповедным для отдыха перелётных птиц, но охотников это не останавливало они пренебрегали запретом охоты в близи озера охотились на диких птиц из раза в раз.
        Однажды, когда я снова ранним утром пришёл к озеру то увидел, на плёсе плескающих стаю гусей я всматривался в них это те гуси или нет к осени мои гусята выросли и их уже трудно было различить от других гусей. Внезапно они захлопали крыльями и взмыли в небо, я наблюдал за ними как они набирают высоту внезапно от стаи отделилась группа гусей они приблизились ко мне совсем близко так близко что даже от взмахов их крыльев веяли мои волосы на голове словно от ветра тогда я понял что это мои гусята они выросли и вместе со своими родителями и другими гусями улетают на юг. они сделали несколько кругов надо мной, затем присоединились к остальным и смешались с общей массой. Я стоял и смотрел, пока они не исчезли вдали.
        Тогда я подумал с детской наивностью: почему гуси не говорят на человеческом языке? Они могли бы рассказать мне многое. Я прошёлся по берегу, собираясь с мыслями, и было собирался направиться к родовому особняку. Но потом решил отложить визит на следующий день. Я решил осмотреть особняк. Возможно, под домом есть подвал, о котором никто не знает. Если прадед Святослав никому не поведал тайну клада, то и о существовании подвала никто знать не знает.
        А сад нужно будет разбить на квадратные метры и перекопать. Но вот на какую глубину зарыт клад? Обычно его закапывали на глубину от тридцати сантиметров до метра. Если я перекопаю весь сад и ничего не найду, это будет забавно. Вечером мы всей семьёй собрались за столом в гостиной на ужин.  После того как сёстры убрали посуду, мы снова собрались, чтобы обсудить мои наблюдения и то, что по совету бабы Ачимы нужно приготовить обед, сходить на кладбище проведать усопших. Решение было принято: старшие братья Ведамир и Вацлав пошли по дворам что бы пригласить близких соседей друзей семьи на обед. Я тоже зашёл в несколько дворов, затем навестил бабу Ачиму что бы напомнить ей о завтрашнем обеде.
         Сборы были назначены на час дня. На следующее утро я проснулся очень рано, задолго до того, как солнце показалось из-за горизонта. В доме было тихо, только на кухне слышался звон посуды — мама и старшая сестра Агидель уже возились у плиты. Я вышел во двор, и утренний туман, стелившийся низко над землёй, окутал меня влажной прохладой. Мысль о сокровище не отпускала, но я решил не торопиться. Сначала нужно было сходить на кладбище, как велела баба Ачима. Обычай есть обычай, и нарушать его не следовало. Я подошёл к маме и спросил, кто пойдёт на кладбище — все или кто-то останется. «Пойдём мы с тобой и твои сёстры Агидель, Аделя, Айка, и Амельфа, а что отец и старшие братья спросил я? Они на работе, отец, Ведамир и Вацлав придут к обеду», — ответила Мама. «Хорошо, — ответил я и добавил:
— А ведь мне особенно нужно быть на кладбище, проведать предков, тем более что ко мне приходил прапрадед Бронислав да конечно сынок ответила Мама». Я надел простую рубаху, мама собрала корзину с едой. Когда обед был готов и настало время отправляться, мы вышли в путь — я, мама и четыре моих сестры. Дорога к погосту проходила через поле, где уже колосилась рожь. Я шёл, вдыхая запах увядающих трав и слушая пересвист птиц. На кладбище было тихо и безлюдно. Мы нашли могилы прадедов, я поправил покосившийся крест, мама положила краюху хлеба и насыпала горсть пшена. Мы постояли молча, потом мама обратилась к моим младшим сёстрам:
        «Вот запомните, где лежат ваши предки. Запомните и не забывайте посещать могилы, проведывать их и поминать, а по возможности нужно ходить в церковь и ставить свечку за упокоение их души». Я чувствовал, как странное спокойствие разливается в груди.
         То ли от того, что я выполнил долг, то ли от близости предков, чьи тайны я надеялся разгадать. Вернувшись домой, мы застали отца и братьев уже во дворе — они таскали скамьи и сдвигали длинные столы. «А что это вы делаете?» — спросила мама. Отец ответил:
         «Мы решили столы поставить во дворе, на свежем воздухе, обедать будем здесь». Мама кивнула в знак согласия и сказала: «Хорошо, я сейчас принесу скатерть».
          Сёстры выносили миски с соленьями, кувшины с квасом, а из кухни тянуло жареным гусем — тем самым, что вчера ещё ходил в хлеву. Баба Ачима пришла с опозданием, но степенно, в чёрном платке, опираясь на клюку. Она осмотрела все приготовления, одобрительно кивнула и распорядилась подавать на стол. Обеденный стол накрыли, и вскоре начали подходить соседи — одни несли буханку хлеба, другие — кувшин молока.
         Мужчины обменивались приветствиями, женщины осеняли себя крестным знамением, глядя на церковь, видневшуюся за холмом. Трапеза началась с молчания, которое нарушал лишь первый глоток горячительной настойки. Я сидел с краю скамьи и боковым зрением наблюдал за братьями: старший Ведамир о чём-то тихо переговаривался с дядей Базаном, а средний Вацлав то и дело поглядывал на гостей. За столом заговорили сначала об ожидаемом урожае и ценах на ярмарке. Баба Ачима, сидевшая напротив меня, не поднимая глаз, глухо произнесла:
         «Не копай возле жилых стен — духа потревожишь. Ищи в саду, возле старой груши. Ещё мой дед Изот говорил, что тот клад не золотом полон, а памятью». Я хотел задать ей вопрос, но она подняла руку и уставилась в свою тарелку. Соседи зашумели, начали спорить о давно минувших днях. Кто-то вспомнил, что мой прадед Святогор, как говорят, был искусным знахарем.
         Он разбирался не только в торговле и резвых сирийских скакунах, которых мои предки каким-то образом привезли в Россию из Сирии, а затем начали разводить, но и отлично знал целебные травы. Он был человеком глубокого ума и достойным не только как помещик, но и ещё был достоен дворянского титула. «Достойными были твои предки Горислава, — обратилась баба Ачима к моей маме. — Они были строгими, требовательными, но своих работников, трудившихся на полях, не обижали, но и сами не гнушались работы, а нищим всегда помогали хлебом».
          Старшая сестра Агидель толкнула меня локтем Велес: «Слышал? Память — это ключ. Может, он документы зарыл?» Я отмахнулся: «Тише, не говори при всех». После обеда, когда гости стали расходиться, я незаметно прошёл на задний двор к хозяйственным строениям. В сарае я нашёл кирку и штыковые лопаты, выбрал одну поострее и покрепче, затем взял ещё совковую лопату — решил, что пригодится. Оглядываясь, чтобы меня никто не заметил, я уже собрался выходить, но тут появился отец. «О! — воскликнул он. — Что Велес, на раскопки собрался?» Я сделал паузу, обдумывая что сказать затем ответил: «Да, отец попробую может улыбнётся мне удача, а то меня всё не отпускает это видение прапрадеда Бронислава. Чем чёрт не шутит, а вдруг и правда что-то найду. Ведь по маминой линии предки были помещиками богатыми купцами, может, и припрятали что-то». «А что, всё очень даже может быть, — ответил отец.
 — Может, тебе помощь нужна?» «Нет, — ответил я. — Если там ничего не окажется, будет неловко перед всеми. Да и лучше, чтобы никто не знал. Я буду проводить исследования рано утром на зорьке, чтобы мало кто меня видел». «И с чего ты начнёшь поиски?» — спросил отец.
        «Думаю сначала обследовать особняк. Полагаю, что под ним есть подвал. Если это так, то я сначала исследую подвальные помещения, а потом займусь садом». «Ну хорошо, удачи тебе, сын», — сказал отец и ушёл. На следующее утро я встал ещё затемно, когда небо только начинало сереть. В доме все спали, я бесшумно выскользнул во двор, захватив обе лопаты, кирку, фонарик и фляжку с водой. Эта фляжка была нашей семейной реликвией, она досталась нам от моего деда по отцу; с ней он прошёл всю войну — воевал ещё в финскую, а потом прошёл всю Европу в Великую Отечественную. Подойдя к старому особняку, я постоял несколько минут, вглядываясь в его обветшалый фасад. Заросли плюща почти полностью скрывали фундамент; особняк всё ещё был окружён массивным забором, тяжёлые покосившиеся ворота были приоткрыты.
         Я вошёл во двор, вымощенный брусчаткой. В правой стороне от особняка в метрах двадцати находился колодец, над брусчаткой возвышался сруб из лиственницы, закрытый тяжёлой крышкой колодец всё ещё был в отличном состоянии и многие люди пользовались им брали из него воду, вода в колодце была чистой как слеза холодной как из подземного ключа очень вкусной и пресной. Я осмотрел разрушенные хозяйственные постройки. От времени брусчатка кое-где заросла травой и мхом, но всё ещё поражала качеством укладки. Можно было различить постройки: конюшню, каретную, баню и ещё какие-то постройки, судя по всему, для инвентаря. Я зашёл в дом: внутри было всё завалено мусором, потолок в некоторых местах обвалился. Прошёлся по комнатам, размышляя о подвале. В одной из просторных комнат я решил расчистить мусор и простучать пол — по звуку должно было быть слышно пустоту. Так я прошёл из комнаты в комнату, но ничего не указывало на то, что под полом может быть подвал. Я вышел из дома и решил обойти особняк, чтобы исследовать его фундамент. Я заметил, что с восточной стороны у стены земля просела и образовалась небольшая впадина. Это показалось мне подозрительным.
         Я решил начать осмотр именно с этого места. Обходя здание с предельной осторожностью, я заметил деревянную дверь на половину, засыпанную землёй, и почти целиком спрятанную за кустами сирени. Я взялся откапывать дверь через час дверь была полностью очищена от грунта благо земля здесь была рыхлой и хорошо поддавалась.
        Запор на двери был ржавым, но замок держался крепко. Однако петли давно проржавели, и мне не составило труда сбить засов обычной киркой. Я попытался открыть дверь но навесы заржавели и не желали поворачиваться тогда я простучал навесы киркой сбил ржавчину и полил их водой подождал немного а затем вновь принялся открывать дверь двери были массивными изготовлены из прочной древесины толи из берёзы толи из лиственницы я плоский край кирки  кое как просунул в образовавшуюся щель между дверью и косяком и стал расшатывать её затем опять полил водой навесы ещё подождал минут десять и попытался потянуть дверь на себя навесы за скрипели и с неприятным визгом дверь поддалась и я распахнул её до конца пока она не упёрлась в стенку грунта. Я шагнул внутрь подвала внутри царили мрак и сырость пахло сажей: Я включил фонарь осветил всё помещение и мой взгляд остановился на огромной печи, в которой зияла топка, в которой находились древесные угли это была котельная, которая снабжала дом теплом через дымоходы, проложенные по полу и стенам.
       Воздух здесь пропитался запахом копоти, прелой земли и извести с левой стороны у стены по-прежнему ещё лежали рубленые дрова от пола до потолка. Луч осветил несколько рассохшихся деревянных стеллажей и груду битого кирпича. Подвал оказался внушительным, потолок был высоким не менее двух метров. Пол был земляной, кое-где покрытый плесенью.
        Я начал простукивать стены и пол. Примерно через полчаса кирка глухо звякнула о что-то твёрдое в стене. Я снял слой штукатурки и обнаружил замурованную деревянную дверь, которая находилась по направлению под особняк от неожиданности я вздрогнул, отбросил кирку, взял штыковую лопату и принялся очищать дверь от штукатурки. Когда дверь была полностью освобождена, на петлях висел массивный навесной замок — он выглядел почти новым, будто его повесили совсем недавно. Я снова взял кирку и несколькими ударами сбил его.
        Затем, просунув плоский конец кирки между косяком и полотном, я открыл дверь. Она поддалась. Я отбросил кирку в сторону, взялся двумя руками за край двери и потянул на себя. Дверь распахнулась. Внутри было очень темно, воздух казался затхлым.
        Я включил фонарь, взял штыковую лопату и вошёл внутрь. Там стояли массивные сундуки и стеллажи, на которых располагались стеклянные банки с какой-то жидкостью неизвестного происхождения. На верёвках висели пучки пожухших растений.
На стеллажах лежали старинные книги. Я взял одну, открыл где-то посредине — текст был написан на старорусском языке. Я попробовал прочесть несколько строк и понял, что это книга знахарей, содержащая заговоры от разных болезней. Затем я взял ещё одну книгу — в ней были описаны травы и способы приготовления лекарственных средств. Моё внимание привлекла ещё одна массивная книга, в которой было не менее тысячи страниц — это оказалась Библия Ветхого Завета. Под стеллажами на деревянных подставках стояли несколько ящиков.
        Они не были заперты. Я открыл один — там находилось оружие: карабины выпуска 1891 года. Рядом стоял ящик поменьше с патронами, некоторые из них уже окислились, но всё же ещё по всему годны для применения. В двух других ящиках я обнаружил оружие времён Русско-французской войны — пехотные ружья 1808 года выпуска. В отдельном ящике лежали штыки к этим ружьям. Я обошёл всё помещение, хотя его трудно было назвать подвалом — скорее, это был склад, потому что пол уходил вниз не более чем на тридцать сантиметров.
         Я обследовал каждый угол, каждый сантиметр пола в надежде что-нибудь найти. Обойдя всё помещение, я подумал: «Ничего здесь нет, похоже, не судьба найти клад». Я уже собрался выходить, как вдруг в дальнем углу заметил какое-то углубление в полу.
       Я взял лопату и начал откидывать землю. В этом месте она была мягкой и легко поддавалась.
       Я прокопал яму глубиной около сорока сантиметров как моя лопата вдруг упёрлась во что-то и соскользнула со скрежетом. Я опустился на колени и стал вытаскивать землю руками — и наткнулся на какой-то металлический квадратный короб. Сердце заколотилось.
       Я вытащил его и поставил в сторону это был не большой ящик обитый медью я очистил его от земли ящик был заперт на навесной не большой замок я сбил его без труда с помощью кирки затем я поставил фонарь так чтобы можно было рассмотреть содержимое внутри этого короба я открыл крышку — внутри лежали не монеты, а плотный свёрток из промасленной бумаги, перевязанный бечевой. Развернув бумагу дрожащими пальцами, я увидел пожелтевшие листы, исписанные мелким бисерным почерком.  Это были письма, дневниковые записи.
         Среди прочего лежал отдельно пергаментный свёрток перевязанный красной бечёвкой крест на крест и скреплен сургучной печатью на печати отчётливо был виден двуглавый орёл Российской империи я достал перочинный нож аккуратно перерезал бечёвку и отложил в сторону я развернул аккуратно пергаментную бумагу  сверху на листе был двуглавый орёл под ним было написано на старорусском языке Оренбургская губерния земская управа Верхнеуральского уезда подтверждённое нотариальной конторой от 1900 года. На бумаге было указано Нотариальное духовное завещание дальше перечень имущества подсобного хозяйства и денежных средств серебренных рублей 1762 года Екатерина II три тысячи, золотых руб 1701 года Пётр I пятьсот,  золотых червонцев  1897 года Николай II 300,  золотых червонцев 1911 года Николай II 300, серебряные обеденные блюда пять штук, золотых фужеров двенадцать штук золотой обеденный сервиз одна штука. К завещанию было приложено письмо, которое начиналась словами:
         «Тому, кто найдёт это, завещаю тебе… если ты — мой потомок». Это было послание от прадеда Святогора. Я отложил листы, вытер пот со лба, вздохнул и стал пересматривать все бумаги. Свет фонаря дрожал в моих руках от волнения. Я сунул свёрток за пазуху, думая про себя: «Эти бумаги нужно изучить дома, в спокойной обстановке, да и с отцом нужно будет поделиться своей находкой». Я закопал пустой ящик обратно и, усталый, но взбудораженный, направился к дому. Впереди был целый день в изучении записей и бессонная ночь от волнения и трепета в груди. Всё не так просто — значит, клад где-то припрятан, только нужно внимательно изучить записи и это послание, каждое слово, каждую букву, исписанные рукой прадеда.
        Я выбрался наружу — вокруг ни души, лишь ветер шумел в кроне старой груши, и где-то на озере тревожно кричали гуси. Вернувшись в домой, я прошмыгнул в свою комнату, запер дверь на внутренний замок ключом и опустился на пол прямо посередине комнаты. Сердце всё ещё колотилось глухими ударами где-то в горле. Я вытащил свёрток, положил его перед собой на половик и долго смотрел на пожелтевшую бумагу, не решаясь вновь к ней прикоснуться. Потом встал, налил себе воды из графина, выпил залпом, перевёл дух и лишь тогда аккуратно разложил листы на столе, под лампой. Кто-то постучал в мою дверь. Я затих, стараясь не издавать ни звука. В комнате послышался голос мамы:
— Сынок, открой дверь, я знаю, что ты пришёл недавно.
Я встал со стула, повернул ключ дверного замка и приоткрыл дверь.
— Ты где был? Ты что, не ночевал дома? Я заглядывала к тебе в комнату — тебя не было, так и не смогла уснуть.
— Я рано утром уходил на зорьке ещё темно было по делам. А где отец? Мне нужно поговорить с ним.
— Папы нету, он уехал срочно в командировку, а далеко и на долго спросил я маму в Тюмень уехал отец вернётся дней через пятнадцать. «А что произошло?» —спросила мама.
— Да нет, ничего особенного. Потом расскажу, когда отец вернётся.
Мама посмотрела на меня. От меня пахло затхлостью, одежда вся была измазана.
— А что за запах и одежда у тебя? Как будто ты ползал где-то в норе. Пойди-ка прими душ, переоденься. А одежду брось в стиральную машину, я позже постираю.
— Хорошо, мама. Я сейчас так и сделаю. Немедленно. Я взял полотенце, футболку и шорты и отправился в душ. Душ находился во дворе — он был летним. Над деревянной кабинкой возвышалась ёмкость, в которую набиралась вода и нагревалась за счёт солнца. Я принял душ вода была довольно прохладная ещё не успела как следует прогреться в пасмурные дни, да ещё и после ночи, я переоделся, грязные вещи бросил в стиральную машину «Урал».
        Это была центрифуга, в которую заливалась горячая вода, опускалось бельё, засыпался пропорционально стиральный порошок, сверху закрывалась крышкой, машинка запускалась. Через некоторое время бельё нужно было отжать с помощью специального приспособления — двух прорезиненных валиков с рукояткой, которую необходимо было вращать.
   Бельё пропускали между валиками, что позволяло отжать лишнюю воду. Такое устройство часто устанавливали на некоторые модели, например, на стиральную машину «Урал». Процесс был трудоёмким, но позволял частично облегчить ручной отжим, который в то время был довольно мучительным этапом стирки. Позже появились более продвинутые модели с центрифугами для отжима. Позже к концу 1970 – года   появилась стиральная машина «Эврика» — барабанного типа. В ней отжим осуществлялся без выемки белья, а слив воды происходил автоматически по таймеру. Таким образом, приспособление с вращающимися валиками было характерно для более ранних моделей, а в 1970-х годах на смену им пришли более современные решения с автоматизированным отжимом.
Я вернулся в дом. В прихожей меня встретила мама. Она посмотрела на меня вопросительным взглядом и спросила:
— А что это у тебя в комнате за старые бумаги с пожелтевшими страницами и с отвратительным запахом? Ты читала их спросил да нет конечно ответила мама там поди разберись нечего не понятно, что написано, да ещё на старорусском языке.
Я замялся и ответил:
— Ну, это пока мой маленький секрет. Я даже сам не знаю, что в них. Но когда я изучу их, я обязательно поделюсь с тобой.
Мама кивнула в знак согласия, посмотрела на время:
— Ой, мне на работу бежать. — И, уходя, наказала: — Сынок, старшие братья на работе, на тебе сестрёнки.
— Хорошо, мама, не волнуйся, всё будет в порядке. Мама ушла на работу, сёстры ещё спали.
          Я вернулся в свою комнату, разложил на столе бумаги и погрузился в их изучение я отложил письмо и завещание в сторону и стал просматривать остальные бумаги так свидетельство о принадлежности к купеческому сословию первой гильдии за номером 385 Вяземский Святогор Брониславович 1873 гр. Я на мгновение отвлёкся, и в сердце кольнула мысль: жаль, что отца нет. Он работал снабженцем — беспрестанно колесил по крупным городам РСФСР заводам, комбинатам и племзаводам, заключая договора на поставку сельхозтехники, агрегатов и запчастей к ним, а также племенных животных крупнорогатого скота коров, бычков, овец и лошадей для совхозов в районе и области. Отец был в отъезде. И, пожалуй, это даже к лучшему: с тем, что открылось, мне предстояло справиться самому. Когда он вернётся, нескоро найдёт время для моих находок — совещания, отчёты, текучка. А когда у отца появится досуг, я расскажу ему о всём и поделюсь своими мыслями и соображениями. Я снова склонился над записями прадеда Святогора. Его почерк был ровным, разборчивым, писал он на старорусском.
         Я думаю, что купец первой гильдии вряд ли доверил бы какому-нибудь писарю тайну семейного богатства. Судя по всему, образование в те времена он получил отменное. Местами буквы и даты выцвели, пожелтели, и мне приходилось, вооружится лампой и лупой, мне с трудом пришлось расшифровывать каждое слово. В дневниках оживали эпохи. Вот революция и Гражданская война 1918 года — о них он писал с искренней горечью.
         Всё, что построили они со своим отцом Брониславом накопили состояние наладили торговлю по всей стране и даже с зарубежными купцами рушилось. Российская империя приходила в упадок революция гражданская война разруха все устои рушились, торговля почти прекратилась. Набеги бандитов и дезертиров, скрывавшихся от красных и белых, — они сбивались в шайки, не щадили никого, грабили деревни, обирали беззащитных. Но наше поселение устояло.
         Мы создали вооружённый отряд ополчения из мужиков, состоящих из казаков местного населения, бандиты пару раз сунулись к нам и тут же получили по зубам с тех пор они стали обходить наше поселение стороной. А с красными и белыми мы старались не конфликтовать — власть менялась чуть ли не каждый месяц то красным нужна провизия мы их щедро снабжали всем что у нас было то белые забегали к нам и тоже за провизией вот так и жили то белые то красные житья от них не было до тех пор пока большевики не взяли власть в свои руки и не установилась советская власть. Затем тридцатые и сороковые годы. Повальная коллективизация, раскулачивание. У прадеда Святослава не было особой обиды на Советскую власть: его семью раскулачивание коснулось тоже, но кое какое хозяйство всё же оставили.
          Комиссары, как он их называл в своих записях, не всё забрали — оставили целых две десятины земли (старорусский аналог гектара, размером от 1 до 4,6 га, но чаще всего — около 1,09 га). Оставили несколько лошадей: арабских скакунов, пару тяжеловозов битюгов — русскую породу, выведенную в XVIII веке в Воронежской губернии, ныне утраченную.
          А также двух коров, всю домашнюю птицу, карету и пару телег. Но угнали табуны: резвых скакунов, тяжеловозов, валов, коров с молодняком. У прадеда Святогора тогда было восемнадцать детей. Может, поэтому и не всё отобрали? В дневнике он упоминал что у него было ещё восемь братьев и четыре сестры. Один из братьев Бэрримор был в чине ротмистра, имел двух сыновей и дочь. После Февральской революции он уехал из Петрограда в Италию.
           Брат Бэрримор принадлежал к дворянскому сословию, служил в гусарском полку, был достаточно богат он был совладельцем домов в Санкт-Петербурге. Другие братья занимались купечеством; один брат Диметр, славился как знаменитый доктор в округе.
    Были и четыре сестры, чьи мужья принадлежали к разным сословиям — владели имениями и усадьбами. После революции судьба у всех сложилась по-разному: многие покинули Российскую империю или то, что от неё осталось, разъехались по Европе. Я перебирал пожелтевшие от времени бумаги. Наткнулся на лист, похожий на карту: выведенные линии, квадраты, кресты. Вглядевшись, понял: это план особняка и двора. Хозяйственные постройки — конюшня, птичий двор, каретная отмеченная почему - то крестом.
   Затем кружок я задумался: это, наверное, колодец? Завтра днём нужно сходить с этим планом к особняку и разобраться, что к чему. Я понял главное: прапрадед Бронислав передал семейные ценности своему сыну Святогору, а тот припрятал их где-то на территории особняка. Почему не сообщил близким? Дневники молчали. В годы Великой Отечественной войны прадеда не призвали в РККА по возрасту — он работал в колхозе за трудодни.
         В записях сказано, что до 1939 года он оставался единоличником и наотрез отказывался вступать в колхоз, сколотив собственную артель. Но Советы всё-таки дожали: поставили ультиматум — либо он вступает в колхоз вместе с артелью, либо колхоз не будет покупать у него продукцию, кроме репчатого лука, репы, картофеля, ржи и пшеницы Артель прадеда Святогора занималась кожевенным делом: изготавливали сёдла, сбрую, оглобли, сани для зимней упряжи, телеги и тачанки. В 1939 году прадед решился вступить в колхоз вместе со всем хозяйством своего артеля. Он размышлял с горькой усмешкой: «Я, купец первой гильдии, работаю в колхозе за трудодни. А ведь когда-то торговал зерном вагонами. Смешно подумать!
         Теперь ещё приходится прятать семейные ценности — первый раз в 1918 году от бандитов, большевиков и белых, а теперь — от советов. Изымут, как пить дать изымут. Пусть останутся потомкам. Может, им повезёт — наступят добрые времена, и они смогут воспользоваться…всем этим богатством». В прихожей послышался шум, на кухне — позвякивание посуды. Сёстры поднялись. Я пошёл к ним, распорядился приготовить обед к приходу мамы.
          Старшая сестра Агидель сказала: мама звонила, велела обедать без неё — у неё много работы, придёт к восемнадцати часам вечера. Так что будем готовить ужин. А братья? Они в поле, далеко от деревни, будут обедать на полевой кухне. Хорошо, выдохнул я. И уже собрался уходить к себе в комнату, но сестра Агидель спросила: — А чай? Будешь завтракать с нами? — У меня тоже много работы ответил я. Нужно проанализировать кое-какие записи.
         Но от чая не откажусь. Вернувшись в комнату, я принялся за изучение записей через некоторое время на кухне засвистел чайник. Я быстро прошмыгнул на кухню налил себе чай в кружку и снова уселся корпеть над старыми записями прадеда Святогора боясь упустить что ни будь важное меня особенно беспокоил этот клочок бумаги, на котором был план двора особняка, на котором был выведен крест это скорее всего был обозначен тайник крестом завтра днём пойду в особняк и займусь разгадкой, которую загадал мой прадед Святогор крест — это ключ к этой загадке, а пока продолжу изучать документы прадеда. Я отхлебнул горячий чай, вглядываясь в пожелтевший план. Крест был выведен уверенной рукой, будто прадед хотел, чтобы потомок, нашедший этот чертёж, не сомневался: именно здесь, под этим местом, покоится то, что он прятал десятилетия. Сначала, в 1918 году, одну часть ценностей, затем — в тридцатые и сороковые годы. Я попытался соотнести старые очертания с тем, что видел своими глазами, когда изредка заглядывал в заброшенный особняк. Парадное крыльцо, просторный двор, сгнившие остатки каретной. На плане крест стоял в углу участка, где когда-то располагалась конюшня.
         Там, под полом или в стене, мог быть тайник. Я знал, что в конце пятидесятых, когда прадед Святогор умер в 1958 году, прабабушку Бажену забрала к себе их дочь Агния в соседний район. Тогда-то дом и опустел. Сельсовет пытался приспособить его под клуб, но ничего не вышло — стены помнили другое время, и чужакам здесь было неуютно. Сейчас особняк стоял заколоченным, и лишь редкие мальчишки осмеливались забираться внутрь, пугая друг друга россказнями о купеческих призраках. Чай остывал, а я перечитывал строки прадеда о том, как он в 1939 году, уже сдав артель колхозу, тайком, ночью, при луне, зарыл ценности — всё в ящике из дуба, промасленном и оббитом жестью. Сверху положил плиту, чтобы земля не просела, и заровнял. «Если кто из своих найдёт — тому и клад. Если чужие — не дай Бог.
    Но я верю, что кровь наша не оскудеет, и правнук мой или внук разгадает знаки». У меня перехватило горло. Он писал это, когда ему было под шестьдесят, — в те времена уже старик, но при росте в два метра он был по-прежнему силён; по рассказам старожилов, он мог оторвать руку любому мужику — уставший, но не сломленный. Я представил, как он крадётся по двору, сжимая в руках лопату, озираясь, слушая лай собак. Сколько же сил и веры в потомков он вложил в этот жест. Отложив записи, я задумался о своих старших братьях: они оба работали в поле с утра до вечера. Они знали о моём сне, в котором ко мне приходил седой старик, представившийся моим прапрадедом Брониславом, и раскрыл тайну о кладе, но относились к этому снисходительно, даже с усмешкой. Я продолжил изучать документы — и обнаружил паспортную книжку на имя прапрадеда Вяземского Бронислава Велизаровича: кем выдан, сословие, должность, дата рождения — 11 марта 1853 года. Затем — поощрительные грамоты от императора Российской империи Николая II на имя прапрадеда Бронислава и на прадеда Святогора.
«Поощрения для купцов»
Почётное гражданство — особо учреждённое звание, личное или потомственное. Оно даровало немалые привилегии, как-то: освобождение от некоторых сословных повинностей. Наградные медали — одна из самых распространённых форм поощрения. Ещё со времён Петра Великого чеканили медали за конкретные заслуги перед Отечеством. Для купцов особенно вожделенными были медали «За усердие» и «За полезное». Их жаловали за успехи в торговле, щедрые пожертвования в казну, благотворительность, полезные изобретения и прочие достижения. Медали, золотые и серебряные, носили на орденских лентах. По особому императорскому соизволению медаль могли украсить алмазной крошкой. Почётные звания и наименования: «Степенной», «Коммерции советник», «Мануфактур советник». Ордена — хотя награждение ими предназначалось по преимуществу дворянам, купцы, снискав немалые заслуги, удостаивались их. Получение ордена могло открыть путь в дворянское сословие. Купцов чаще всего жаловали орденами Станислава и Анны низших степеней, но «за отличное усердие и особые труды» мог пожаловать и орден Владимира.
«Поощрения для помещиков»
Для помещиков основными наградами служили земельные пожалования — передача угодий вместе с проживавшими на них крестьянами. Жаловали также деньгами и ценными вещами. В царствование Екатерины II вошло в обычай награждение золотым холодным оружием. С 1807 года эта награда была официально приравнена к орденской. После отмены крепостного права в 1861 году государство частично возместило помещикам стоимость земли, которую выкупали освобождённые крестьяне. Это можно почитать за форму материальной поддержки.
Наградная система Российской империи была упорядочена Положением о наградах по службе от 31 июля 1859 года. Согласно ему устанавливались такие поощрения, как высочайшее благоволение императора, чины, ордена, земельные пожалования, денежные выдачи, перевод в гвардию (для военных), золотое оружие. Важно заметить: награждения часто зависели от монаршей воли, и сама система наград сохраняла сословный характер. Я перебрал наградные бумаги и ухмыльнулся: ну и даёт же прадед Святогор! В завещании он о наградах не обмолвился — то ли запамятовал, то ли из скромности умолчал, а может, и след их простыл? Или нарочно загадку потомкам подкинул? — подумал я и вздохнул с досадою. День пробежал незаметно; уже клонился к вечеру, когда я корпел над старыми прадедовыми бумагами. В дверь постучала сестра Агидель: — Велес, уже время! Пастухи скотину гонят, надо коров встречать, нам некогда — мы ужин готовим. Скоро мама с работы придёт, а за ней и братья Ведамир с Вацлавом. — Хорошо, — отозвался я, — уже выхожу. Я убрал документы в тумбочку, запер её на ключ, вышел из комнаты, шмыгнул через прихожую, коридор, веранду, обул кроссовки — и вот уже во дворе. Где-то за околицей доносилось мычание домашнего гурта, хлёст кнута да крики пастуха.
          Я вышел со двора и направился навстречу стаду. Стал подзывать своих бурёнок по кличкам: Марта, Июлька, Чернуха, Ласкуша, Росинка, и молодняк — бычков Марса, Снежка, Бурана, Дикого. Они хорошо знали мой голос. Дома их всегда ждали вкусняшки: зерно вперемешку с яблоками, морковкой и тыквой. Заслышав мой голос, коровы стали отделяться от гурта, а за ними и телята, задрав хвосты, бежали на мой зов, подавая голоса в ответ. Когда они приблизились, я быстрым шагом направился к дому, они — за мной. Телята резво бежали, обгоняя друг дружку, задирались, норовили бодаться. Я прошёл через задний двор, отворил загон, где в яслях их ждал сытный ужин. Бурёнки прошмыгнули внутрь, за ними — телята, и тут же прильнули к яслям и принялись уплетать угощение. Я затворил загон и вернулся в дом. В доме пахло вкуснятиной: сёстры сготовили борщ — на первое, на второе — картофель и салат, а на десерт — блинчики со сметаной и мёдом. Вскорости пришла с работы мама. Братья ещё задерживались: шёл сенокос, заготовка кормов для колхозной скотины — косили сено и кукурузу. Потому Ведамир и Вацлав работали до девяти вечера, после их развозили по домам. Братья мылись в бане, а потом валились с ног в своих комнатах, в кровати, и засыпали как убитые — и так каждый день. После ужина мама подняла вопрос о моей находке — её интересовало содержание старых документов прадеда Святогора. Я сделал паузу, помолчал немного, а потом, посмотрев на маму и обратившись к ней, начал свой рассказ:
— Мама, пока ещё ничего не ясно, но ты должна знать первой, как никто другой. Ведь это по линии твоего рода: твой дед Святогор и прадед Бронислав оставили немало загадок. Но если я разгадаю все эти загадки и, более того, найду то, что было припрятано твоим дедом, многое изменится. Ты, как наследница, разбогатеешь.
Братья тоже подсели и стали слушать мой рассказ. Я продолжил:
— Среди всех записей, писем и документов я обнаружил духовное наследственное завещание, в котором имеется перечень домашней серебряной и золотой утвари, серебряных монет Екатерины II, золотых монет Петра I, золотых червонцев Николая II. А кроме этого — награды лично от Императора Российской империи, изготовленные из драгоценностей, на имя купца первой гильдии Вяземского Святогора Брониславовича. Потом — на помещика Вяземского Бронислава Велизаровича. Различные награды и грамоты. Только нужно отыскать всё это, но я пока не знаю, где искать: под особняком, в саду или в хозяйственных постройках.
Братья послушали внимательно, переглянулись с усмешкой, встали и направились в свои спальни. Старший брат Ведамир остановился, повернулся к нам и произнёс:
— Чепуха всё это. Лет-то сколько прошло! Там всё уже давно перерыли. Если и было что-то, давно уже нет. Ну хорошо, если даже и так — руководители должны были поставить в известность потомков о находке, тем более что нашей маме положены проценты от клада — как минимум пятьдесят процентов, если не всё.
— Да пойми ты! — возмущался Ведамир. — Прошло несколько десятков лет. Прадед мог решить разыграть своих потомков.
Я возмутился:
— Я так не думаю, — ответил я Ведамир. — Там всё серьёзно. Я не хотел пока вам говорить и вас прошу: никому не говорите об этом, потому что желающих много найдётся покопаться в особняке наших предков. Я обнаружил под особняком котельную, а в стене — потайную дверь, а за ней скрытую комнату.
— И что там? — спросил Ведамир.
— В этом помещении я обнаружил как раз вот эти записи. Они были зарыты в земляной пол, в небольшом ящике, обитом медью. Потом там находятся стеллажи с банками и колбами, в которых находится непонятная жидкость. А ещё — оружие: штыки и патроны к ним.
— Ого! Как оружие? «И много?» —спросил Вацлав.
— Много. Два ящика с ружьями, один ящик со штыками к ружьям и один ящик с патронами.
— Да уж, находка… — задумчиво произнёс Ведамир, почёсывая лоб. — Нужно сообщить об этом в милицию, участковому, а то за утайку, знаешь, что может быть?
— Знаю, но сообщать пока не будем. Пока я там всё не перерою. Вернётся отец из командировки — тогда вместе и решим. А пока — никому ни звука. И о документах тоже. Кстати, среди документов имеется карта, нарисованная чернилами, думаю, рукой прадеда Святогора. Это план двора особняка, и одно место отмечено крестом. Я думаю, что это отмечен тайник. Раскопаю — если что найду, загадок станет меньше. А пока ждём отца из Тюмени.
Ведамир добавил:
— Ну не знаю… Старые бумажки, пыль, которой только книжные черви интересуются.
Лишь однажды, когда я зачитал им вслух отрывок про тачанки, средний брат Вацлав усмехнулся:
— Вот бы нам сейчас тачанку — возить зерно сподручнее, чем на старом грузовике.
Они не понимали, что именно я ищу. Но лично для меня уже было всё ясно и понятно. Я знал, что за этим крестом стоит нечто большее, чем золото или драгоценности. Может быть, документы, родословная, письма, которые перевернут наше представление о семье. А может, то, что прадед счёл слишком опасным, чтобы оставлять на виду даже в самые тёмные годы.
Я снова промолчал, глядя на братьев. Вацлав уже ушёл. Ведамир стоял в дверях своей комнаты, поигрывая ключами. Я видел: он хочет сказать что-то ещё, но не решается. Наконец он вздохнул, махнул рукой и скрылся в комнате. Мать сидела неподвижно, сложив руки на коленях. В её глазах читалась тревога, но и что-то иное — быть может, надежда.
— Сынок, — тихо произнесла она, — ты понимаешь, что это не просто клад? Твой прадед Святогор был человеком замкнутым, но честным. Он не стал бы прятать пустые бумаги. Если он отметил крестом место — там что-то есть. Но я боюсь: если об этом узнают чужие, последствия могут быть непредсказуемыми. В нашей семье и так хватало тайн.
Я взял её за руку и ответил, стараясь говорить уверенно:
— Мама, я всё понимаю. Потому и прошу вас молчать. Завтра с утра я начну копать. План у меня есть, инструменты приготовлены. Если найду то, что ищу, — я покажу тебе первой. Если нет — значит, прадед действительно решил оставить загадку на века. Но я должен попробовать. Я понимаю, что братьев это мало волнует — тогда хотя бы пусть не мешают. Да, конечно, им не до этого: они уже взрослые, работают, зарабатывают неплохо, им давно пора и свои семьи заводить. А мне ещё только шестнадцать. Ты ведь знаешь, что мой любимый предмет — история. После десятилетки я хочу поступить на исторический факультет и иностранных языков. А если я ничего не обнаружу — ну так и ладно. Зато в моих руках достоверные записи в дневниках прадеда Святогора о революции, гражданской войне, о зверствах бандитов. Есть даты и фамилии.
        В моих руках — практически готовая дипломная работа о тех временах. Я возьму все эти события за основу и начну писать уже сейчас дипломную работу. Мама кивнула, и в этом кивке было столько материнской веры, что у меня перехватило горло. Я встал, поцеловал её в щёку и направился в свою комнату. Но сон не шёл. Я лежал и смотрел в потолок, перебирая в голове каждую деталь: запах сырой земли в подвале, холодок от запертой двери, жёлтые страницы завещания. Всё это складывалось в один большой пазл, который я только начал собирать. Наутро, едва рассвело, я вышел во двор. Взял с собой штыковую лопату, кирку, фонарь и походную дедовскую флягу с водой. План лежал в кармане. Место на карте было обозначено крестом. Я вошёл во двор особняка через старые покосившиеся ворота, постоял посреди двора, подошёл к колодцу. Положил на крышку колодца клочок пожелтевшей бумаги, на которой был размечен план построек, и прошептал:
— Ну так… где же ты, тайник?
Постройки были обрушены и заросли высокой травой и клёном. Ладно, подумал я. Справа — значит, каретная. Это и так было ясно: в полуразрушенной постройке стояла купеческая обветшалая карета. Затем — конюшня. Значит, мне нужно всё это расчистить от травы, убрать обрушившиеся балки, битый кирпич и мусор. На это уйдёт немало времени — как минимум до вечера. И только потом можно будет приступить к поиску тайника. Да уж, задал загадку мой прадед Святогор. Ладно. Сегодня — подготовка. Уберу мусор, битый кирпич, расчищу себе площадь для раскопок. А завтра ранним утром приду опять и уже займусь поиском тайника.
     Я взялся за работу с тем глухим, въедливым упрямством, что просыпается во мне лишь тогда, когда речь заходит о семейных тайнах. Солнце поднималось всё выше, и вместе с ним росла жара, плавя воздух над двором. Я скинул рубашку, оставшись в одной майке, и принялся разбирать завалы. Битый кирпич, ржавые гвозди, обломки досок — всё летело в сторону, вскипая пылью. Руки быстро покрылись ссадинами, но я не обращал внимания. Мысль о том, что где-то здесь, под слоем мусора и забвения, покоится то, что хотел сберечь мой прадед, гнала меня вперёд, как набат. Я работал, не разгибая спины, пока спина не заныла тупой болью, а ладони не пошли мозолями. К полудню я расчистил площадку перед каретной и конюшней, как вдруг лопата звякнула о металл. Я замер. Сердце забилось чаще, толкаясь в рёбра.
         Отбросив лопату, я опустился на колени и начал разгребать землю руками. Старая подкова. Я выдохнул, усмехнувшись сам себе: рано радоваться. Но этот звон подстегнул меня ещё сильнее, будто кто-то невидимый подмигнул: «Не сдавайся». К вечеру, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая пыль в багрянец, я стоял посреди двора, тяжело дыша.
         Руки дрожали от усталости, но внутри горело сухое, довольное пламя. Конюшня была расчищена почти полностью. Я нашёл старую конскую сбрую, несколько глиняных черепков и совершенно целую бронзовую пряжку. Всё это я сложил в угол, решив, что потом покажу матери: она знает толк в старине и, возможно, определит, из какой эпохи эти вещи.
          Но главное — под слоем земли, в углу конюшни, я обнаружил небольшое углубление, будто здесь когда-то был лаз или подпол. Пол залили чем-то вроде цемента, но в одном месте покрытие треснуло, и под ним угадывалась пустота. Я не стал торопиться. Завтра — новый день, и я возьмусь за этот участок с первыми лучами солнца. Когда я вернулся домой, мать уже накрыла ужин. Братья сидели в гостиной, делая вид, что их не интересует, чем я занимался весь день.
         Но я видел, как Вацлав украдкой косится на мои грязные руки, а Ведамир, наливая себе чай, спросил с нарочитым равнодушием: «Ну что, кладоискатель, нашёл чего?» Я покачал головой и сказал, что всё идёт по плану. Они переглянулись, но больше ни о чём не спросили.
         Я, прихватив чистую одежду, шампунь и полотенце, вышел из дома и направился в душ, смывая с себя пыль и пот, а затем вернулся к столу. Мать молча подвинула мне тарелку с картошкой и котлетой. Когда я сел, она положила руку на моё плечо и тихо сказала: «Твой прадед был упрямым человеком. Ты пошёл в него». Я улыбнулся и принялся за еду.
        А уже лёжа в кровати, я снова перечитывал дневник Святогора. На последней странице, там, где он чертил план усадьбы, мелким почерком было приписано: «Кто ищет, тот всегда найдёт. Но не всё, что найдёшь, принесёт покой». Я задумался над этими словами: что он имел в виду? Может, предостережение? Но отступать я не собирался. Ранним утром я опять отправился в особняк. На этот раз пришлось взять ещё и лом — на всякий случай.
         Я принялся расчищать тот угол, что был залит цементом, в нише между конюшней и каретной. Сначала ломом, потом киркой, крошку вычищал из ниши лопатой, откидывал в сторону. Я продолжал копать с усердным упорством. Мне казалось, этому залитому бетону нет ни конца ни края. Ладони покраснели, волдыри на подушечках пальцев полопались и вызывали жжение.
          Я разжал ладони — да уж, тут рукавицы не помешали бы. Отбросив лом, пошёл к колодцу. Вдоль ограждения в ряд росла сирень. Я опустился в тени между её стволами, в траве заметил подорожник — широкие листья. Сорвал и приложил к ладоням. Так я просидел минут сорок. Ну да ладно, отдохнул — пора и за работу. Я взялся долбить с новой силой. Прошёл час.
   Я отбросил весь бетон, докопался до грунта, взял лопату и стал копать. Прокопал примерно с метр в глубину — и ничего. Но грунт был мягким: лопата углублялась без труда. Я прокопал ещё с полметра — опять пусто. Тогда я взял лом и вогнал его в самую глубь — лом вошёл в землю почти до конца. «Здесь ничего нет», — подумал я. Вытащил лом, отбросил его в сторону и присел на колени, уставший и раздосадованный, но не сломленный неудачей. Напротив: ещё больше заряженный на удачу. «Ничего, ничего, — успокаивал я себя.
 — Будет и на нашей улице праздник» я отряхнул руки и поднялся, оглядывая яму, что вырыл за полдня. Солнце пекло нещадно, пот заливал глаза, но внутри меня крепло странное чувство — что я копаю не там. Я снова развернул бумагу с планом Святогора, поправив пожелтевшую бумагу. План усадьбы был набросан от руки, но кое-что я проглядел: в углу, где я рыл, стоял крестик, но не чёрный, а красный — почти незаметный, выцветший до бледно-розового. Я присмотрелся к другим пометкам: такие же красные кресты стояли у самого фундамента каретной, с восточной стороны, где стена выходила прямо к старому саду. Сердце ёкнуло.
    Я засыпал яму наспех, решив, что завтра начну сначала, но уже у стены. На следующий день я взял с собой лом и лопату поострее, а заодно прихватил верёвку и фонарик. Подойдя к восточной стене, я заметил, что кладка здесь странная — кирпичи более тёмные, а швы между ними словно замазаны не цементом, а глиной. Я принялся отбивать штукатурку, и вскоре открылся проём, заложенный камнями. Работа шла тяжело: каждый камень приходилось выкорчёвывать ломом, обдирая костяшки. Через три часа я стоял перед узким лазом, уходящим вглубь фундамента. Оттуда тянуло сыростью и землёй, но воздух был не спёртым — значит, где-то есть вентиляция.
          Я включил фонарик, привязал верёвку к лежащей балке на земле и полез внутрь. Лаз оказался коротким — метров пять, не больше, и вывел меня в небольшое помещение, сложенное из старого кирпича. Стены были влажными, на полу — слой пыли и глины.
     В углу стоял деревянный сундук, окованный потускневшей медью. Замок на нём проржавел, но всё ещё был в хорошем состоянии я сбил его одним ударом кирки я с тал аккуратно открывать крышку сундука прозвучал скрип я огляделся и окинул крышку до конца внутри сундука находились переложенные ветошью бумаги — несколько тетрадей в кожаном переплёте, сверху — письмо, запечатанное сургучом с гербом: вздыбленный конь.
         Я взял письмо в руки и, не вскрывая, почувствовал, что это именно то, ради чего я копал. Выбравшись на свет, я сел прямо на траву, дрожащими пальцами сломал сургуч. Внутри оказался лист плотной бумаги, исписанный твёрдым, крупным почерком — почерком прадеда Святогора. Первые строки не оставляли сомнений: «Если ты читаешь это, значит, кровь не обманула меня.
         Ты — мой потомок, и ты достоин наследства за своё упорство и за то, что поверил в меня ты будешь в последствии вознаграждён. Всё, что я писал в дневнике, — лишь малая часть того, что ты нашёл. Другая половина — ещё ждёт тебя впереди.» Я пробежал глазами дальше, и руки мои опустились. В письме говорилось о семейных ценностях, которые были припрятаны на территории усадьбы что прадед спрятал их ещё в 1918 году.
         Я отложил письмо, посмотрел на тетради ладно нужно вернуться и проверить всё содержимое сундука так как он был заполнен почти до верху я вернулся к сундуку сверху содержимое было сверху покрыто плотным сукном зелёного цвета я убрал сукно в строну на верху лежали предметы завёрнутые также в материал я взял один квадратный предмет развернул его это оказалась икона божьей матери я её обвернул опять как было и отложил в сторону внутри лежали так же ещё несколько старинных икон в очень хорошем состоянии практически не пробываемой реставрации я иконы аккуратно отложил в сторону затем пошли лампадки серебряные подсвечники старые альбомы с фотографиями, письма сложенные в стопку и перевязанные бечёвкой на самом дне лежала внушительная коробка в которой лежали наградные документы на прапрадеда Бронислава внутри коробки ещё небольшая коробочка в которой находились четыре георгиевских креста ого воскликнул я прапрадед то был героем кавалер георгиевского креста ещё были медали за доблесть.
         Также там лежали и документы на прадеда Святогора три георгиевских креста и медали я опустился на колени меня захватил какой-то дух и гордость за моих предков героев они ни только были купцами помещиками, но и воевали принимали участие в различных войнах. Затем в самом углу я обнаружил ещё одну коробку, в которой находилось порядка тридцати золотых червонца. Братья, наверное, уже заметили, что я пропал на весь день, и скоро, наверное, придут меня искать. Я всё содержимое сложил опять в сундук накрыл сукном и закрыл крышку сундука сунул бумаги за пазуху, тщательно замаскировал вход в лаз камнями и пошёл к дому.
         В голове гудело: с одной стороны, я отыскал то, что искал, я решил, что вскрою тетради ночью, один, когда никто не будет мешать. Мать ждала меня с ужином, братья молча сидели за столом, но я читал в их глазах вопросы. Я только сказал: «Завтра покажу кое-что. Но дайте мне одну ночь подумать.» Они не стали спорить. И я знал, что ночь эта будет длинной. Я сидел в своей комнате, плотно занавесив окно, чтобы даже лунный свет не проникал внутрь. Передо мной на столе лежали журналы — три тяжёлых тома в потёртой коже, с вытисненными на обложках вензелями, словно печатями ушедшей эпохи. Я открыл первый наугад, и с первых строк понял: это не просто дневник, а хроника целой вселенной, рухнувшей в бездну.
           Прадед писал о том, как в 1917-м, когда всё трещало по швам и мир разваливался на части, он начал прятать наиболее ценное из имущества. Он упоминал о тайниках на территории усадьбы — глухо, намёками, недомолвками, словно боялся, что даже бумага может выдать. Каждая запись была зашифрована, и я понял: впереди меня ждёт ещё множество раскопок, быть может, целая жизнь. На втором журнале красовалась надпись: «Родословная и воинская доблесть».
           Здесь было подробно, с какой-то суровой гордостью, описано, кто из наших предков, где и когда сражался. Я с изумлением узнал, что прапрадед Бронислав участвовал в русско-турецкой войне и дошёл до Плевны, а потом, уже в мирное время, был награждён за спасение утопающих — словно сама судьба испытывала его на прочность. Его сын, прадед Святогор, воевал в русско-японской и Первой мировой; я пересчитал его награды — их оказалось больше, чем тех, что я нашёл в сундуке. Значит, часть крестов и медалей либо утеряна, либо спрятана где-то ещё, ждёт своего часа. В конце этого журнала прилагался список всех захоронений предков, и я решил: первым делом после усадьбы поеду на кладбища — вдруг там тоже что-то сохранилось, вдруг земля хранит больше, чем мы смеем надеяться. Третий журнал оказался самым неожиданным, самым жутким. Он был наполовину исписан дневниковыми записями о том, как прадед прятал церковные ценности из местной церкви, чтобы спасти их от большевиков.
           На одной из страниц он сделал приписку дрожащей рукой, словно пальцы его уже холодели от страха: «Мы с батюшкой Петром закопали три больших ковчега под полом подвала в особняке, но боюсь, что меня ищут. Если что, пусть внуки знают — не ради богатства, а ради памяти и веры делали». Прочитав это, я почувствовал холодок по спине, ледяной, как прикосновение смерти. Получалось, что найденные иконы и подсвечники — лишь малая часть того, что удалось сберечь моему роду. Я отложил тетрадь, закрыл глаза и попытался осмыслить масштаб клада, который, если верить письмам, всё ещё дожидается меня в схронах, в темноте, под слоями времени и пыли. Я снова взял письмо, теперь уже читая его медленно, вслух, шёпотом, словно молитву.
    В конце прадед писал: «Наследник мой, не ищи лёгкой доли. Каждая церковная вещь, которую ты отыщешь, должна быть возвращена в храм или сохранена. Не продавай, не расточай, не гордись. Ибо я прятал это не для похвальбы, а для того, чтобы род наш помнил, кто мы есть и откуда мы вышли. Если же ты поступишь иначе — деньги не принесут тебе счастья, а удача отвернётся навсегда». Я провёл рукой по листу письма, чувствуя шероховатость бумаги, и вложил его в середину журнала. Я понимал теперь: я не просто кладоискатель, я хранитель, и эта ответственность тяжелее любого золота, тяжелее целой жизни.
          Под утро, когда за окном запели первые петухи, возвещая рассвет, я закрыл журналы, спрятал их под матрас и рухнул на кровать, чувствуя, как гудит голова от пережитого и прочитанного, как кровь стучит в висках. Утром меня разбудил стук в дверь. Вошёл старший брат Ведамир, хмурый, с не выспавшимся лицом, с мешками под глазами. «Ну что, покажешь? Или ты всю ночь просидел с бумажками?» — спросил он без обиняков, и голос его был резок, как лезвие. Я вздохнул, сел на кровати, провёл рукой по лицу и сказал: «Собирай всех в большой комнате. Расскажу и покажу. Только обещай, что не будете никому болтать, пока я всё не изучу».
          Он кивнул, и я понял: сегодняшний день перевернёт жизнь всей нашей семьи, словно ураган. Я надел свежую рубашку, взял все дневники, журналы, завещание и письма, обращённые прадедом Святогором к своим потомкам, и вышел к родным, чувствуя себя не просто охотником за сокровищами, а последним хранителем древнего рода, стоящим на пороге вечности.
           В большой гостиной за большим столом собрались мои братья: Ведамир, Вацлав; сёстры: Агидель, Аделя, Айка, Амельфа; и мама. Я положил на стол журналы, дневники и письма, затем придвинул стул поближе и присел. Родные смотрели на меня, и в их глазах горело ожидание, смешанное с тревогой. Я глубоко вздохнул, чувствуя, как прошлое давит на плечи, и начал свой рассказ — рассказ о том, кто мы есть на самом деле. Я начал говорить, и слова хлынули из меня потоком, будто вода, прорвавшая вековую плотину. Я поведал им, что прадед Святогор завещал нам не просто клад, а целую летопись рода, зашифрованную в этих истлевших журналах.
          Особо я остановился на церковных ценностях, что покоятся под полом подвала: это не золото ради блеска, а святыни, которым суждено вернуться в храмы. Ведамир слушал, сдвинув брови, и я видел, как его лицо менялось — сперва недоверие, потом изумление, а следом — глубокая, тяжелая дума. Он всегда был прагматиком, человеком дела, но сейчас в его глазах вспыхнула искра, какой я не видел в нём с самого детства. Агидель, моя старшая сестра, всплеснула руками, и я заметил слёзы на её щеках — она, как и я, чувствовала всю тяжесть этого наследия. Когда я договорил о завещании и о том, что каждая церковная вещь должна быть сохранена или возвращена в храмы, а те драгоценные сервизы, серебряные гарнитуры, старинные канделябры, золотые блюда и кубки — либо останутся в семье, переходя из поколения в поколение, либо обретут покой в одном из российских музеев, но ни в коем случае не должны оказаться за рубежом, в чужой стране; что же до серебряных монет ещё екатерининских времён, золотых монет и николаевских червонцев — ими мы вольны распорядиться по своему усмотрению, — в комнате повисла звенящая тишина.
           Мама, сидевшая в углу, вся сжалась, словно от пронизывающего холода. Она смотрела на меня с болью и гордостью одновременно. «Я знала, что наш род Вяземский благородный род и твой прадед Святогор был необыкновенным человеком, — произнесла она тихо, — но, чтобы такое…» Амельфа, самая младшая из нас, вдруг встала, подошла ко мне, взглянула на старые потёртые журналы и провела пальцем по корешку. «Я хочу пойти с тобой на поиски ценностей наших предков, — сказала она твёрдо. — Я хочу понять, откуда мы пришли».
          Я улыбнулся и кивнул в знак согласия, но тотчас отверг её желание: «Ты ещё маленькая для таких дел. Там полная неизвестность: прошло много лет, подвал может обрушиться в любую минуту. Я ни одной вашей жизнью рисковать не стану. Я это начал — я и должен закончить. А если мне понадобится помощь, я надеюсь, что её окажут братья Ведамир и Вацлав». Ведамир, молчавший всё это время, вдруг резко встал и хлопнул ладонью по столу. «Всё это хорошо, — проговорил он, — но ты хоть понимаешь, какую опасность мы на себя берём?
          Там, где спрятаны эти ценности, могут быть и те, кто охотится за ними. Большевики не все перевелись — есть и сейчас люди, которые не брезгуют никакими средствами. Мы должны быть осторожны, как змеи, иначе нас сожрут». Его слова повисли в воздухе тяжёлым облаком. Я понял, что он прав: за этим интересом могут стоять не только духовные поиски, но и настоящая угроза.
         Я вздохнул и сказал: «Вот поэтому я и прошу вас молчать до конца моих исследований — никому об этом ни слова. Я уверен: после того, как особняк опустел, там немало побывало кладоискателей, да и большевики в те годы всё перерыли, но ничего не нашли. Ценности всё ещё в схроне, где-то под особняком. Я ведь нашёл два тайника — значит, остался последний, и это огромный подвал. Просто нужно найти в него вход. И я найду его, чего бы мне это ни стоило.
           И запомните с этого дня каждый из нас будет нести ответственность за этот сохранность этого секрета». Мы долго обсуждали план действий. Я сказал, что раскопками пока буду заниматься один, чтобы не создавать шумихи и не привлекать внимание местного населения: народ увидит, что мы толпимся у особняка, начнёт следить, а может, и догадаются, что мы там что-то ищем — тогда и у многих руки зачешутся поискать клад, а попросту просто зеваки начнут мне мешать заниматься поисками. Я спросил маму: «А отец тебе не звонил? Когда он возвращается из Тюмени?» — «Ах да! — воскликнула мама.
— Я совсем забыла вам сказать: ваш отец звонил мне вчера на работу. Он приезжает через три дня». — «Вот и отлично! — радостно воскликнул я. — Мне наконец-то будет чем с ним поделиться». Мама посмотрела на часы: «Ну ладно, дети, мне пора на работу. К восемнадцати буду дома». Братья Ведамир и Вацлав тоже засобирались на работу. Мама распределила задания для сестёр — кому что сделать к её приходу — и напомнила про хозяйство: «Девочки, подоите коров. Велес, — обратилась она ко мне, — твоя задача — выгнать скот на пастбище и накормить домашнюю птицу». — «Хорошо, мама, — ответил я. — Всё будет сделано».
         Когда все разошлись, старшая сестра Агидель подоила коров, а я выгнал их за околицу, где пастух обычно собирал в табун домашний гурт. Затем я налил воды в корыта для птицы, насыпал им зерна и вернулся в свою комнату. Я снова раскрыл первый журнал и вчитался в несколько строк, выведенных рукой прадеда: «Помни: истинное богатство — не то, что лежит в земле, а то, что хранится в сердце. Всё, что ты найдёшь, станет твоим лишь тогда, когда ты постигнешь его цену». Я закрыл журнал, и внутри меня вспыхнула уверенность: я справлюсь.
Наутро я вооружился инвентарём — лопатой, ломом, киркой — и отправился в особняк, где остался не исследованным старый сад. Ведь во сне ко мне приходил мой предок, прапрадед Митрофан, и указывал, что семейные ценности спрятаны именно там.
      Я подошёл к особняку на рассвете. Прошёл двор, заросший травой по колено, пробрался сквозь рухнувшие постройки и ступил в сад — в царство старых яблонь, груш, кустов крыжовника, чёрной смородины и вишни. Разбил сад на квадраты и взялся за лопату.
          Земля за долгие годы спрессовалась, затянулась сорняком, неохотно поддавалась — словно не желала отдавать мне клад, что веками копили предки. Дни тянулись. Я копал до изнеможения, изо дня в день, но ни следа, ни намёка. Остались сутки. Завтра из командировки должен был вернуться отец. Но надежда не угасала: чудилось, вот он, клад, где-то совсем рядом. Ещё один удар штыковой лопаты — и она упрётся в твёрдое. Или с глухим тяжёлым стуком встретит дубовый сундук, либо со скрежетом скользнёт по краю железного ларя, где покоится заветное сокровище. Минула ещё одна ночь. Бессонная ночь, полная неистощимой надежды.
         Я боялся даже подумать, что в саду пусто, что всё это — лишь сон. Но как говорят знахари: предки просто так не являются. Если мой предок открыл мне тайну, значит, так тому и быть. Страх разочарования сжимал сердце, но утром, не теряя веры, я снова вооружился лопатой и направился к особняку. Прошагал по знакомой тропе через двор, сквозь руины — и вот он, старый, молчаливый сад. Стоит десятилетиями, и ни малейшего следа схрона с семейными реликвиями. Немедля ни минуты, я принялся за работу, копая квадрат за квадратом.
         Остался последний — у старой яблони, что росла особняком. Она всё ещё зеленела, хоть почти не плодоносила. Я присел под ней, привалился спиной к стволу, положил ладони на землю, похлопал по ней, шепча: «Ну что, земелька родная, здесь ли ты хранишь ценности моих предков?» Закрыл глаза и задремал. И в тот же миг явился мне старик: седой, с бородой, длинные волосы развевались на ветру. Он смотрел на меня сверху и указывал на то самое место, где я сидел под яблоней. Губы его шевелились, но я не слышал ни слова. Вдруг я вздрогнул, тряхнул головой, отгоняя видение. Глянул на часы — прошло сорок минут. Отхлебнул из фляги воды, встал, взял лопату и начал копать. Земля здесь была плотной, утоптанной годами.
          Я копал молча, без лишних мыслей, ритмично вгрызаясь в грунт. Через час лопата с глухим стуком упёрлась во что-то. Сердце забилось чаще. Я опустился на колени, разгрёб землю руками. Передо мной показался край почерневших, сбитых из лиственных досок — так я подумал сперва. Сбился, взял чуть в сторону и продолжил, отбрасывая землю из ямы. Яма оказалась неглубокой — сантиметров сорок. Я расширял её, срезал грунт, выбрасывал лопату за лопатой.
          Теперь стало видно отчётливо: это крышка, окованная ржавым железом. на крышке подвала на двух концах сверху и снизу, на заржавевших петлях, висели два тяжёлых замка, покрытых ржавчиной. Дыхание перехватило от волнения. Я вылез из ямы, чтобы перевести дух, и сделал несколько глотков из фляги. Затем опустился на колени, вытирая пот со лба, заливавший глаза. Соль жгла — я плеснул воды на ладонь, умыл лицо и промыл глаза. Отдохнув с четверть часа, я решил вскрыть крышку, но для этого нужно было сбить замки. Взял лом: им оказалось проще, киркой не хватало размаха — пришлось бы расширять яму. Со всего плеча я обрушил лом на ближний замок, целясь в стык. Металл взвизгнул, но не поддался.
          Ударил снова — замок хрустнул, выронил дужку и отлетел в сторону. Со вторым пришлось повозиться дольше: ржавчина вцепилась в него мёртво, будто сварилась с крышкой. Бил раз за разом — на пятом ударе пошла трещина, на десятом замок наконец сдался. Я отбросил лом в сторону, тяжело дыша, перевёл дух и снова взялся за работу. Упёрся ломом в край крышки, нажал — она не шелохнулась. Пришлось подцепить её с угла, всадить плоский край в щель и налечь всем телом. Крышка поддалась с глухим, протяжным скрипом — словно сама земля отпускала то, что прятала долгие годы. К удивлению, в лицо ударил прохладный сухой воздух, смешанный с запахом ароматных трав и ещё чего-то неведомого. Вниз, в подвал, уходили каменные ступени.
         Я, не раздумывая, стал спускаться. Когда я оказался внизу и осветил помещение, передо мной оказался коридор: потолок перекрыт лиственным брусом, стены — из красного жжёного кирпича. Коридор вёл, судя по всему, к дому. «Ага, — подумал я про себя, — подвал значит потайной и находится всё-таки под особняком. Мудрёно придумано: вход в саду, а подвал — под домом». Я прошёл по проходу метров пятнадцать и упёрся в массивную металлическую дверь с внутренним замком. — Блин, — выругался я, — столько работы проделано, и на тебе — опять тупик. И где же я возьму ключ?
     Я был раздосадован, но не сломлен духом. Стал размышлять: где-то здесь должен быть тайник, а в нём — ключ от двери. Принялся осматривать каждый кирпич.
         От двери пошёл в обратную сторону, ощупывая взглядом каждый камень в стене. Затем проверил левую сторону — тоже пусто. Тогда я поднял глаза к потолку и шаг за шагом, метр за метром, принялся изучать его. Примерно в центре прохода, под самым потолком, я заметил еле видный сквозь паутину крестик. Я смахнул паутину. Напротив крестика зияла небольшая расщелина. Я просунул туда пальцы, пошарил и нащупал что-то металлическое.
          Это был ключ. Тяжело выдохнув, я взял его и направился к двери. Вставил ключ в замочную скважину — и, к моему изумлению, он повернулся раз, потом ещё раз, и ещё раз. Я взялся рукой за кованую дверную ручку, потянул на себя. Дверь, хоть и туго, со скрипом, но поддалась. Я распахнул её до конца. Ух… Вот он — подвал. В горле пересохло, сердце билось в таком частом ритме, что трудно было дышать. Я направил луч фонаря внутрь — и ахнул.
          Это был не подвал, а настоящая пещера Аладдина, или, вернее, самого Джинна. Внутри стояло несколько языческих истуканов. Вдоль стен тянулись стеллажи, уставленные различными предметами: посуда из керамики, серебра и золота. Внизу стояли медные сундуки — они не были заперты. Я открыл один из них. В сундуке лежали серебряные монеты. Я взял одну, поднёс к фонарю: на монете была изображена Екатерина Великая — гривенник 1771 года. Рядом покоились монеты Петра I, рубль 1725 года, золотые червонцы Николая II 1910 года.
          Подвал оказался глубоким — не менее четырёх метров, и обширным — где-то тридцать квадратных метров, не меньше. Я открыл следующий сундук. Он был невелик — примерно полметра в длину и с треть в ширину. Сверху лежала плотная холщовая ткань, потемневшая от времени до черноты. Я протянул руку, откинул её — и ахнул. Под тканью тускло вспыхивали монеты — старые, царские, иные золотые, будто осколки заката, запертого в сундуке. Я зачерпнул горсть, поднёс к свету: червонцы, серебряные рубли, медные копейки с двуглавыми орлами — время не посмело оставить на них свой след. Они были в безупречной сохранности; скользили меж пальцев, как песок, с тихим звоном падая обратно, и казалось, что века лишь гладили их, не касаясь. Я пересыпал из ладони в ладонь — и в этом звоне слышалась забытая жизнь.
           Я полез глубже. Под монетным слоем нащупал свёрток, перетянутый бечёвкой. Достал нож, перерезал бечеву — развернул свиток. Это были документы. Пожелтевшие листы с выцветшими чернилами, исписанные старым, витиеватым почерком — словно паутина букв. На одном я разобрал дату: 1887 год. Купчие, завещания, письма, перетянутые сургучной печатью с фамильным гербом. Я не стал вчитываться — руки дрожали, голова кружилась.
         Отложил бумаги в сторону и продолжил. На самом дне, под слоем ветоши, лежала шкатулка из тёмного дерева, инкрустированная медью. Я попытался открыть её, но она не поддавалась — замочек заклинило намертво, будто хранил тайну, не желая её отпускать. Я сунул её в карман куртки, решив открыть позже, дома. Пора было выбираться на поверхность: вернётся отец, и тогда мы спустимся вместе и всё осмотрим заново, без спешки. Я выбрался наружу, вдохнул свежий воздух — он казался слаще после подземной духоты. Оставалось почти два часа до приезда отца, а я всё сидел на краю ямы, перебирая горсть монет, которые прихватил с собой, чтобы показать ему. Каждая деталь здесь кричала об истории — о жизни, которой я не знал, но которая теперь, с этим кладом, становилась моей. Я захлопнул крышку, закидал яму землёй, притоптал и присыпал травой. Особняк молчаливо стоял за спиной — и впервые мне показалось, что он не давит, а благодарит. Я взял шкатулку, прижал к груди, как младенца, и побрёл к покосившимся воротам, зная: сегодня я вернусь домой не с пустыми руками и не с пустым сердцем.
          Отец приехал раньше, чем я ждал. Его старенький «уазик» заскрипел тормозами у ворот, и я услышал, как он глушит мотор, кряхтя выбираясь из кабины. Он всегда так делал — словно машина была живым существом, требующим уважения. Я вышел из дома и пошёл ему навстречу, сжимая в кармане горсть монет. Отец взглянул на меня и усмехнулся в усы: «Ну что, сын? Раскопки? Нашёл чего?» Я молча высыпал монеты ему на ладонь. Он долго вертел их, и вдруг лицо его стало серьёзным. «Это из подвала, да? Из того, что в саду?» — спросил он тихо. Я кивнул, и мы оба поняли: разговор откладывается. Отец вздохнул, посмотрел на меня, кивнул головой: «Хорошо, сын. Вернёмся к этому позже. Мне нужно отдохнуть после командировки. А вечером, после ужина, соберёмся, и ты мне всё изложишь в точности: как есть, где и что ты обнаружил. Потом мы примем решение». — «Да, конечно», — ответил я отцу. Мы вернулись в дом. Отец принял душ и отправился в свою комнату отдыхать. Сёстры — Агидель, Аделя, Айка и Амельфа — шуршали на кухне и сервировали стол в гостиной. К этому времени вернулась мама с работы, а позже и братья. Когда всё было готово, мы всей дружной семьёй заняли свои места за семейным столом, за трапезой, за ужином. Братья Ведамир и Вацлав наблюдали за мной, за моим настроением. Затем старший брат Ведамир, не выдержав, произнёс: «Я вижу, что у нашего братика Велеса горят глаза. Судя по всему, нарыл что-то при раскопках».
          Я кивнул головой, не скрывая улыбку. Отец прервал Ведамира: «Так! Все дела и разговоры о раскопках — после приёма пищи. А сейчас, когда я ем, я глух и нем». После ужина сёстры убрали стол, вымыли посуду, и мы вновь собрались в гостиной за столом. «Ну, сынок, давай рассказывай о своих находках», — обратился ко мне отец. Мама тихо сидела, не говоря ни слова, просто наблюдала за всеми нами. «Ну давай, давай», — подбадривали меня мои старшие братья Ведамир и Вацлав. Я высыпал горсть царских монет на середину стола — серебряные и золотые — и произнёс: «Это только малая часть. Я взял горсть монет, чтобы показать вам». — «И много таких там монет?» — спросила старшая сестра Агидель. «Да, — ответил я, — много, очень много.
           Из времён Екатерины Великой, Александра I, Петра I, Николая II. Может, ещё какие есть. Я посмотрел только визуально. Нужно всё поднять наверх. В подвале очень темно, при фонарике не рассмотреть, как следует. Там ещё есть документы, векселя и купчие». Я рассказал ещё про два схрона, где так же обнаружил сундук с драгоценностями, в том числе и церковные: из золота лампадки, кресты и свечи, а также оружие и боеприпасы к ним со времён Отечественной войны 1812 года, ружья и ружья Гражданской войны выпуска 1891 года. Затем я достал медную шкатулку и поставил её на стол. Шкатулка закрыта — я не знаю, что в ней, её нужно открыть.
           Вацлав воскликнул: «Так давайте откроем её немедленно и посмотрим, что там хранит в себе эта шкатулка!» — и шмыгнул в кладовку за инструментом. Вацлав вернулся быстро с отвёрткой в руках и стал аккуратно её открывать. Когда он всё-таки открыл шкатулку, внутри мы обнаружили…… мы обнаружили несколько пожелтевших конвертов, перевязанных белой шёлковой лентой, и поверх них — небольшую кожаную книжицу в потёртом переплёте. Вацлав бережно вынул из шкатулки книжицу положил её на стол, и мы склонились над ней, как над древним алтарём. Старший брат Ведамир протянул руку и взял книжицу.
          Он открыл её — страницы были исписаны мелким, но чётким почерком, буквы выведены чернилами, что местами выцвели до бледно-коричневого цвета. «Это чей-то дневник, — тихо произнёс он, перелистывая страницы. — Датирован 1815 годом… и последняя запись — 1916-й». Отец взял книжицу из рук Ведамира. Он долго молчал, разглядывая обложку, затем открыл первую страницу, прочитал несколько строк и, не глядя на нас, сказал: «Это дневник прадеда вашей мамы, вашего прапрадеда — Бронислава Велизаровича голос отца дрогнул, но он справился с волнением и аккуратно положил дневник на стол. Тогда моя мама, Горислава, до этого сидевшая в тени, подалась вперёд и протянула руку к свиткам. Она развязала ленты пальцами, и я заметил, что ленту эту постелила на стол, словно к драгоценной реликвии.
            Первый свиток она вскрыла ножницами, которые подала ей Агидель, и развернула плотный лист с гербовой печатью и каллиграфической вязью букв. «Вот это… купчая на землю, — прошептала мама. — На нашу усадьбу и на триста десятин леса за речкой. Датирована 1788 годом. С подписью наместника и именем Андоима Велизаровича, старшего брата, Бронислава Велизаровича». Сёстры переглянулись, а младшие даже ахнули. Амельфа, самая юная из сестёр, прижала руки к груди и сказала: «Значит, не зря наш дом так крепко стоит. Он с тех самых пор наш». Я снова взглянул на шкатулку — на дне её, после того как вынули дневник и свитки, остался ещё один предмет: сложенный вчетверо картуш из плотной бумаги, и сквозь него проступали пятна воска и очертания печати. Ведамир ловко подцепил картуш пальцами и развернул его.
          Мы все затаили дыхание: это была старая карта, нарисованная от руки, с указанием оврагов, речек, старого тракта и помеченная крестиками в трёх местах. «Похоже на план тайников, — произнёс Вацлав, поправляя очки, которые он надел на кончик носа. — Смотрите: вот наш подвал, где Велес нашёл монеты, вот отмечен оружейный схрон, а вот здесь — крестик в часовне на кладбище, что за полем». Отец внимательно изучил карту, используя лупу, потому что глаза его уже не те, что в молодости. Он повернулся ко мне, и в его взгляде я прочёл смесь гордости и тревоги. «Велес, ты сделал дело, которое я откладывал всю жизнь. Я знал, что у нас есть родовые тайны, тайны предков вашей матери, но боялся их тревожить. Пришло время — и ты стал тем, кто откроет эту страницу нашей истории. Теперь нам предстоит решить, что с этим всем делать: передать в музей, чтобы сохранить для будущих поколений, или оставить в семье как память. Но прежде, чем решать, мы должны осмотреть всё, что ты нашёл, и свериться с этой картой».
        Мама убрала свитки и дневник обратно в шкатулку и плотно закрыла крышку. Сестры Агидель и Аделя начали собирать чашки со стола после чаепития, а братья завели разговор о том, как лучше всего организовать подъём находок, чтобы не повредить ничего ценного.
       Я молча смотрел на карту, на обведённые карандашом крестики, и чувствовал, что лето нашей семьи только начинается. Впереди были прохладные вечера на веранде, где мы будем разбирать пожелтевшие письма, читать дневник прадеда нашей мамы и находить ответы на вопросы, которые до этого дня казались мне лишь туманными отголосками прошлого. Отец положил руку мне на плечо, сжал его и едва слышно произнёс: «Ты вырос, сын. И я горжусь тобой».
         На следующее утро, едва позавтракав, мама ушла на работу. За нею следом отправились и старшие братья — Ведамир с Вацлавом. Сёстры дружно прибрали со стола: младшие, Айка и Амельфа, остались на кухне мыть посуду, а мы — я, отец и сёстры Агидель с Аделией — собрались в гостиной, чтобы обсудить всё, что касалось тайников и семейных ценностей, обнаруженных мною при раскопках. Отец ждал машину: в районе намечалось совещание, да ему ещё нужно было отчитаться за командировку. Но время ещё оставалось.
          Я предложил не вскрывать тайники и не спускаться в подвалы самим — лучше сразу сообщить о находках начальнику РОВД, известить директора областного музея и пригласить сотрудников для принятия участие в подъёме предметов из подвалов. Быть может, дореволюционные вещи и старинные монеты их заинтересуют. Все предметы — серебряные и золотые. При подъёме их надлежало сфотографировать и пронумеровать; оружие Отечественной войны 1812 года и Первой мировой войны трёхлинейки 1891 года — пересчитать; все монеты: серебряные, золотые и медные — тоже учесть. Ценности предстояло оценить — за клад полагалась выплата в двадцать пять процентов. Но раз все вещи принадлежат нашей семье, то и все сто процентов по праву наши — это уже не клад, а наследство. А то, что представляет историческую ценность для государства, уже принадлежит стране. Отец согласился.
          Он сказал: «Хорошо, сын, так и сделаем. В районе сообщу начальнику милиции РОВД — пусть пришлёт людей для подъёма ценностей. И Ведамира с Вацлавом привлечём: думаю, их бригадир отпустит ради такого дела. Пусть и они примут участие в этом грандиозном событии.
          А из райцентра я позвоню в областной музей — уверен, дореволюционные вещи их заинтересуют. Не помешает музею пополниться новыми артефактами». Я подошёл к окну и вгляделся во двор, где сквозь кроны старых лип уже пробивались первые лучи солнца, золотя росу на траве. Мысль о том, что под особняком и ветхими хозяйственными постройками, разрушенными временем, десятилетиями покоились следы минувшего, казалась почти нереальной, словно выхваченной из старинного романа. Агидель, сидевшая на диване с чашкой остывшего чая, тихо спросила, не боится ли кто-то, что ценности окажутся заурядными или утратят свою значимость при огласке, а государственные органы и музей не проявят к ним интереса.
          Отец покачал головой и ответил, что даже если так, сама история их обнаружения уже стоит того, чтобы поведать о ней специалистам. Аделия добавила, что в прошлом году в соседнем районе колхозник нашёл клад серебряных рублей времён Екатерины — музей выплатил ему приличную сумму, но главное, находку выставили в экспозиции, и теперь туда съезжаются туристы. Эти слова укрепили моё намерение действовать открыто и законно. Отец взглянул на часы и сказал, что машина будет через полчаса, но он успеет сделать несколько звонков.
          Он попросил меня составить примерный список того, что мы уже знаем: сколько ящиков, какие монеты преобладают, есть ли среди оружия целые экземпляры или только фрагменты. «Нет, — ответил я, — оружие всё в отличном состоянии. Музейщики и оружейники будут рады его приобрести, да и киностудии для исторических фильмов». Я достал блокнот, который вёл с самых первых раскопок, и начал перечислять. В подвалах, по моим подсчётам, хранились десятки предметов, среди которых два сабельных клинка с рукоятями, потускневшими от времени, несколько медальонов с портретами неведомых мне людей, стопки серебряных тарелок с вензелями и, самое главное, — три дубовых сундука с монетами.
           Один из сундуков был окован медными полосами, и я его не открывал, боясь повредить замок. Я сказал отцу: «Подвал под особняком забит до отказа разными ценными предметами, включая даже статуи, выполненные, если я не ошибаюсь, из диорита, базальта или гранита. Я тебе, отец, так скажу: это не подвал, а настоящая пещера Аладдина, полная сокровищ».
          Отец одобрительно кивнул и заметил, что лучше подождать профессионалов. Агидель предложила позвонить старому учителю истории из райцентра, который много лет занимался краеведением. Она вспомнила, что он часто жаловался на нехватку артефактов для школьного музея. Отец согласился, но попросил не распространять информацию до официального приезда сотрудников РОВД. Мы решили, что сначала нужно обеспечить сохранность находок, а уж потом думать о публичности, чтобы избежать непрошеных гостей и зевак из местных — ведь сарафанное радио работает на опережение.
          Аделия тем временем принесла из кухни рулон бумаги и карандаши. «Зачем это?» — спросил я. «Нужно, чтобы ты зарисовал схему расположения сундуков в подвале». — «К чему это? — ответил я. — Я всё помню, как есть, где что расположено. Мне ведь первому спускаться в эти тайники. К тому же у нас будет хорошее специализированное освещение, так что мы ничего не упустим, подымем всё до последней монетки, всех предметов и документов». За окном послышался сигнал машины. Отец поднялся, поправил пиджак, взял портфель.
         На прощание он ещё раз напомнил, чтобы мы хранили тайну до приезда сотрудников милиции и музейных специалистов. Проводив отца до калитки, я вернулся в гостиную. Сёстры уже начали убирать со стола бумаги. Агидель вдруг задумалась на мгновение, а потом вопросила: «Интересно, как так? Почему наш прадед Святогор не поделился этой тайной о тайниках с нашей бабушкой? Ей-то он мог довериться». — «Значит, не мог», — ответила Агидель.
          «А откуда столько оружия в подвале?» — спросила Адель у Агидели. «А мне откуда знать? Возможно, наши предки служили в гусарских полках, воевали, а оружие оставили у себя. Бабушка что-то рассказывала об этом вскользь, но она никогда не говорила о кладах». Если это правда, то находка — не просто семейное наследство, а часть забытой биографии. Я почувствовал, как внутри закипает волнение: впервые за всё это время я осознал, что мы стоим на пороге открытия, которое изменит наше представление о собственном прошлом.
           Отец уехал в райцентр, я обратился к сёстрам: «Молчите, никому ни слова. Хотя я тайники хорошо замаскировал, но кто его знает — налетит народ в особняк, как мухи на мёд. Приедет отец из райцентра, тогда будет ясная картина: когда прибудут милиция и учёные из областного музея, тогда можно будет поднять все ценности наших предков — купцов первой гильдии».
          Я закрыл за собой дверь гостиной, но всё ещё слышал, как за окном затихает шум мотора удаляющей машины. Сестры молчали, каждая думала о своём. Агидель подошла к книжному шкафу, где стоял старый альбом с выцветшими фотографиями, и принялась перелистывать страницы, словно надеясь отыскать там подсказку. Аделия стояла у окна, машинально обводя пальцем узор на подоконнике младшие сёстры Амельфа и Айка пошли к подружкам.
          Тишина затянулась, и я решил её нарушить: Я всё же схожу к особняку и проверю входы в подвалы, которые я замаскировал». Агидель подняла голову и посмотрела на меня с лёгкой тревогой: «Ты уверен, может не нужно ходить к особняку чтобы не привлекать внимания местных? Может уже дождаться отца и специалистов?»
— «Я так часто наведывался к нашему особняку мне известна каждая тропинка я пройду к нему не заметно окольными путями, — ответил я, — я знаю эти стены как свои пять пальцев. К тому же, если кто-то из местных случайно забредёт в развалины, лучше, чтобы тайник был незаметен я для убедительности проверю ещё раз». Я взял фонарь на всякий случай и направился к хозяйственным постройками в задний двор я прошёл через ворота и огородами направился к нашему заброшенному купеческому особняку. Солнце уже поднялось выше, роса на траве почти высохла, и воздух наполнился запахом нагретой земли и старой листвы.
          Обогнув особняк, я подошёл к тому месту, где под слоем битого кирпича и мха скрывался лаз. Всё выглядело так, как я оставил: груда камней, присыпанная землёй и ветками, не вызывала подозрений. Я присел на корточки, провёл рукой по холодной поверхности одного из валунов и почувствовал, как под пальцами дрожит едва уловимая вибрация — то ли от проходящего неподалёку поезда, то ли от внутреннего напряжения, которое не отпускало меня с самого утра.
           Я поправил несколько камней, чтобы они плотнее прилегали друг к другу, я проверил все тайники всё было так как я их замаскировал я убедился, что здесь никого постороннего не было следов не наблюдалось тогда я вернулся домой. В гостиной меня уже ждали: Аделия разложила на столе чистый лист бумаги и приготовила карандаши, Агидель спросила ну как там всё нормально да ответил я всё нормально посторонних следов возле особняка нет тогда Агидель разложила на столе старую карту уезда, которую отыскала в отцовском кабинете.
«Посмотри, — сказала она, — здесь отмечены старые дороги и соседние усадьбы.
          Я вздохнул глубоко и сказал Агидели я ни знаю что это за карта но поверь мне там в низу среди прочих предметов имеются разные документы когда мы их все подымим и изучим пред нами откроется вся картина наших предков наши прадед Святогор и прапрадед Бронислав вели дневники а так же вели переписку с кем-то из округи там наверняка сохранились записи и письма главное чтобы не выцвели за это время чернила что бы хоть что то можно было прочесть».
          Я подошёл ближе, вглядываясь в пожелтевшие линии и точки. Названия некоторых деревень стёрлись, но контуры речки, протекавшей неподалёку, были отчётливо видны. «Если рукописьменность сохранилась, — задумчиво проговорил я, — мы узнаем, кто из предков служил в армии и откуда взялось оружие. Но бабушка никогда не упоминала о таких документах.
            Они лежат до сих пор в том же подвале, в сундуке с медными полосами». Агидель кивнула, но в её глазах я заметил сомнение: «А если их нет? Мы строим догадки на пустом месте». — «Тогда придётся восстанавливать историю по найденным предметам, — ответил я, — но сначала нужно всё поднять на поверхность и описать». Всё подымем обратимся в областной архив и музей наверняка у них есть документы и информация ну хотя бы с девятнадцатого века.
          Наступил полдень. Солнце стояло в зените, и в комнате стало душно. Я распахнул окно, и внутрь ворвался свежий ветерок, принёсший запах цветущего жасмина. Аделия предложила перекусить, но у меня кусок не лез в горло — мыслями я всё ещё был в подвале, среди сундуков и холодного металла. Я сел за стол, взял карандаш и начал набрасывать схему расположения находок, как просила сестра. Рука двигалась почти автоматически: прямоугольники, кружочки, стрелки… В голове одна за другой всплывали картины: вот медный сундук, вот россыпь монет, вот сабельный клинок с тёмной рукоятью. Я закончил рисунок и отодвинул лист в сторону.
          «Вот, — сказал я, — примерно так. Если приедут специалисты, я смогу показать им каждую вещь, не спускаясь дважды». Агидель взяла лист, внимательно изучила и одобрительно кивнула: «Хорошо. Теперь остаётся ждать». Мы все трое посмотрели на часы. До вечера оставалось ещё несколько часов, и каждый из нас понимал: это ожидание станет самым долгим в нашей жизни.
Время тянулось медленно, словно кто-то нарочно растягивал его, как тягучую смолу.
         Я взял с полки книгу, но буквы расплывались перед глазами, и через пару минут я отложил её в сторону — бессмысленно. Аделия то и дело подходила к окну, всматриваясь в даль, будто ожидала, что из марева проступит чей-то силуэт. Агидель сидела в кресле, сжимая в руках старую фотографию прабабушки — женщины с суровым, точно высеченным из камня лицом и прямым, немигающим взглядом. «Интересно, — сказала она вдруг, голос её дрогнул, — знала ли она о том, что хранится в подвале? Или это был секрет, который ушёл вместе с ней?»
          Я пожал плечами, не зная, что ответить. Каждая находка ставила перед нами новые вопросы, и я чувствовал, как прошлое смыкается вокруг нас кольцом, из которого нет выхода. В какой-то момент я решил, что просто сидеть и ждать невыносимо. Я поднялся и сказал, что пойду во двор, проверю сарай — может, там сохранились какие-нибудь инструменты или ящики, которые пригодятся для упаковки находок. Сёстры переглянулись. Старшая, Агидель, остановила меня строгим голосом: «Да успокойся ты, неугомонный! После исследования твоих находок сотрудники и специалисты сами примут решение о ящиках и их габаритах, и приготовят их.
          Да и не всё будут увозить — большую часть увезут в хранилище банка, специалисты оценят находки и примут решение, что ценно для государства, а что так себе. Некоторые вещи, скорее всего, нам придётся разместить у себя как семейную реликвию. Так что сидим и ждём отца». На улице было жарко: воздух дрожал над нагретой плиткой дорожки, и кузнечики стрекотали в высокой траве, разрывая тишину. Я открыл дверь сарая, и оттуда пахнуло сухим деревом и пылью — запахом забвения. Внутри стояли старые грабли, лопата с погнутой ручкой и несколько ржавых вёдер. В углу лежал свёрнутый брезент — плотный, ещё крепкий. Я осмотрелся: ничего подходящего в сарае не было, чтобы можно было упаковать реликвии. Я вернулся в дом ни с чем и молча присел на диван. Агидель посмотрела на меня: «Ну что, нашёл что-нибудь подходящее?» — «Да нет, там ничего», — ответил я. Аделия обратилась ко мне:
            «Может, позвонить в райком и пригласить папу, ускорить возвращение?» Но Агидель возразила: «Он сам сказал, что вернётся к вечеру. Не будем дёргать его по пустякам, у него там совещание и отчёты». Я поддержал Агидель: «Звонить сейчас бессмысленно — он уже в дороге или на встрече». Аделия вздохнула и отошла к столу, где всё ещё лежала моя схема, и стала рассматривать её, будто что-то в ней понимала. К трём часам дня жара стала спадать, и в комнату потянуло прохладой из сада. Агидель посмотрела на часы: «Так, три часа. Нужно готовить ужин к вечеру: придёт мама с работы и братья Ведамир, и Вацлав. Там, глядишь, и отец подъедет».
         А потом огляделась: «А где эти наши вертихвостки малые, Айка и Амельфа? Что-то они загулялись». Я сказал Агидели: «Ладно, вы с Аделей готовьте ужин, а я пойду разыщу Айку и Амельфу». Я вышел на крыльцо и прислушался. Где-то в глубине сада слышались приглушённые голоса и смех — видимо, девчонки играли в своём любимом уголке у старой яблони.
        Я направился туда, раздвигая ветки сирени, которые уже начали сохнуть от июльского зноя. Айка и Амельфа сидели на траве, разложив перед собой какие-то пёстрые лоскутки и старые пуговицы. Увидев меня, младшая, Амельфа, вскочила и подбежала, показывая мне найденную в кустах заколку — ржавую, с выцветшим цветком. «Смотри, это, наверное, ещё бабушкино!» — воскликнула она. Я потрепал её по голове и сказал, что пора возвращаться, что сестры уже начали готовить ужин и без них не начнут. Девчонки нехотя собрали свои сокровища и побежали к дому, а я задержался на минуту, оглядывая сад.
          В тени деревьев воздух казался гуще, и мне вдруг почудилось, что за каждым поворотом тропинки может таиться что-то, о чём молчат даже стены этого дома. Когда я вошёл в кухню, Агидель уже хлопотала у плиты: на сковороде шкворчала картошка с луком, а Аделия нарезала помидоры и огурцы, собранные с огорода. Айка и Амельфа тут же пристроились к столу, потянувшись к хлебу, но Агидель шлёпнула их по рукам: «Руки мыть сначала!» Они фыркнули и убежали в ванную, поднимая возню и брызги. Я взялся нарезать зелень, стараясь не думать о том, что нас ждёт вечером. Агидель взглянула на меня и негромко сказала:
           «Ты как-то странно молчишь. Не переживай, всё будет нормально. Отец знает, что делает». Я кивнул, но в груди всё равно оставался холодок — слишком много тайн обрушилось на нас за последние дни. К пяти часам стол был накрыт, и в доме запахло горячей едой и свежим хлебом. Аделия достала соленья из погреба — хрустящие огурцы и квашеную капусту, которые мама закатывала ещё весной. Вскоре послышались шаги на крыльце, и в дом вошли братья — Ведамир, высокий и широкоплечий, с въевшейся в руки мазутной грязью после работы в мастерской, и Вацлав, худощавый и задумчивый, с книгой под мышкой.
          Они поздоровались молча и тут же уселись за стол, не дожидаясь приглашения. «Где мама?» — спросила Агидель. «Задерживается на полчаса, сказала не ждать», — ответил Ведамир, принимаясь за картошку. Я смотрел на братьев и снова думал о том, что они ещё не знают о находках в подвале — мы решили рассказать всем только вечером, когда соберётся отец.
Вскоре к дому подъехала машина. За окном послышались голоса — это отец вернулся из райцентра. Он заехал на работу к маме что бы забрать ее, и они приехали вместе. Отец поблагодарил водителя, и они направились в дом. Агидель выскочила в прихожую встречать родителей. Она звонко защебетала:
— Папа, мама! Вы как раз вовремя! Ужин ещё горячий, пойдёмте к столу!
Родители присоединились к нам, заняли свои места. Ужин затягивался. Мне не терпелось расспросить отца о дальнейших планах по поднятию на поверхность семейных ценностей из подвалов, доставшихся нашей семье по маминой линии — от её деда Святогора и прадеда Бронислава, богатых купцов первой гильдии. Отец заметил моё ёрзанье и нетерпение. Он строго посмотрел на меня, но промолчал. В нашей семье не принято было обсуждать дела за ужином. Как говорится: «Когда я ем, я глух и нем». Эту поговорку отец повторял каждый раз, когда мы садились за стол. Мой отец раньше служил в госбезопасности, и его офицерская выправка и строгость всегда были при нём.
Закончив ужин, отец взглянул на часы. Стрелки показывали половину восьмого вечера.
— Да, ужин у нас сегодня немного затянулся. Ну, ничего, — он посмотрел на девчонок, негромко хлопнул в ладоши. — Так, девочки, убираем стол. За чаем обсудим завтрашний день. А то я смотрю, нашему дорогому Велесу неймётся. Он прямо горит желанием поднять из тайников свои находки.
Старшие братья посмотрели на меня, но промолчали. Старшие сёстры, Агидель и Аделя, убирая посуду со стола, поддержали меня:
— Ну а как вы хотели? Парень ведь старался!
Тут вмешалась и мама:
— Да, конечно, старался. На его плечи легли все тяготы поиска. К нему пришёл Бронислав и сообщил о кладе. А если бы ему было всё равно или он проигнорировал этот сон, так бы эти артефакты и покоились в подвалах, пока они не обвалились. И мы бы о них так ничего и не узнали. Или кто-то другой нашёл бы этот клад. А судя по разговору Велеса, там действительно немалые богатства. И я ещё хочу добавить: это не клад, а наше наследство, которое принадлежит нам и только нам. Поэтому мы на своё усмотрение можем оставить всё себе и не отдавать государству, либо сдать за вознаграждение, за исключением церковных вещей, керамической посуды, статуй, серебряных и золотых вещей — если все эти предметы имеют историческую ценность для РСФСР.
Пока мы вели беседу, девчонки убрали со стола и подали горячий чай. Отец взял слово:
— Ну, так вот, слушайте, — обратился он к Ведамиру и Вацлаву. — У вас, сыны мои, завтра выходной. Я с вашим бригадиром всё уладил, он вас отпускает на весь день, так что прогула не будет примите прямое участие в поднятии артефактов из тайников братья пожали плечами ну ладно произнёс Ведамир. Я посмотрел на них и подумал, что они до сих пор ещё не осознали, что я нашёл и какую ценность имеют мои находки.
        Отец продолжал я сообщил в районе начальнику РОВД о находке. Его больше всего заинтересовало оружие и боеприпасы к нему, особенно трёхлинейки 1891 года, чтобы, не дай бог, ими не могли воспользоваться браконьеры или преступники. Хотя это одно и то же. Так что завтра к десяти утра к нам приедет наряд милиции из района, ещё пять человек прибудет из города, а также приедут специалисты из областного архива и музея. Они на месте предварительно оценят находки. Всё будет задокументировано вывезено в банк, пересчитано, снято на видео и фотоплёнку. Так что всем отдыхать. Утро вечера мудренее.
Отец замолчал и отхлебнул чай из стакана в подстаканнике, оглядывая нас поверх очков. В комнате повисла густая тишина, нарушаемая лишь тиканьем настенных часов да звяканьем ложечек о фаянс. Ведамир и Вацлав переглянулись, но вида не подали — они привыкли к отцовской манере командовать и не терпеть возражений. Агидель, однако, не выдержала и, налив себе чаю, тихо спросила:
— А что, если там действительно золотые иконы или старинные монеты, которые дед Святогор прятал ещё до революции? Нам их тоже отдавать?
Отец поставил стакан на блюдце и строго посмотрел на дочь.
— Дочка, ты меня знаешь. Я всю жизнь отдал служению закону. Но я же не дурак. Если это наше законное наследство, перешедшее по маминой линии, и, если мы сможем доказать, что Бронислав и Святогор были честными купцами, а не грабителями, — значит, всё останется в семье. Однако оружие и боеприпасы, даже если они музейные, придётся сдать. Закон есть закон, и я не намерен рисковать свободой ни своей, ни вашей.
Мама, сидевшая рядом, положила ладонь на руку отца:
— Я завтра с утра позвоню в архив в Уфу и Тверь на сколько я помню по рассказам моей бабушки они там часто вели торговлю там наверняка знают историю рода. Если наш прадед покупал эти вещи честно, у него сохранились накладные или записи в торговых книгах — нам это поможет.
— Верно, — кивнул отец. — А ты, Велес, — обратился он ко мне, — с утра будешь приёмной комиссии показывать, какие ходы ведут к схронам. Ты там внизу лазал, знаешь, что к чему. Только смотри, без самодеятельности. Все ценности пусть сами берут.
На том разговор и закончился. Мы допили чай, и отец первым поднялся из-за стола, бросив на прощание:
— Всем спать. Завтра день трудный. Никаких ночных посиделок.
Мы разошлись по комнатам, но я долго не мог уснуть. За окном догорал закат, и в багровых лучах мне мерещились очертания подвальных арок с тяжёлыми сундуками. Я знал: завтра решится судьба нашего семейного наследия, и от того, как мы себя поведём, будет зависеть, останется ли оно в наших руках навсегда или уйдёт в государственные фонды.
     В назначенный день к родительскому дому один за другим подъезжали автомобили: прибыли специалисты областного музея, преподаватель исторического факультета с учёной степенью, сотрудники милиции во главе с начальником РОВД, а также группа курсантов из Нижнетагильской специальной средней школы милиции. Когда все собрались, не мешкая, направились к нашему родовому особняку. Во дворе курсанты расчистили площадку от травы и оцепили весь периметр, чтобы не допустить посторонних.
         Я указал места схронов, где покоились семейные ценности наших предков. Ящики бережно поднимали на поверхность и складывали на ровную, очищенную площадку возле колодца. Сотрудники областного музея нумеровали каждый ящик и фотографировали. Отец и мать стояли во дворе, наблюдая за происходящим. Мать была спокойна, лицо её не выдавало ни тени удивления. Отец взглянул на неё и спросил: «И что ты думаешь обо всём этом?» Мама, не глядя на отца, молча пожала плечами. Затем мы перешли к главному схрону в саду — к входу в подвал, который вёл под усадьбу. Вместе с сотрудниками спустились мои старшие братья, Ведамир и Вацлав: они участвовали в подъёме всех ценностей на поверхность.
        Вещей во дворе становилось всё больше. В подвал провели освещение от электрогенератора — каждая мелочь была видна как на ладони. Сотрудники милиции работали неспешно и аккуратно вместе с моими братьями. Я тоже хотел спуститься, но начальник милиции, подполковник РОВД, остановил меня, взял за плечо и сказал: «Ты куда, Велес? Тебе не нужно в подвал, там достаточно людей, тем более там твои старшие братья — они ничего не пропустят, всё поднимут наверх как есть. К тому же ты уже сделал свою работу.
        Да и кстати, нам ещё предстоит с тобой разговор: когда закончим, ты изложишь на бумаге подробно, как узнал об этих тайниках и как тебе удалось найти всё это». Я не стал упираться, лишь усмехнулся и добавил: «Ну, скажем так, не клад, товарищ подполковник, а наследство». — «А, ну да, — ответил подполковник. — Конечно, это же ваш особняк, и всё, что на территории, принадлежит вашей семье». И добавил: «Но ты, Велес, и твои родители должны знать: мы обязаны провести расследование по поводу всех этих исторических ценностей, церковных вещей, оружия и царских монет». Я поморщился и глубоко вздохнул: «Ну, если вы обязаны — то конечно. А долго будет длиться это расследование?» Начальник милиции ответил: «Это будет зависеть от сохранившейся информации. Историки займутся своей линией, а мы — своей: обратимся в архивы МВД. Если криминала нет, и ваши предки-купцы нажили всё это богатство честной торговлей, мы вернём вам всё до копейки». Курсанты молча поглядывали на нас с подполковником.
        Они стояли цепью, передавая друг другу предметы, а тяжёлые ящики переносили парами. К особняку стали подходить местные жители — зевак становилось всё больше, и курсантам специальной школы милиции то и дело приходилось отваживать любопытных граждан подальше от особняка. Когда все ящики и предметы были подняты и сложены во дворе, подогнали к покосившемся от времени воротам тентованный бортовой грузовик КАМАЗ. Мама обратилась к начальнику РОВД, подполковнику Ростиславу Родионовичу:
— Позвольте мне взглянуть на содержимое ящиков, прежде чем вы начнёте их грузить. А ваши мальчики пусть пока отдохнут, вы их совсем загоняли. Пусть попьют водички из колодца.
— Конечно, Горислава Святозаровна, — ответил подполковник.
— Вы имеете полное право.
Сотрудники музея стали открывать ящики один за другим. Отец и мать с любопытством рассматривали содержимое, к ним присоединились мои братья
— Ведамир и Вацлав, а затем подошли и сёстры — Агидель и Аделя. В ящиках лежали серебряные, медные и золотые монеты разных эпох, золотые подсвечники, кубки и прочие драгоценности. Когда открыли очередной ящик, из него пахнуло уксусом. Все отпрянули. Агидель прикрыла ладонью нос и рот:
— Фу! — воскликнула она. — Что это?
В плотно закрытом ящике оказалась серебряная столовая посуда. Сотрудники музея успокоили её:
— Не беспокойтесь, это уксус. Судя по всему, ваши предки убрали серебро на долгое хранение и, чтобы оно не окислилось, протёрли его уксусом.
Ящик снова закрыли. Дошла очередь до сундука, обитого медным листом. Когда его открыли, внутри оказались бумаги, свитки, перевязанные бечёвкой, векселя, письма, фотографии. Я не выдержал и обратился к начальнику РОВД:
— Товарищ подполковник, а этот сундук вы не могли бы оставить нам? Там ведь, кроме бумаг и фотографий, ничего нет.
Подполковник возразил:
— Нет, дорогой Велес. Как раз это нам и пригодится. Мы изучим досконально каждый документ, а потом вернём вам. А сейчас всё как есть отправляем в РОВД.
Затем подполковник обернулся к сотрудникам милиции и курсантам:
— Ну всё, давайте за работу. Грузимся!
Двое курсантов шмыгнули в кузов КАМАЗа, а остальные встали живой цепью и принялись передавать ящики и предметы. Когда всё было погружено, начальник РОВД обратился к моим родителям:
— Не беспокойтесь, мы всё проверим и вернём вам как законным владельцам все ценности ваших предков.
Он передал отцу второй экземпляр списка, в котором были записаны и пронумерованы все предметы и ящики. Курсанты погрузились в автобус, сотрудники милиции — в отдельный служебный автобус, а начальник РОВД сел в служебный УАЗ с водителем. Подполковник назначил мне встречу в РОВД:
— Я жду тебя, Велес. Лично пообщаемся по поводу всего этого.
— Хорошо, товарищ подполковник. Я буду точно в назначенное время.
Мы попрощались. Машины уезжали одна за другой: первыми — сотрудники милиции, за ними — грузовик, доверху загруженный нашими семейными ценностями, а следом за грузовиком — курсанты. Собравшийся народ всё ещё стоял, переговариваясь и судача, словно пчёлы в улье. Отец обратился к ним:
— Граждане, давайте расходитесь. Нечего тут делать.
И они послушно стали расходиться по своим домам. Когда последняя машина скрылась за поворотом, во дворе усадьбы воцарилась звонкая, непривычная тишина. Мама медленно прошлась по опустевшему месту, где ещё полчаса назад громоздились ящики, и остановилась возле колодца. Отец подошёл к ней, бережно положил руку на плечо. Я видел, как он что-то тихо говорит ей, но слова растворились в вечернем воздухе. Ведамир и Вацлав уже ушли домой, а сёстры стояли у старых покосившихся ворот, провожая взглядом исчезнувшие машины. Агидель обернулась ко мне:
— Велес, ты правда пойдёшь к этому подполковнику? — в голосе её дрожала тревога.
— Да, он сам назначил встречу. Думаю, хочет расспросить о том, как мы нашли тайники, — ответил я. — Не волнуйся, всё будет хорошо.
Отец обернулся и добавил:
— Ростислав Родионович — человек слова. Он обещал вернуть всё, что по закону принадлежит нашей семье. Я ему верю.
Он приобнял маму и обратился к нам:
— Ну всё, дети, пойдёмте домой. Детали обсудим в доме. Если у кого возникнут вопросы — спросите.
Я ответил отцу:
— Ну да, похоже, у Водомера и Вацлава вопросов нет. Так быстро ушли, даже след простыл.
— Ну да ладно, — ответил отец. — Не будем судить их строго. К тому же они приняли непосредственное участие в подъёме ящиков и разных предметов из подвала.
Я пожал плечами:
— Ну да, конечно.
И направился к воротам на выход со двора усадьбы. Агидель и Аделя пошли за мной следом, а за нами — родители. Мы зашли в дом. Внутри царил тот особый полумрак, который бывает только в старых деревенских избах после жаркого дня. Мама принялась накрывать на стол, хотя никому не хотелось есть. Все переживали увиденное: монеты, драгоценности, старинные бумаги — это было не просто богатство, а часть нашей истории, которую мы только начинали узнавать. Братья молча сидели за столом, сёстры пристроились у окна. Я подошёл к книжному шкафу, где стояли старые отцовские книги, и взял одну — сборник былин. Мне казалось, что всё происходящее похоже на древнее сказание: тайный ход, сундуки с сокровищами, подполковник, говорящий с уважением, и родовая усадьба, которая вдруг заговорила голосами предков. На следующий день я поднялся рано утром и стал собираться ехать в райцентр на встречу с начальником РОВД.
        Ровно в девять утра уходил первый автобус, поэтому я торопился, боялся опоздать: следующий рейс был только в двенадцать часов дня. Я уже было направился к выходу из дома, но отец остановил меня у порога:
— Сынок, не забудь, что ты — наследник своего рода. Держись с достоинством, но без гордыни. Подполковник тебя уважает, но не позволяй этому вскружить тебе голову. Ты ещё молод.
— Я запомню, отец, — ответил я и вышел на крыльцо. Солнце уже поднялось, тени от деревьев стали длинными. Я шёл по улице к центру посёлка, и в голове вертелись вопросы, на которые я надеялся получить ответы. Что именно ищет милиция в тех бумагах? Почему подполковник так настойчиво хотел лично поговорить со мной? И, главное, что за тайну скрывал наш род на протяжении десятилетий, если потребовалось прятать сокровища в подземелье?
        Я чувствовал, что сегодняшний день — только начало долгих вопросов и ответов. Но отступать было не в моих правилах. Девятый час утра. Солнце уже взошло багровым шаром, но на востоке ещё клубилась лёгкая дымка. Мне отрадно подумалось о том, как пройдёт встреча с подполковником милиции и как бы при беседе не упустить самые важные детали о моих находках. Но самое главное — как я буду ему объяснять, что узнал о схронах, где было припрятано наше семейное наследство в родовой усадьбе? О том, что мне было видение — то ли сон, в котором пришёл мой прапрадед Бронислав и поведал о схронах. Боюсь, он не поверит и засмеёт меня. Но другой легенды у меня нет, да и то, что со мной произошло, — чистая правда.
         Кровь быстрее побежала по жилам от волнения и предчувствия. Хотя утреннее солнце уже было в зените, всё ещё царила утренняя прохлада. Через десять минут я уже был на автовокзале. У меня ещё было в запасе пятнадцать минут до отъезда. Я купил билет. Ровно в девять подъехал мой автобус. Ожидавшие пассажиры ринулись к нему занимать места — было такое чувство, что на всех не хватит мест. В автобусе казалось, что все эти люди ринулись за колбасой. Я подождал, когда пассажиры займут свои места, и последним вошёл в салон, занял своё место.
           Затем в автобус зашла контролёр пассажирского транспорта — довольно тучного телосложения, с кучерявой и чёрной как смола причёской. Она с трудом проходила в проходе между креслами. После проверки она пожелала нам счастливого пути. За ней водитель закрыл дверь, и мы отправились в путь. Я принял в кресле удобную позу, облокотился на спинку, закрыл глаза и представлял нашу встречу в РОВД с начальником милиции. Через час я уже был в райцентре. От автовокзала до РОВД было недалеко — минут десять ходьбы. Я подошёл к зданию; возле райотдела стояли служебные автомобили милиции и мотоциклы «Урал» с колясками.
         Я прошёл через ворота во двор и направился ко входу. Внутри я оказался в вестибюле: справа находилось помещение оперативного дежурного, защищённое стеклом и решёткой. По вестибюлю сновали сотрудники милиции с кипами бумаг, что-то обсуждая, а у стен на стульях сидели гражданские посетители — видимо, по приглашению, а может, по вызову или по каким-то личным вопросам.
Я подошёл к окошку дежурного. За столом сидел мордастый капитан с пышными усами, словно у Будённого. Я поздоровался. Капитан спросил сразу, в упор:
— Тебе чего, сынок?
Я слегка улыбнулся, представился и ответил, что у меня встреча с начальником милиции, Ростиславом Родионовичем.
— Да ну? — удивился дежурный. — Интересно, какие у тебя дела с подполковником?
Потом задумался и воскликнул:
— Погоди-ка! А ты не тот паренёк, Велес, который нашёл клад в купеческой усадьбе?
— Он самый, — ответил я. — Только усадьба эта купеческая — моих предков по маминой линии, и нашёл я не клад, а наше семейное наследство.
Капитан глянул на меня, выпучив глаза, и произнёс:
— Скажите, пожалуйста! Это что же, я сейчас разговариваю с барином?
Этот капитан — с выпученными глазами и пышными усами — напоминал мне кота Базилио. Я сначала чуть было не рассмеялся, глядя на него, но кое-как сдержался и ответил строгим голосом:
— Да нет уж, товарищ капитан. Баринов у нас сейчас нет. А разговариваете вы с комсомольцем.
Дежурный успокоился:
— Ну да ладно, комсомолец, присядь пока. Сейчас у начальника милиции совещание. Через десять минут закончится — я доложу ему о тебе. Я примостился на свободное деревянное кресло с откидным сиденьем, как в старом кинотеатре. Время тянулось медленно, я собирался с мыслями. Наконец, минут через десять-пятнадцать, дежурный крикнул через своё окошко:
— Велес, подойди-ка. Я быстро подскочил к дежурному. Тот вручил мне пропуск:
— Поднимешься по лестничному маршу на второй этаж, повернёшь налево, пройдёшь прямо по коридору до конца — и как раз перед тобой будет кабинет начальника.
Я взял пропуск, поблагодарил оперативного дежурного капитана и направился к начальнику милиции. Быстрым шагом я поднялся на второй этаж, повернул налево и увидел стоящего у кабинета начальника РОВД подполковника Ростислава Родионовича. Он встретил меня и любезно пригласил в кабинет. Предложил мне присесть на кожаный диван, а сам сел на стул напротив меня.
— Ну давай, Велес, расскажи мне поподробнее: как ты узнал о схронах и как обнаружил их?
Я стал рассказывать подполковнику все подробности о том, что мне было видение: ко мне приходил старик, который назвался моим предком, прапрадедом Брониславом, и указал мне все схроны. Я стал искать их, но не сразу удалось найти входы в эти подвалы — пришлось повозиться. Я даже думал, что это всего лишь сон, мало ли что могло привидеться, и хотел бросить эту затею. Но мне улыбнулась удача: сначала я нашёл первый схрон, где находилось дореволюционное оружие 1891 года и ружья со времён Отечественной войны 1812 года, ну и кое-какие монеты. Затем, в развалинах хозяйственных построек, я обнаружил ещё один схрон.
— А ты делился с кем-нибудь о своих находках? — спросил меня начальник милиции.
— Нет, конечно. Я ходил только на заре, часов в пять утра, и то задами, чтобы меня не видели местные жители. Занимался раскопками только по два-три часа.
— А родители знали об этом?
— Да. Первым узнал мой отец — я с ним поделился о своём видении.
— И что твой отец? — спросил начальник милиции.
— Отец не стал препятствовать и отговаривать от моих планов по раскопкам. Он, скорее всего, не верил, что на территории усадьбы что-то может быть: прошло много десятилетий с тех пор, там даже пытались организовать местный клуб, но потом отказались от этой идеи. Да и местные в то время всё уже перерыли — кто-то даже нашёл пару старых монет.
— А что мама и старшие братья? — спросил подполковник.
— Когда я обнаружил первый схрон, только тогда, вечером после ужина, я поделился находкой со всей семьёй. Но братьев это не интересовало, как и сейчас не интересует — у них свои дела, они все в работе. А мама отнеслась к этому с холодком, хотя, когда я поделился своим видением, она пригласила к нам бабу-веду нью Ачиму. Так вот, эта бабулька провела какой-то ритуал — не знаю какой, то ли духа моего предка вызывала, — и подтвердила наше наследство.
        И потребовала сходить на кладбище, проведать их и отнести обед. Ну а потом… Начальник милиции переспросил меня, будто не расслышал. А после отец уехал в командировку на две недели, и я остался один на один с загадкой. Всё это время я неотступно искал — по рассказу предка, подвал должен был быть в саду. Но где вход? Как его отыскать? Я терялся в догадках. Тогда я решил действовать. Будь что будет. Разбил сад на квадраты и принялся копать.
         Пришлось перерыть весь участок — метр за метром, лопата за лопатой. Уже под самый конец, когда последняя надежда почти угасла, удача улыбнулась мне. На глубине примерно сантиметров тридцать пять — сорок лопата глухо ударилась обо что-то твёрдое. Я расчистил яму — взору открылась крышка, обитая жестью. Вход в подвал. Я расширил яму так, чтобы крышка свободно открывалась, и можно было спуститься внутрь. Крышка была заперта на замок и плотно прилегала к основанию. С большим трудом, хоть замок и был старым, проржавевшим, но всё ещё крепким, мне удалось сбить его. Потом пришлось повозиться, чтобы открыть саму крышку.
         Но жажда узнать тайну, желание попасть в этот подвал пересилили усталость. Наконец, когда мне удалось открыть подвал, я перевёл дух, отдохнул несколько минут, вооружился фонариком и спустился внутрь. И предо мной открылась такая картина, что я едва не лишился дара речи. Но меня переполняла гордость за самого себя — вот так удача! Я тогда подумал о своих братьях, о Ведамире и Вацлаве, которые посмеивались надо мной, не верили ни в какой схрон. Вот теперь-то я им докажу, что не зря перелопатил всю усадьбу. Пусть теперь завидуют. Начальник милиции внимательно выслушал меня, а затем предложил пересесть с дивана к столу.
       Он дал мне несколько чистых листов и авторучку: — Ну а теперь, Велес, изложи всё не спеша на бумаге. Подробно. Я присел на стул за столом и всё как есть, от первого до последнего слова, изложил на бумаге. Начальник РОВД то и дело покидал кабинет, то переговаривался с кем-то по телефону, то давал указания подчинённым. Мне понадобился час, чтобы подробно рассказать о своих находках. Ростислав Родионович взял в руки три листа — именно на трёх листах уместился мой рассказ. Он поблагодарил меня, пожал руку: — Ну пока всё. Можешь ехать домой. Если возникнут вопросы — позвоню.
Я кивнул в знак согласия, вышел из кабинета, спустился на первый этаж, отдал дежурному пропуск, вышел из здания и направился на автовокзал. Мой автобус уже ушёл. Время — первый час дня. В желудке урчало, хотелось есть. Я направился в местное кафе «Спутник».
Я заказал себе чай с лимоном, мороженое и салат. Через несколько минут в кафе вошёл знакомый старик из нашей деревни — мужчина преклонных лет, пенсионер. Он рыбачил в местных прудах, а улов возил на своей старенькой «Волге» ГАЗ-21 в райцентр, сдавал в Рабкооп. Он не сразу узнал меня, присел за мой столик и заказал себе пельмени и кофе. В деревне все звали его Степанычем — другого имени я и не знал, потому обратился к старику так же, как и местные жители:
— Товарищ Степаныч, а вы не едете ли случайно в деревню?
— В какую деревню? — с удивлением спросил Степаныч.
— В нашу. Откуда и вы.
— А ты чей же хлопчик будешь?
— Я сын Бронимира и Гориславы.
— А-а, знаю, знаю, конечно. «А ты сам что тут делаешь?» —спросил Степаныч.
— Да вот приезжал к начальнику РОВД, — ответил я.
— Ага, — удивился Степаныч. — И что же ты натворил такое?
— Да ничего такого, — ответил я. — Так получилось, что я нашёл в старой усадьбе наших предков наследство.
— Клад, наверное? — поправил меня Степаныч.
— Да нет, — ответил я. — Наследство. Потому как усадьба принадлежит нашему роду по маминой линии.
Степаныч сделал задумчивое лицо, а потом произнёс:
— Слышал я про этот случай, да не придал значения. Думал, просто слухи. Тебя Велесом зовут, верно? — спросил Степаныч.
— Да, так и есть, — ответил я.
— Понятно, — отозвался тот. — Вот сейчас пообедаем — и поедем. Только мне нужно заскочить в контору за деньгами. Я тут рыбку привёз в рабкооп, заберу деньгу — и в путь.
Я улыбнулся, кивнул в знак согласия. Был рад, что подвернулся этот старик: иначе пришлось бы ждать следующий автобус до вечера. Степаныч допил свой кофе, и мы направились к его машине — ГАЗ-21. Я сел на заднее сиденье, Степаныч — за руль. Он повернул ключ зажигания, двигатель послушно завёлся сразу. Мы заехали в контору, Степаныч получил свои деньги, и мы отправились в деревню. На трассе машин было немного, так что добрались без труда и быстро. Степаныч довёз меня прямо до ворот моего дома. Я поблагодарил его:
— Степаныч, большое вам спасибо. Прямо не знаю, когда бы я добрался домой.
Степаныч посмотрел на меня и произнёс:
— Ну, «спасибо» — это даже много.
И заразительно захохотал. Я засмущался, а потом полез во внутренний карман за деньгами. Степаныч глянул на меня и сказал:
— Да ты что, сынок? Ничего не нужно. Шуток не понимаешь? Я за проезд мзду не беру. Так что будь здоров и привет родителям.
Он нажал на газ и умчался. Я постоял немного. «Эх, блин, — подумал я, — оскорбил старика». Ну да ладно, при случае попрошу у него прощения. Я зашёл во двор, где играли мои младшие сёстры — Айка и Амельфа. — Ну что, малявки, кто дома? Родители есть? — спросил я. — Нету папа и мама на работе. Агидель дома и Аделя, — ответили они. Я вошёл в дом. В прихожей меня встретила старшая сестра Агидель.
— О, наконец-то ты приехал, Велес! Расскажешь, как прошла встреча с начальником милиции?
— Да рассказывать особо нечего. Я отдохну немножко, а когда родители придут домой, тогда и поделюсь со всеми, как прошла встреча.
— Ну ладно, — ответила Агидель.
— А обедать-то будешь?
— О нет, спасибо, я перекусил в кафе в районе. Я отправился в свою комнату, прилёг на кровать, уткнувшись в подушку, и задремал. Во сне мне опять привиделся сон: особняк наших предков в первоначальном состоянии, прекрасной архитектуры, большие дубовые резные ворота, а у ворот — запряжённая в карету тройка вороных лошадей. Я прошёл во двор и встретил людей, одетых в богатые одежды девятнадцатого века. Это были разодетые в пышные платья сударыни, молоденькие барышни и мужчины с аккуратными чёрными и рыжими бородами.
          Один из мужчин — с рыжей бородой, уже в годах, в шляпе, с тростью в руке — направился ко мне. Я оторопел и хотел было выскочить за ворота, но ноги меня не слушались: я остолбенел на месте, как вкопанный. Мужчина приблизился ко мне и протянул руку в знак приветствия. На его руках были чёрные кожаные перчатки. Я в ответ тоже протянул ему руку. Он взял меня за ладонь, и я почувствовал его горячую руку — и в этот миг проснулся весь в холодном поту.
         Я посмотрел на часы, которые стояли на моём столе. Время было около пяти вечера. Я переоделся в шорты и футболку и направился в душ. А когда вернулся из душа, из гостиной раздавались голоса моих родителей и братьев — Ведамира и Вацлава. Я повесил полотенце на спинку стула в своей комнате и направился в гостиную. Вся семья уже сидела за столом — время было ужина. Отец увидел меня: — О, сынок, давай-ка к столу! На ужин нельзя опаздывать.
         Я занял своё место за столом. Всем не терпелось узнать новости от моей поездки в район на встречу с начальником РОВД. После ужина, когда сёстры убрали со стола посуду, мы всей семьёй собрались вновь в гостиной. Я подробно рассказал о встрече с начальником милиции в РОВД: как мы сначала беседовали, как я изложил всю историю от начала до конца, со всеми подробностями. Затем начальник милиции вручил мне бумагу и попросил письменно изложить все, как было, что я и сделал. Попрощавшись, я направился на автовокзал, но, к сожалению, на автобус опоздал. Решил перекусить в местном кафе «Спутник». Там я встретил старого рыбака Степаныча, который любезно согласился подвезти меня домой, в деревню. Я даже хотел заплатить ему за услугу, но Степаныч, расхохотавшись, денег не взял и уехал. «Ничего, сынок, — ответил отец. — Степаныч — нормальный мужик, я его давно знаю. Они ведь были друзьями с твоим дедом, с отцом твоей мамы, Святозаром. Даже вместе воевали на Западном фронте в Великую Отечественную войну».
        Я поморщился и добавил: «Да уж… Вот так Степаныч. Оказывается, не многословен». Тут ко мне обратился Ведамир, мой старший брат:
— Пока ты, Велес, был в РОВД у начальника милиции, к нам тоже наведались сотрудники с участковым. — Удивился я, — спросил я.
— И что они хотели?
— Ну как что, — ответил Ведамир, — допрашивали нас всех, взяли объяснительные.
        Мы, конечно, рассказали и написали, что знали.
— И что дальше? — спросил я. Ведамир пожал плечами:
— Да, в общем-то, ничего. — Да, конечно, ничего, — ответил я.
— За нами нет криминала. Мы же эти ценности не похитили. Это ценности наших предков, наше наследство, и даже не клад, а находка. Они по праву принадлежат нашей семье. Мы не скрыли их от государства и милиции, а наоборот, обратились в милицию, пригласили сотрудников, специалистов музея. Так что бояться нам нечего.
— Да, конечно, — вмешался отец.
— Беспокоиться нам не о чем. Будем просто ждать, как во всём органы разберутся. Будет результат — вот тогда и будем думать, как нам распорядиться наследством.
— Конечно! — воскликнул я.
— А как поступить с этим наследством, должна решать наша мама, потому что она прямая наследница.
— Да, да, конечно, — согласилась вся семья. Мама сделала паузу, а потом промолвила:
— Как сказал ваш отец, нужно подождать. Дождёмся результата, а потом вернёмся к этому вопросу. Я чувствовал: время играет на нас. Чем больше его проходило, тем меньше оставалось шансов, что милиция усмотрит в нашей находке что-то криминальное. Мы действовали открыто, честно, сообщили обо всём, едва осознали, что речь идёт о подлинной ценности. На следующий день после завтрака мама подошла ко мне, когда я сидел на террасе, перелистывая старые семейные снимки. Она поставила передо мной чашку горячего чая и присела рядом.
— Думаю, нам стоит поговорить о музее, — начала она, и я почувствовал, как сердце забилось быстрее.
— Я знаю, сынок, ты хочешь уберечь семью от лишних тревог, и я это ценю. Но важно поступить правильно. Если эти вещи действительно имеют историческую ценность, их место в музее — там, где их увидят и изучат многие.
Я кивнул, понимая её правоту. Несмотря на все мои страхи, я знал: в нашей семье всегда чтили истину и справедливость.
— Я понял, мам, — ответил я.
— Мы сделаем так, как будет правильно. Но, понимаешь… тебе, конечно, решать. То, что можно передать в музей, мы передадим. Но у нас большая семья. То, что можно получить как денежную компенсацию, — давай возьмём. Братья Ведамир и Вацлав стараются, работают, копят на будущее. Они уже в таком возрасте, что пора заводить свои семьи. А Агидель и Аделя — девчонки уже почти невесты на выданье. Так что деньги нам не помешают. Мне же остался последний год — заканчиваю десятилетку и хочу поступать в Ленинградский государственный университет на исторический факультет.
Мама посмотрела на меня с теплотой.
— Хорошо, сынок, я не против. Но почему именно этот университет?
— Понимаешь, мам, — ответил я, — это один из крупнейших вузов в городе Ленина. У него глубокие исторические традиции, есть военная кафедра. Он готовит специалистов не только для гражданской жизни, но и для военной сферы. А мне ведь ещё служить в Советской Армии. Я должен быть готов — и морально, и физически.
Мы с мамой провели остаток утра, обсуждая, как лучше связаться с музеем и подготовить предметы к передаче — после того как получим официальное разрешение в полной мере распорядиться наследством по своему усмотрению. Чувство облегчения и гордости охватило меня. Мы не просто нашли что-то ценное. Мы нашли способ сделать это нашим наследием — и понести его дальше, к новым поколениям. Время тянулось невыносимо медленно. Мне не терпелось — когда же органы МВД проведут проверки и сообщат нам результат о наследстве? Прошёл месяц. Я обратился к отцу:
— Может, позвоним подполковнику РОВД Ростиславу Родионовичу?
— Нет, сынок. Если он сам не звонит — значит, ещё не время. Не будем попусту тревожить его. Ростислав Родионович — человек слова. Он давно в милиции и хорошо знает своё дело.
Прошло ещё два месяца. Однажды после ужина мы устроили чаепитие с тортом, который испекли Агидель и Аделя. И вдруг раздался телефонный звонок. Я хотел подойти к аппарату, но отец остановил меня:
— Подожди, Велес. Это, скорее всего, меня.
Отец ждал звонка от важного человека. Он взял трубку, слушал, кивал головой и кого-то благодарил. Минут через пять-семь он вернулся за стол. Сделал несколько глотков чая из кружки, обвёл взглядом всех присутствующих. Глаза его блестели. «Значит, отец получил хорошую новость», — подумал я. Затем его взгляд остановился на мне, и отец произнёс:
— Ну что, Велес, сынок… У меня хорошая новость. Звонил лично начальник РОВД Ростислав Родионович. Они проверили все бумаги, получили ответ из областного УВД, из спецархива и установили, что принадлежащее нашей семье наследство — чистое. Предки вашей мамы, купцы первой гильдии, вели честную торговлю, никого не обирали. Так что в удобное для нас время мы можем поехать в район и забрать все бумаги, документы и фотографии.
— А что с ценностями? — спросил я отца.
— А с ценностями нужно немного подождать. Месяца три. Всё ещё специалисты проводят экспертизу, изучают, какую историческую ценность представляют данные предметы и интересны ли они для нашего государства, для музеев. В этом принимают участие специалисты разных направлений. Так что ждём.
— Я с нетерпением воскликнул отец:
— Давай тогда завтра поедем в райцентр, заберём все документы. Я бы и сам мог, но на автобусе не смогу — нужна машина.
— Хорошо, сынок, — подбодрил меня отец.
— Я посмотрю по своим делам. Если ничего важного, то завтра и поедем. Я с утра созвонюсь с директором, объясню ему ситуацию.
Отец посмотрел на часы:
— Ого, мы, однако, засиделись. Давайте-ка по комнатам — пора уже и ко сну. А утро мудренее вечера. На следующее утро мы с отцом выехали в райцентр рано — едва солнце начало подниматься над горизонтом, разливая по небу первые робкие лучи. Дорога была знакомой до мельчайших изгибов, но в этот раз каждый придорожный столб и каждое дерево казались мне исполненными особого смысла: словно вся природа разделяла наше нетерпение.
          Отец сидел рядом, молчаливый и сосредоточенный, лишь изредка поглядывая на меня с лёгкой, чуть заметной улыбкой. Я чувствовал, как в нём борются радость и старая осторожность — слишком много лет он ждал этой минуты, чтобы позволить себе расслабиться до конца. Машина плавно скользила по асфальту, и в салоне витал запах утренней свежести, смешанный с терпким ароматом крепкого чая, который мы пили перед выездом. В райотделе нас встретил сам Ростислав Родионович. Высокий, седой, с твёрдым взглядом и спокойными, размеренными движениями, он производил впечатление человека, который видел многое, но не утратил чувства справедливости. Он пожал отцу руку, коротко кивнул мне и пригласил в свой кабинет. На полу у стола стояли две увесистые коробки. Подполковник открыл одну и достал стопку папок, перевязанных бечёвкой. Глядя на меня, он сказал:
— Вот здесь всё, до единого документа, включая старые фотографии. Судя по всему, ваших родственников и их друзей. Мы переложили их в коробки из сундука, в котором они находились. Вам будет удобнее так, чем тащить старый неудобный сундук. Да и ценности он никакой не имеет.
Ростислав Родионович рассказал, что эксперты работали тщательно, проверяя каждую запись и каждую подпись, и теперь всё готово. Он протянул отцу бумаги — те самые, что хранились десятилетиями, словно ожидая своего часа. Отец взял их с такой осторожностью, будто это были не пожелтевшие листы, а хрупкое стекло, способное рассыпаться от неловкого движения. Он снова положил их в коробку. Тогда подполковник взял клейкую ленту и перемотал коробки так, чтобы из них ничего не вывалилось в дороге, приговаривая:
— Вот так будет надёжнее. Потом начальник РОВД предложил нам кофе и попросил задержаться минут на двадцать. Мы с отцом согласились. В беседе за кофе Ростислав Родионович начал с истории наших предков — купцов. Он смотрел на меня, потирал подбородок и приговаривал:
— Да уж… Велес, твои предки были, конечно, не простые люди. А у твоего прадеда было очень много детей — ты не поверишь, аж восемнадцать: восемь дочерей и десять сыновей. И все были при деле. Многие из тех, кто служил в Белой гвардии, носили дворянские титулы.
          Вот возьмём, к примеру, твоего деда. К нему у советской власти претензий не было: когда грянула революция, ему едва минуло семь лет. Но вот его старшие братья… Один из них, полковник Лев Святогорович Вяземский, начальник штаба управления дивизии Белой гвардии, сражался против Советской власти и пал на Южном фронте, на юге России, где развернулись жесточайшие сражения. Это случилось во время Перекопско-Чонгарской операции в ноябре 1920 года. Штурм Перекопского перешейка и Чонгарских укреплений стал последней великой битвой Гражданской войны в европейской части России. Несмотря на многократное превосходство в силах, Красная Армия понесла огромные потери: только убитыми и ранеными — около десяти тысяч человек. Взятие Перекопа открыло красным путь в Крым — вот так-то, Велес.
        А ещё один твой родственник, подполковник гусарского полка, дворянин Феликс Святогорович, также воевал против Советской власти. Кстати, он был крупным совладельцем в Санкт-Петербурге в то время. Но когда Красная Армия начала теснить Белую гвардию, ему в последний миг удалось бежать вместе с семьёй в Европу. Я могу назвать ещё несколько имён тех, кто покинул Россию, бежав в США, Францию, Турцию и даже в Индию, прихватив с собой крупный капитал. Я слушал подполковника, глядя в пол, а потом поднял глаза и ответил:
— Я не знаю, что вам сказать на этот счёт, Ростислав Родионович. Но я не могу их осуждать — не имею права. Да и время такое было. И вообще, как говорил товарищ Сталин: сын за отца не отвечает. Так или нет?
— Да, конечно, так, — ответил Ростислав Родионович.
Отец сидел молча, в разговор не вмешивался. Затем я продолжил:
— Ведь мои предки по маминой линии не все такими были. Многие ведь остались. Насколько я знаю по рассказам бабушки, мой прадед помогал Красной Армии продовольствием и лошадьми. А потом многие участвовали в Великой Отечественной войне — как мой дед Светозар. И прадед остался, а мог бы тоже уехать в Европу вместе со своим капиталом.
— Ну да, остался, — ухмыльнулся Ростислав Родионович.
— Твой прадед столько капиталу накопил, что и вывести бы не смог. Припрятал до лучших времён, да и остался в России. Может, надеялся, что вернётся старый режим и заживёт он снова барином. Но на этот вопрос я вам, увы, тоже не отвечу. Однако ушёл он в мир иной, так и не передав никому тайну о схронах да нажитом добре. Мы ведь узнали об этом только через мой сон — и то могло бы не случиться, кабы не моя настойчивость да уверенность, что схроны есть. А если посмотреть с другой стороны… Давайте порассуждаем. Вот если бы не революция и до наших дней сохранилась бы Российская империя — вы бы так и служили полковником в царской полиции?
Ростислав Родионович потёр нос:
— Да это вряд ли. Потому что мои предки, в отличие от твоих, были простыми рабочими да батраками. Так что неизвестно, кем бы я сейчас был да где служил. Может, у твоего прадеда на полях батрачил бы… Ну да ладно. Задержал я вас, а вам ехать. Вас уже дома заждались, небось, отец. Я поблагодарил Ростислава Родионовича. Мы пожали друг другу руки. Затем подполковник пожал руку и мне, спросил:
— После школы куда пойдёшь учиться?
— Да я решил в Ленинградский государственный университет, на исторический факультет, с военной кафедрой.
Ростислав Родионович произнёс:
— О как! Неплохо, конечно. А может, в высшую школу милиции? Могу тебя рекомендовать. Придёшь к нам в РОВД работать.
Я скривил губы, посмотрел полковнику в глаза:
— Я подумаю. Мне ещё нужно получить образование да в армии послужить.
— Да, армия — это хорошо, — подбодрил меня полковник.
Затем он нажал на кнопку сбоку стола. В кабинет вошли два сотрудника милиции. Полковник распорядился, чтобы те помогли нам донести до машины коробки с документами. Мы распрощались ещё раз с Ростиславом Родионовичем, вышли из кабинета, прошли по коридору, спустились по лестнице на первый этаж. Отец отдал оперативному дежурному пропуска. Милиционеры донесли коробки до машины, мы погрузили их в служебный УАЗ 469, выехали на трассу — и рванули к себе в деревню. Мне не терпелось скорее добраться до дому, разобрать все бумаги, документы и фотографии моих предков — купцов первой гильдии, которые вели дела честно, строили дома и растили детей. В этот момент я понял: для меня это было не просто наследство. Это был мост через время, связь с теми, кого я никогда не знал лично, но чья кровь текла во мне. По дороге домой мы почти не разговаривали, но тишина была наполнена теплом.
       Я смотрел, как за окном проплывают поля и перелески, и думал о том, как много значит для человека знать свои корни. Мы везли домой не просто бумаги — мы везли историю, которую отныне могли рассказывать детям и внукам. Дорога заняла сорок минут. Едва мы въехали во двор, я, не дожидаясь, пока машина остановится, уже рванул к багажнику — в коробках лежали документы наших предков, купцов первой гильдии. В этих пожелтевших бумагах я надеялся найти ответы: как они поднялись до таких высот, какими нитями родства были связаны с сильными мира сего, и, главное, — правду о тех, кто не принял революцию семнадцатого, кто служил в царской армии в высоких чинах и ушёл в гражданскую войну против советской власти, а кто, прихватив капитал, рассеялся по Европе. Всё это рассказал мне начальник РОВД, и теперь я жаждал прикоснуться к истории руками.
Я взял одну коробку, вторую помог донести водитель УАЗика, Макарыч. Отец шёл впереди, расчищая путь к дому. У порога он поблагодарил Макарыча, забрал у него коробку, сказав: «Дальше мы сами», — и отпустил. Мы занесли коробки в гостиную, поставили на пол. Отец ушёл переодеваться в спортивный костюм, а я, не в силах ждать ни минуты, принялся вскрывать картон.
Тотчас меня обступили сёстры: Агидель, Аделя, а следом подбежали младшие — Айка и Амельфа.
— Это те самые документы? — спросила Агидель.
— Те самые, — ответил я, чувствуя, как голос дрожит от волнения. — Из сундука, обитого медным листом. Начальник РОВД сказал, сундук ценности не представляет, так что всё переложили в коробки.
Агидель внимательно посмотрела на меня:
— Я вижу, тебе не терпится. Но ты бы переоделся. Не волнуйся, никуда эти бумаги не денутся. Нам ведь тоже небезынтересно знать, что в них таится. Иди, — она мягко коснулась моего плеча и обернулась к Адели: — Поставь чай и подогрей обед.
Аделя послушно направилась на кухню, а я пошёл в свою комнату. Переоделся в шорты и лёгкую рубашку с коротким рукавом — и тотчас вернулся в гостиную.
Отец уже разложил на столе часть бумаг и старый фотоальбом. Они с Агиделью склонились над пожелтевшими снимками, всматриваясь в лица предков. Я начал вытаскивать документы из второй коробки и раскладывать их прямо на полу: несколько свитков, перевязанных бечёвкой, следом — увесистые папки. Я аккуратно раскрывал каждую, вчитывался в каждое слово, в каждую букву старорусской вязи.
На самом дне лежало несколько объёмных бумаг, свёрнутых в трубку и стянутых бечёвкой. Я развернул одну из них. Это была карта — обозначения земель, принадлежащих купцам Вяземским. Кровь побежала по венам быстрее. Следом я развернул второй свиток и ахнул: это был чертёж усадьбы — план участка и архитектуры. Я хлопнул в ладоши, да так, что они запылали жаром.
Отец и сёстры резко обернулись.
— Что? «Что ты нашёл?» —спросила Агидель.
Я не скрывал радости:
— План! Архитектура! Чертёж усадьбы!
Аделя уже вернулась из кухни, окинула взглядом картину и произнесла:
— Архитектура — это хорошо, конечно… Но меня удивляет, что ты так радуешься этим чертежам, будто собираешься заново отстроить усадьбу наших предков.
Я глянул на неё, сделал задумчивое лицо:
— Ну, допустим, не заново отстроить, а отреставрировать. По чертежам. Здесь всё детально описано и расчерчено. Вплоть до ограждения с воротами. Даже указано, какая древесина применялась: берёза, дуб, лиственница.
Агидель посмотрела на меня, не отводя взгляда:
— Да уж, хорошая у тебя мысль, Велес. Но кто будет заниматься реставрацией? Материал можно купить, а вот на фотографиях чётко видна внутренняя лепнина — нужны специалисты. Резчики по дереву. А этим могут заниматься только реставраторы, насколько мне известно.
Отец выслушал нас, а потом взял слово:
— А вот, между прочим, дети мои, у нас с Велесом мысли сходятся. Давайте поразмыслим: план, чертежи, архитектура у нас есть. Теперь к этому нужно кое-что добавить.
— Деньги! — выпалила Аделя.
— Правильно, — одобрил отец. — Деньги и желание. И как вы уже знаете, у меня и у Велеса такое желание есть. А что касается денег — у нас с вашей мамой есть сбережения. Но я так думаю, что наши сбережения не понадобятся, потому как нас ждёт впереди наследство, а там сумма получится немалая. Так что нужно будет проголосовать. Когда придут с работы Ведамир, Вацлав и ваша мама — обсудим этот вопрос сообща. И проголосуем: кто за, а кто против реставрации родовой усадьбы.
     В тот вечер, когда с работы вернулись мои старшие братья, Ведамир и Вацлав, а также мама, дом наполнился особенной теплотой. Агидель и Аделя уже хлопотали у стола, и, чтобы дело спорилось быстрее, я вызвался им помогать. Пока они с лёгкостью носили и расставляли посуду в гостиной, я на кухне нарезал хлеб, ровными ломтями укладывая его в хлебницы, затем нашинковал помидоры с огурцами и разлил сметану по сметанницам. Стол накрыли дружно, словно одна большая семья — а это и была она. Ужин наш состоял из рассольника с нежной говядиной, на второе — плов, рассыпчатый, с бараниной, свежие овощи, блины со сметаной и фруктовый кисель, что разливал по стаканам аромат детства. После трапезы сёстры убрали со стола, вымыли посуду, и вскоре мы снова собрались за столом, теперь уже слушая отца.
Он рассказал о поездке в райотдел к начальнику милиции Ростиславу Родионовичу за документами и о той обстоятельной беседе, что там состоялась. Затем отец перешёл к привезённым бумагам и фотографиям, переданным начальником РОВД. Среди коробок, хранивших пыль минувших лет, оказался план усадьбы, чертежи архитектуры, а также документы о принадлежности земель купцу первой гильдии Вяземскому Брониславу Велизаровичу. Всё это было утверждено губернаторской земской управой, скреплено канцелярской печатью и заверено нотариусом. Обнаружились и наследственные бумаги на право владения землями сыновьям Вяземским — здесь всё расписано поимённо.
— И у нас к вам вопрос, — продолжил отец, окинув всех внимательным взглядом. — Конечно, окончательное слово будет за вашей мамой, ведь она — главная наследница всего, что было спрятано в подвалах усадьбы. Богатство там немалое, но с одной поправкой: в документах сказано, что прадед завещает всё наследство своему потомку, который сумеет найти это богатство. И этот потомок — Велес. Однако он уступает своё право маме, предоставляя ей полную возможность распорядиться наследством по своему усмотрению.
Отец помолчал, давая словам осесть в душах присутствующих.
— Но у меня и у Велеса совпали взгляды на судьбу родовой усадьбы. Слишком долго, несколько десятилетий, она стоит без присмотра, начала ветшать, рушиться. Мы с Велесом предлагаем восстановить её до первоначального вида. Да, для этого нужны средства, и их можно взять из наследства, когда государство передаст его нам. Мы хотим услышать ваше мнение и предлагаем проголосовать за реставрацию усадьбы. Лично я, как глава семьи, голосую за реставрацию. Велес — тоже за. Теперь ваше решение: мама как наследница, старшие — Ведамир, Вацлав, затем Агидель, и, конечно, вы, младшие.
Тут Амельфа чуть ли не сквозь слёзы промолвила, а Айка, сверкнув глазами, воскликнула:
— А мы что, не члены семьи, что ли?
Вацлав, улыбнувшись, ответил ей мягко:
— Айки, конечно, члены семьи, но вы же ещё такие маленькие…
— Какие такие маленькие? — возразила Айка с обидой в голосе. — Мне уже двенадцать, а Амельфе — десять!
Я поддержал младших сестрёнок:
— Пусть голосуют! Дадим им слово. Пусть принимают участие в историческом событии.
Вся семья согласилась, закивав:
— Да, пусть участвуют.
— Ну вот и хорошо, — произнёс отец и добавил: — Раз вопросов больше нет, тогда голосуем. Кто за то, чтобы выделить денежные средства на восстановление особняка?
Первой подняла руку мама. Её ладонь, чуть подрагивая, словно от волнения, замерла на уровне плеча.
— Я, как главная наследница, всецело поддерживаю решение Велеса и главы семейства. Усадьба — наша история, наша память. И пусть она снова станет той красавицей, какой её задумал прадед.
Следом, почти одновременно, поднялись руки Ведамира и Вацлава. Старшие братья переглянулись, и Ведамир коротко бросил:
— За восстановление.
— И я за, — кивнул Вацлав. — Дом должен жить.
Агидель подняла руку изящно и плавно, словно совершала не голосование, а танец.
— Если мама согласна, то я — обеими руками за. Мы наведём там такую красоту — закачаешься.
Аделя повторила жест сестры, но с твёрдостью в голосе:
— Наша семья достойна родового гнезда. Голосую.
Теперь все взгляды обратились к младшим. Айка, не дожидаясь, пока её спросят, вскинула руку резко, будто на уроке, и выпалила:
— За! Я хочу, чтобы у нас был настоящий замок с башнями и садом.
Амельфа, чуть стесняясь, но с горящими глазами, подняла ладошку следом:
— Я тоже за. Чтобы там можно было бегать по большим комнатам, и чтобы никто не говорил, что дом разваливается.
Когда очередь дошла до меня, я не стал долго раздумывать. Моя рука взметнулась одной из последних, но с той же уверенностью, что и у остальных.
— Я голосую за реставрацию. Это наш общий дом, и мы вернём ему жизнь.
Отец обвёл стол взглядом, в котором читалась гордость, и улыбнулся.
— Что ж, решение принято единогласно. Значит, завтра с утра я выезжаю в райцентр, чтобы начать оформление всех бумаг на передачу наследства.
         А вы, дети, готовьтесь: скоро у нашей семьи появится дело, которое изменит не только старую усадьбу, но и, возможно, всю нашу жизнь. Минуло ещё полгода, прежде чем предметы старины и царские монеты различных эпох наконец получили оценку. Столовые сервизы из серебра и золота, включая искусно выполненные кубки, были размещены в музее; рядом с ними расположились фарфоровые сервизы, созданные на Императорском фарфоровом заводе. Первоначально завод в Санкт-Петербурге именовался «Невская порцелиновая мануфактура» — он был основан в 1744 году по указу императрицы Елизаветы Петровны. В 1765 году, после реорганизации при Екатерине II, предприятие получило название «Императорский фарфоровый завод». С той поры каждое изделие клеймили вензелем правящего монарха.
        После Октябрьской революции 1917 года завод национализировали и переименовали в Государственный фарфоровый завод (ГФЗ). В 1924 году, со смертью В. И. Ленина, он стал Ленинградским фарфоровым заводом. В 1925 году, к 200-летию Российской академии наук, заводу присвоили имя М. В. Ломоносова — так родился Ленинградский фарфоровый завод имени М. В. Ломоносова. В обиходе же его сокращённо называли Ломоносовским фарфоровым заводом (ЛФЗ). На дне каждого изделия ставили особое клеймо — свидетельство подлинности и исторической ценности для музея и всей страны. Нередко рядом с вензелем красовался двуглавый орёл как знак высшего качества. В ранний период, при Елизавете Петровне, орёл служил маркой на изделиях Невской порцелиновой мануфактуры (предшественницы ИФЗ). Позже, при Екатерине II, его сменил вензель императрицы, однако орёл по-прежнему оставался в декоре. При Павле I монограмму монарха часто помещали под изображением короны.
         Особенно великолепен был орёл в убранстве парадных сервизов. К примеру, в коронационном сервизе Николая I (1826 года) двуглавый орёл стал главным украшением: его чеканили на зеркале тарелок, на белой горностаевой мантии, в обрамлении цепи ордена Святого Андрея Первозванного. В первой трети XIX века рисунок орла поражал разнообразием: его изображали под одной или тремя коронами, с крыльями поднятыми или расправленными. Николай I упорядочил герб, утвердив два основных типа: с расправленными крыльями под единой короной, со Святым Георгием на груди, скипетром и державой; либо с поднятыми крыльями, тоже под одной короной, в обрамлении цепи ордена Святого Андрея Первозванного, с Георгием и титульными гербами на крыльях. Исполнение было различным: орла могли вытиснуть в массе (как на ранних табакерках Виноградова) или нанести над глазурной росписью.
          В эпоху николаевского ампира применяли цировку по золотому фону. Со второй половины XIX века всё чаще использовали печать с последующей раскраской. Отец лично взялся за реставрацию родового особняка. Он с редкой проницательностью выстроил команду — ни единого лишнего звена, ни единого слабого места — и прошёл все этапы согласования, словно по ступеням восходящего ритуала. Первым шагом стало разрешение на проведение работ — та самая стартовая точка, которая задаёт рамки всему проекту, как камертон задаёт строй оркестру. Затем — государственная историко-культурная экспертиза: независимые эксперты с аттестацией Минкультуры вглядывались в каждый камень, в каждый слой краски.
           Потом он обратился в проектно-реставрационную организацию. Специалисты провели натурные исследования: изучали историю здания, перелистывали архивные материалы, вглядывались в старые фотографии, ощупывали состояние конструкций. На основе этих изысканий родилась научно-проектная документация — детальный план работ, чертёж возрождения.
         И каждый лист прошёл все необходимые согласования. После этого проект нужно было утвердить в органе охраны памятников. И они взяли на себя эту задачу «под ключ» — от экспертизы до финального штампа. Так, этап за этапом, оформлялась целая кипа бумаг — каждый лист, как кирпич в фундаменте будущего. Следующим этапом стали исполнители — те, кто должен был приступить к работам. А это организации, к которым допускаются лишь имеющие особый доступ специалисты по реставрации исторических памятников.
         В работе по восстановлению особняка были привлечены и дополнительные мастера. Авторский надзор — представители проектной организации неусыпно следили, чтобы строители следовали чертежам, фиксировали каждое отклонение и вносили его в журнал. Затем — технический надзор: независимые эксперты, которые контролировали качество и технологию выполнения работ — и так, звено за звеном, выстраивалась цепь контроля.
        К тому времени, пока отец дышал жизнью в камень и дерево, я закончил десятилетку и поступил в Ленинградский государственный университет на исторический факультет с военной кафедрой. Агидель уехала в Москву — она поступила в Московский государственный педагогический институт иностранных языков имени Мориса Тореза, на факультет английского, немецкого, французского языков и переводчиков. Через год женился старший брат, Ведамир, но мне не удалось приехать к нему на свадьбу — в водовороте экзаменов я не смог вырваться. Ведамир получил квартиру от государства. А ещё через год женился Вацлав.
        К этому времени отец уже завершил реставрацию родового особняка: всё было восстановлено в первоначальном облике — даже ограждение с резными дубовыми воротами, все постройки, даже каретная. И даже две разбитые кареты, которые покоились под развалинами, — и те были воскрешены из небытия. Старую мебель и лепнину восстановили по старым фотографиям. Мы со старшей сестрой долго не виделись — только писали друг другу письма, но на открытие особняка решили приехать обе. Баба Ачима посоветовала родителям пригласить батюшку из церкви и освятить каждый угол дома, двор, все постройки и комнаты, а затем в особняк первой впустить кота. Отец возмущался: «Ну вы опять со своими предрассудками!»
        Баба Ачима не унималась: «Нужно освятить дом, Бронимир. Хоть особняк и восстановили, а негатив-то мог и остаться. Ну да ладно, проводите освящение, только чтоб без меня — я коммунист с большим стажем. Что в райкоме скажут, если узнают? А если до обкома партии дойдёт — не дай бог, ещё партбилет придётся положить на стол». — «Ну вот видишь, Бронимир, ты партийный, а бога вспоминаешь». — «Да я так, к слову». — «Ну ты не волнуйся, — продолжала баба Ачима. — Ты работай себе, а мы завтра батюшку позовём, он всё сделает, окропит святой водой, а там уже и новоселье можно будет праздновать».
         Мы со старшей сестрой Агидель встретились уже дома, в деревне. Она приехала первой, да и не одна, а с женихом — он окончил Дипломатическую академию МИД СССР: международные отношения, историю, право, экономику и иностранные языки. На следующий день утром отец уехал на работу. Баба Ачима привела батюшку, тот провёл обряд очищения, прочёл молитву, окропил святой водой двор, углы дома, все строения и помещения особняка — первого и второго этажа. Когда батюшка вышел, Агидель впустила котика в дом.
         Тот не торопился входить внутрь — обнюхал дверной проём, затем повёл носом, словно ловил в воздухе запахи, а потом быстрым прыжком вбежал в особняк. Мы радостно захлопали в ладоши. Мама пошла первой, затем старшие братья с жёнами, старшая сестра с женихом, за ними — Аделя. Я пропустил вперёд Амельфу и Айку, затем пригласил в особняк батюшку и бабу Ачиму и последовал за ними. В большом зале сёстры накрыли широкий стол и устроили чаепитие. После чаепития все разошлись. Мама поблагодарила батюшку, дала ему сто рублей на пожертвование церкви, а бабу Ачиму отблагодарила по-особому — как полагается, продуктами.
Родители переехали в особняк. Я и Агидель тоже перевезли свои вещи.
         Вацлав с женой остались жить в родительском доме. Родители назначили день новоселья, пригласили друзей и близких соседей — отпраздновали. Через два дня Агидель со своим женихом-дипломатом уехали в Москву и вскоре расписались. Я спустя пять дней тоже уехал в Ленинград, в свой родной Университет. Агидель закончила вуз и стала работать переводчицей — часто ездила в командировки в качестве переводчицы.
     Я получил отсрочку от армии после окончания Ленинградского государственного университета. Вернувшись домой, через пару дней явился в районный военкомат, представился военкому и доложил об окончании вуза. Осенью меня призвали в Советскую Армию на действительную службу. В военкомате ломали голову, куда и в какую часть направить такого специалиста.
         Я сказал военкому: «Готов отдать долг Родине, туда, куда она сочтёт нужным меня направить». Военком посмотрел на меня строго и произнёс: «Ишь ты, какой прыткий! Родина такими кадрами, как ты, не разбрасывается — отправляет туда, где от тебя будет польза».
         В итоге меня направили служить в ГДР. Прослужив год, командир батальона предложил мне продолжить службу уже в качестве офицера, ведь за плечами у меня была военная кафедра. Я, конечно же, согласился. Командир пригласил меня в свой кабинет: «Вот тебе бумага и ручка. Пиши рапорт о переводе: на границе нужен офицер со знанием иностранных языков. Ты ведь владеешь такими?»
— «Да, конечно. Я свободно говорю на английском, немецком и французском; помимо этого могу изъясняться на турецком и арабском, арабский продолжаю изучать».
— «Вот и отлично», — ответил комбат. Я написал рапорт, комбат прочёл его и поставил свою подпись. «А теперь иди в роту, жди дальнейших распоряжений. Скорее всего, ты будешь направлен в Москву, а там уже по распределению». Я встал по стойке смирно, приложил руку к головному убору, отдавая честь: «Разрешите идти, товарищ подполковник?»
— «Идите». Я щёлкнул каблуками юфтевых солдатских сапог, развернулся, вышел из кабинета и направился в роту. По прибытии в роту я пошёл в ленинскую комнату и немедленно сел писать письма: одно — сестре в Москву, другое — родителям. Я поставил отца в известность, что моя служба резко меняется и что я буду продолжать службу в качестве офицера; мне присвоили звание лейтенанта. Куда направят, пока не знаю, но, скорее всего, после курсов в Москве буду служить на госгранице. Так и вышло, как я думал. Мне выдали офицерскую форму с лейтенантскими погонами, на УАЗе отвезли в аэропорт, а оттуда — до Москвы.
        По прибытии в Москву я явился в Министерство обороны СССР, доложил о прибытии, и меня направили на курсы КГБ пограничной службы, где я отучился год. Затем был направлен на службу в Ливию. В Москве нам удалось встретиться со старшей сестрой Агиделью: она уже была в декретном отпуске, а её муж — в дипломатической командировке в одной из западных стран. Время шло. Аделя поступила в Московский государственный институт международных отношений и была уже на третьем курсе. Младшие сестрёнки, мои малявки, подросли:
         Айка перешла в девятый класс, а Амельфа — в седьмой. Да, я долго не был дома. Я скучал по родителям, по братьям и сёстрам. У старших братьев уже пошли дети: у Ведамира родились близнецы — два мальчугана, у Вацлава — девочка, а Агидель тоже родила двойняшек — мальчика и девочку. Наш род стал разрастаться, множиться. Я получил звание капитана и отпуск. В армии я познакомился с девушкой — военным хирургом, и мы решили официально зарегистрировать наши отношения. Нас отпустили вдвоём. По прибытии в Москву мы расписались в загсе. Так что домой, к родителям, я приехал уже при капитанских погонах и с женой — военврачом, старшим лейтенантом. Для родителей это был мой сюрприз. Вечером мы собрались в родовом особняке. Пришли братья: Ведамир с семьёй и Вацлав. Приехала на побывку Аделя.
         А затем подъехала и Агидель — с мужем и очаровательными детишками. Семья наша расширилась, приумножилась. Когда мы собрались за большим столом, накрытым различными яствами, отец произнёс тост — за нас, за нашу семью, за наших предков. А потом поднял отдельный бокал и сказал: «А теперь давайте поднимем наши бокалы за нашего сына с мамой и за вашего брата Велеса. Благодаря ему мы сейчас отмечаем нашу встречу в этом прекрасном родовом особняке». Когда отец закончил, я попросил минуту внимания и добавил:
         «Спасибо тебе, отец. Спасибо тебе, мама, что поверили в меня. Тебе, отец, особая благодарность — что поддержал меня. И здесь немалая заслуга ваша, мои любимые родители. Мама, тебе благодарность за то, что поддержала идею о реставрации усадьбы. А тебе, отец, — за то, что ты восстановил эту усадьбу. А вам, мои дорогие братья, спасибо, что не мешали мне в моих поисках. Ну а теперь — чокнемся и выпьем за нас, за нашу большую и дружную семью».
Наш отпуск с Мартой закончился. Мы вернулись в свою часть, на службу. Агидель вернулась в Москву, Аделия — в свой вуз. А меня всё не покидала одна мысль: я раскопал родословную по маминой линии, теперь предстояло заняться изысканиями по линии отца. Вдали от родины, на военной службе, такой возможности не было. Но как военный историк в войсках КГБ я по мере возможности отправлял запросы в различные инстанции и архивы — и получал кое-какую информацию. Спустя несколько месяцев после возвращения в часть я получил неожиданное письмо из Центрального государственного архива древних актов. В нём сообщалось, что найдены документы, проливающие свет на историю рода отца ещё с допетровских времён.
           Оказалось, что одна из ветвей наших предков была связана со стрелецкими полками, а после реформ Петра Великого перешла на гражданскую службу. Особый интерес вызывало упоминание о некоем боярине Григории, который в середине XVII века владел землями на границе нынешних Тверской и Московской губерний. Я сделал копии выписок и отправил их отцу — пусть и он прикоснётся к истории своего рода. В ответном письме отец написал, что уже связался с краеведческим музеем в тех краях, где, по документам, находилась та самая вотчина, и попросил меня не оставлять поиски. Примерно через год, во время короткой командировки в Ленинград, я смог на несколько дней выбраться в архивы Военно-исторического музея.
          Там я наткнулся на формулярные списки офицеров XIX века, среди которых значился мой прапрадед — участник Кавказской войны. Это был поручик артиллерии, награждённый за храбрость. Я переписал все данные, включая названия полков и места дислокации. Вернувшись в гостиницу, я долго сидел над картами, пытаясь представить, как он выглядел, о чём думал перед боем. Мне захотелось найти его могилу или хотя бы место последнего сражения. Я запросил метрические книги по месту его рождения, но ответ задерживался — видимо, архивы были перегружены запросами. Параллельно с этим я стал получать сведения и по линии матери.
         Один из её предков, как выяснилось, был земским врачом в Саратовской губернии, и в местном архиве сохранились его дневники. Аделя, которая к тому времени защитила диплом и работала в Москве, вызвалась съездить в Саратов и сделать копии. Она прислала мне несколько пожелтевших страниц, где рукой прадеда были записаны наблюдения за эпидемией холеры 1892 года. Читая эти строки, я ощущал невероятную связь с прошлым — будто он сам рассказывал мне о тех страшных днях, о том, как люди гибли целыми семьями, а он, рискуя жизнью, оставался в заражённых деревнях. Весной 1982 года, когда мы с Мартой получили очередной отпуск, я решил посвятить его поездке по местам, связанным с историей обоих родов. Мы планировали сначала заехать в Тверскую губернию, чтобы осмотреть остатки той самой усадьбы боярина Григория, о которой писал отец, а затем — в Саратов, чтобы поклониться памяти прадеда-врача.
          Марта, как военный хирург, с большим интересом отнеслась к этой идее: она сказала, что хочет увидеть своими глазами, где жили и служили люди, чья кровь течёт в моих жилах, и что это поможет ей лучше понять меня. Сборы были недолгими — мы привыкли к армейскому быту и умели собираться за полчаса. Уже в поезде, глядя на проплывающие за окном поля и перелески, я вдруг понял, что наша семейная история — это не просто сухие факты из архивных дел. Это живые судьбы, победы и поражения, любовь и долг, которые эхом отзываются в каждом из нас. Я достал из полевой сумки блокнот и начал набрасывать план будущей книги о наших предках — так, на всякий случай, для себя. Марта, заметив это, улыбнулась и сказала: «Ты пишешь историю, а я буду лечить людей — каждый из нас делает своё дело. Но вместе мы — часть одной большой семьи, и это, наверное, самое главное». Поезд мерно стучал колёсами, унося нас навстречу новым открытиям. Я смотрел в окно на проплывающие леса и поля и делал наброске на листе бумаги потом я перелистнул лист и набросал стихотворение, которое пришло мне на ум.

Зов земли предков

Два чувства дивных с колыбели,
В нас зреют, набирая силу —
Любовь к земле, что в колыбели,
Нам отвела могилу.

Не та любовь, что жжёт и блещет,
А та, что тихо дышит в нас.
Когда в ночи луна трепещет,
Над ветхой крышей в поздний час.

Здесь пепел предков под ногами,
Лежит, как времени печать.
И мы незримыми корнями,
Должны к нему припасть опять.

Гробницы старые хранятся,
Не в мраморе — в живой крови.
И тени прошлого стучатся,
В двери сегодняшней любви.

Так будь благословенна скромность,
Сырой земли и вечный зов —
Лишь в сердце, принявшем бездомность,
Живёт любовь к родным гробам.

Пренебрежение к наследию предков является первым проявлением нравственной деградации.
В нашей жизни существуют два важных чувства, которые питают душу: это уважение к могилам отцов и привязанность к родному очагу. Эти чувства не просто эмоциональные порывы — они составляют фундамент, на котором зиждется личность и общество в целом.
         Когда человек теряет связь с прошлым, он становится подобен дереву, лишенному корней: внешне оно может казаться крепким, но при первом же порыве ветра рухнет, не имея опоры в глубине. Уважение к могилам отцов — это не дань традиции, а признание того, что наша жизнь не начинается с нас самих. Каждый из нас стоит на плечах тех, кто жил до нас. В их труде, в их страданиях и радостях вызрели те условия, которые мы сегодня принимаем как должное.
          Забывая об этом, мы обрекаем себя на иллюзию самодостаточности, которая рано или поздно приводит к пустоте. Человек, который не чтит предков, теряет ориентиры: ему не на кого равняться, не у кого учиться стойкости и мудрости. Он начинает жить только сегодняшним днем, а это прямой путь к нравственной деградации, ибо без прошлого нет будущего.
           Привязанность к родному очагу — это второе чувство, которое питает душу. Очаг — это не просто место, где горит огонь. Это символ семьи, безопасности, тепла и преемственности. Вокруг очага собирались поколения: здесь передавались истории, здесь дети учились слушать старших, здесь крепли узы, которые связывают людей крепче любых законов. Когда человек теряет привязанность к дому, он теряет чувство принадлежности. Он превращается в странника, который нигде не может пустить корни. Такой человек легко поддается влиянию чуждых идей, потому что у него нет внутреннего стержня, который держит его в рамках родной культуры.
          Нравственная деградация начинается с малого. Сначала человек перестает убирать на могиле деда, потом забывает день рождения матери, а затем легко предает интересы своей страны. Это не происходит в одночасье — это процесс, который накапливается годами. Каждый акт пренебрежения к наследию — это шаг в пропасть. Вспомните, как в истории народы, растерявшие свои традиции, становились легкой добычей для завоевателей. Они теряли язык, веру, обычаи — и вместе с этим теряли себя. Культурная память — это иммунная система общества. Если она ослабевает, общество заболевает цинизмом, эгоизмом и безразличием.
Однако верно и обратное: те, кто хранит память предков, обретают силу.
          В трудные времена они черпают мужество из примеров прошлого. Они знают, что их предки переживали голод и войны, но не сломались. Это знание дает им стойкость, которую не может дать никакое материальное богатство. Привязанность к родному очагу учит ценить простые радости: уютный вечер с семьей, запах хлеба из печи, смех детей. Эти мелочи составляют ткань счастливой жизни, и они доступны каждому, кто не оторвал себя от корней. Поэтому пренебрежение к наследию предков — это не просто забывчивость.
          Это выбор. Выбор в пользу легкого пути, который обещает свободу от ответственности, но на самом деле ведет к рабству пустоты. Уважение к могилам отцов и привязанность к родному очагу — это якоря, которые удерживают нас в шторм. Потеряв их, мы оказываемся в открытом море без карты и компаса. И тогда любая волна может нас поглотить. Вот почему воспитание этих чувств в себе и в детях — это не архаизм, а необходимость. Это работа, которая требует времени и внимания, но она окупается сторицей, даря человеку прочную основу для жизни.
         В конечном счете, нравственность — это не абстрактные правила. Это живая связь между поколениями. Пока мы помним тех, кто был до нас, и храним тепло родного дома, мы остаемся людьми. Как только эта связь рвется, начинается распад личности, а за ней — и общества. Поэтому не стоит считать традиции пережитком прошлого. Они — мост, по которому мы идем в будущее. И если этот мост разрушен, мы не сможем перейти на другой берег.