Тихая катастрофа

Безденежье и творческий застой привели Кима в Институт мозга.
Контора располагалась в старинном здании недалеко от центра города. В коридорах пахло пылью и дешёвым кофе, а под потолком гудели лампы. Последние полгода Ким не мог написать ни строчки: нотная бумага в его квартире покрывалась налётом, а холодильник отзывался гулом.

Объявление он увидел на доске у метро: «Требуются добровольцы для нейрофизиологического эксперимента. Оплата гарантируется. Требование — способность к образному мышлению». Слово «оплата» подействовало как заклинание.

В кабинете его встретил учёный. Его взгляд был стерилен, как и одежда. Он не спрашивал о музыке. Его интересовали анкета и подпись под пунктом о возможных побочных эффектах.

После того как Ким подписал трясущейся рукой необходимые документы, ему выдали халат и проводили в полутёмную комнату. В центре стояло кресло с высокой спинкой и металлическими поручнями. Над ним нависала полусфера с датчиками. На экране компьютера — проекция человеческого мозга, разделённая на шесть частей.

— Располагайтесь, Ким. Деньги будут перечислены по завершении сеанса, — сказал учёный, закрепляя электроды. — Следуйте инструкциям. Представляйте то, что услышите.

Ким закрыл глаза. В наушниках раздался голос:
— Представьте, что вы можете управлять материей своего сознания.

Внутри Кима что-то щёлкнуло. Словно кто-то невидимый повернул тумблер.

Впервые от него не требовали создавать музыку. Ему не нужно было ничего сочинять, ничего доказывать. Ему предлагали просто быть. А отсутствие необходимости доказывать свою ценность — это было всё, что у него осталось.

— Произведите переворот левой половины мозга на правую, — сказал голос. — Для возврата сформулируйте мысль: «Доли занимают исходное положение». При дискомфорте используйте этот же приём.

 Это было новое чувство, чистое и холодное. Последние остатки неуверенности покинули его.

— Левую лобную долю совместите с правой, — продолжил голос. — Смотрите на дисплей.

Он поднял глаза на экран. В черноте монитора разворачивалась его вселенная. Его мозг, оцифрованный, жил своей жизнью. Электроэнцефалограммы выводились на дисплей в виде цветозвуковых образов.

Красные реки дельта-ритма текли в обратную сторону. Зелёные волны альфа-ритма сплетались в узел, а потом развязывались в другом месте. Раздавался низкий гул.

Синие бета-ритмы звучали как звон стекла — тревожный, но красивый. Жёлтые тета-ритмы — как писк далёкой радиостанции сквозь помехи вечности.

— Вынуть мозг из черепной коробки. Положить на плечо.

Киму не было страшно. Ему казалось, что он уже делал это раньше. Мозг словно отделился от головы и опустился на плечо — как нечто тяжёлое и живое. Он чувствовал его вес.

Ким покинул институт в приподнятом настроении.
Квартира встретила его полумраком. На рояле лежали листы с зачёркнутыми тактами и стояла пепельница с окурками.

Ким откупорил вино. Тишина больше не давила.

Он сел на диван, закрыл глаза и сделал глоток. В этот момент в голове у него прозвучал аккорд.

«Мы, композиторы, лишь приёмники... записываем состояние, которое приходит извне. Оно неосознанно, оно — дар или проклятие. Но что, если я смогу осознанно формировать это состояние?»
Его осенило. Музыка и речь — сёстры.
Сочинение музыки — это перевод текста с языка слов на язык звуков. Никаких неудач, никаких тупиков, месяцев неверных кодировок или творческих мук.
***
Прошёл год. Ким сидел в студии перед экраном со страницами древнего манускрипта, случайно найденного в интернете.

Текст был шифром без ключа.
Внезапно Кима осенило: «Это же партитура».

Идея перевести манускрипт захватила его мгновенно. Он открыл нотный редактор.

Ким работал как одержимый.
Идея буквенно-нотных соответствий оказалась ключом.

Музыка рождалась легко: пальцы двигались сами, стирая кожу о клавиши ноутбука .

Но чем дальше он продвигался, тем меньше думал о состоянии, которое транслировал. Его захватил процесс перевода.

Ким откинулся на спинку стула. На экране чернела последняя нота.
Он нажал «Play».
Внутри него не было боли. Только стирание.

Ядро личности крошилось, уступая место чужой архитектуре тоски. Воспоминания деформировались: радость покрывалась патиной уныния, горе превращалось в сухой факт.

Ким понял это отстраненно — он становился частью музыки. Оцифрованный шумом. Пустым байтом.

Пальцы дернулись к клавише "Stop" помимо воли. Тело среагировало быстрее разума, но рука прошла сквозь пластик.
Руки лежали на коленях как чужие предметы.
Звук – давил  прямо внутри черепа, вытесняя остатки его собственного голоса.  На черном экране монитора навсегда застыл последний такт манускрипта.

Когда всё закончилось, осталась только пустота и эхо чужой эпохи, да запах озона.