Необратимость

Посвящается Андрею Ятченко,
отдавшему жизнь во имя Победы

Ступая уверенным шагом по мерзлой, обледенелой земле я шла к давно затерянному месту. Вагоны-перроны давно отбили свое сердцебиение в сумраке ночи, и теперь мягкая поступь сентябрьского ветра непостижимо настигала меня, облегая моросящим ливнем. Когда-то и он шел по этой тропинке. Когда-то и он думал о своей жизни. Все проморозила зима – добила и схоронила горечи утраты, задула, задушила память. Люди не любят помнить боль. Люди устроены так – поплачут и жизнь вперед! А может это и к лучшему.
Может такого как раз и хотел солдат, умирая в первый и последний раз. Это история о поиске того, кого я никогда не знала. Но знала историю, и она привела меня к давно заброшенной могиле человека, который умер (как банально звучит!) ради этой самой жизни.
Осенью 1944 мой прадед узнал о том, что у него родился сын. Весной 1945 его глаза навек закрыла пелена безвозмездной скорби. Он так и не смог познакомиться со своим ребенком. А ребенок, ставший взрослым, так и не смог найти могилу своего отца.
Весной 1945, мой, тогда еще молодой тридцатилетний прадед, погиб. Наверное, именно в такие минуты, когда вокруг оглушающе рвутся подобно связкам огненные снаряды, невыносимо громкой картечью раздаются выстрелы, приходит осознание, что вот тот жалкий паренек с перекошенным от страха лицом – твой брат. За брата жалко отдать жизнь?
Думаю – и кровь приливает к голове, щекам, мне больно – я плачу, плачу вместо того, кто уже плакать никогда не сможет. Почему люди решили, что слезы –¬ это плохо? Плакать – значит чувствовать, плакать – значит жить. Новоспасская, Рудня, Углы: деревни – объезжаю их. Ищу одного нужного мне человека – он расскажет. Сердце не бьется – гудит, нарастая, набирая темп как чайник в ночной тишине безлюдной кухни. Ты подарил мне жизнь – хочу крикнуть в первую очередь. Хочу, чтоб все знали.
Да, вот этот одинокий мертвый солдат – а сколько таких, полчища. Не хочу верить и слушать бред, что все это неважно. Раньше я молчала, а теперь молчать не буду, говорю – вы забыли, а я нет. А пока хоть один человек помнит – есть справедливость на свете. И пока хоть один человек плачет – есть живая жизнь.
Беларусь, моя Беларусь – вся дышит свободой и мной. И ими. Березы. Тихий сон. Я все ждала, ждала чего-то. Зачем ждать? Иду, набирая темп, стучусь. Я одна. Можно? Мне открывает женщина в мягком пуховом платке – ее лицо мне знакомо. Тысячи женщин таких на нашей общей Руси. Их невозможно описать, они не детальны. Собирательный образ, как говорят. Я думаю, вы понимаете.
Чайник кипит вместо крови – она теперь спокойна. Она всегда спокойна, когда я дышу по совести. Ради ее отца умер мой прадед. Она знает. И я знаю. Но я хочу услышать. Помнить память.
Как в один день 1945, мой прадед оглянулся и понял, что смерть не стоит у него за спиной, не стоит перед ним, жадно облизывая в кровожадном нетерпении губы. Она растеклась лужей под всеми солдатиками, и, осматриваясь, миленько ухмыляется: ну что, чей сегодня черед?
До победы так недалеко. Но я же вижу насквозь всех моих братьев: вот этот смеялся, рассказывая вчера про то, как голодная худая кошка утащила последний кусок мяса. Беззлобный. А вот этот, тихий, с искрами в глазах – у него немцы родителей сожгли. Заживо. Яростный. А вон тот, не засыпает, не помолившись Богу, он уже заранее всех простил, он уже заранее решил остаться сегодня и умереть. Не будет этого, я пойду – решил мой прадед. Махнул рукой, бегите, увидел понимание в глазах, покрепче прижал совсем не грозную винтовку к сердцу, а оно у него было. Отбиваться. Отбиваться. Отбиваться.
Дедушка так и не спросил, где похоронен его отец. Тысячи раз, проходя мимо домов спасенных, так и не набрался воли заглянуть.
Страшно очень тогда бывает, когда ждешь неприятный момент, зубы воют или желудок горит, и к врачу надо. А потом переживаешь, например, гастроскопию и думаешь – ух, хуже уже быть не может, я теперь силен и ничегошеньки не боюсь, а потом все равно кровь из пальца сдать боязно.
Так и дедушка боялся, голод, тяжелая работа лились побоку, а это – страшно. Так может, правда страшнее всего? Поэтому люди так ее боятся, лгут, исплетаются, извиваются. А она порывами северного ветра все равно распахивает вам глаза. Может правда хуже боли? Боль проходит, а истина так и остается топтаться на месте.
Это ложь – что жизнь скоротечна. Все зависит от человека. Можно манкой растекаться по стенкам кастрюли или пролиться белым облаком кипящего молока. Рано или поздно все встанет как надо, сольется в единой вспышке. Он не спросил – так я спрошу.
«Расскажите» – шепчу, это у меня такая особенность – неметь от страха. Мы молчим. Наконец, начинаем диалог. «Конечно, много времени прошло, сколько таких жертвенников» –  говорит Мария. Ей, наверно, около семидесяти пяти. «Это время все расставило по своим местам» – добавляет, вздыхая она. Я, судорожно прижимая руки к коленкам и отводя глаза, спрашиваю: «А как можно выбрать не жизнь?».
Мы смотрим в окно, молчим. Снег, покрывая белоснежным оперением детские горки – ледники, птичьим пухом падая на тропинки, сглаживает время и пространство – так что все вокруг нас кажется нереальным.
Реальность бесконечна – ее нет, и мы благодаря волшебному хронометру как будто перемещаемся в ту светлую весну, и смотрим глазами убегающего солдата, в спину оставшемуся бойцу. Гимнастерка болтается – худой слишком, губы пересохли от необходимости смерти. Когда раковому больному говорят, что метастазы уже везде, – даже у него есть больше шансов на спасение, нежели у этого одинокого воина, глядящего в пасть разъяренного адового пса – нацизма.
Наступление идет полным ходом. Автомат вскидывается – бесполезная очередь. Отбегает. Мы тоже отходим к колодцу. Откуда он тут? Чудо. Обзор неохватен – огромен, безбрежен: к верху от воды бежит синяя высь, испуганным гомоном пролетает стая уставших птиц. Я как в фильме прикладываю руки к сердцу: эх, ему бы взлететь. Но люди, к сожалению, не имеют крыльев. Немцы наступают, смотрю: до последнего не отпускает оружие. Очередь: минус один – убит. Тучи становятся все белее – к вечеру выпадет снег.
Открываю глаза – Мария смотрит внимательно, прищурившись, с легким волнением, как подействовал ее рассказ на меня? Вскакиваю, начинаю суетиться: я разворотила архивы и насмерть зазвонила всех секретарей, мне кажется, в какой-то момент они просто перестали брать трубку. Достаю мятую бумажку непрезентабельного вида и почему-то с пятнами кофе – аккуратностью я не отличалась никогда. Серебрянкой растекается луна, небесная темнота заливает комнатное пространство и ночь падает на карту – мешают разглядеть что-либо. Вихрем вертится первая тень вокруг одинокого, заброшенного стола, пытаясь разглядеть очертание запыленных временем местностей. Другая – сидит, сгорбившись, ее оставил давно уж жизненный ветер, прибрало к себе спокойствие земли.
Пересыпая словами, накидываю их одно на другое взахлеб, бормочу, определяюсь с местом. Прикинув все уточнения и пояснения: «Пойдете со мной?» – тень скорбно и медленно отказывается. Есть вещи, которые нужно совершать в одиночестве. Это как встреча со старым другом. Другом, которого ты никогда не видел.
Иду ближе к сумеркам и закату, в пальто и сквозь бурьянную серо-зеленую, почти отцветшую траву. Мария сказала мне, что это недалеко от перелеска, разворачивающего дорогу на Розу Люксембург. Сказала, от места, где цвет багровеющих калин оттеняет белые насыпи, пройти метров семь-восемь. И я сразу увижу.
Чуть-чуть запуталась – не страшно. В наше время в принципе, страшно быть почти не должно. Холодные зябкие тучи разбили небо на части, и я уже собралась безо всякой горечи, промокнуть. Но дождя не было. А вместо него, рассеивая белесую тьму и опадая загаром на выжженную землю, загорелось тонкими кусками солнце.
Холодной осенью в заброшенной деревне, где найдешь цветы? Я срезала одну домашнюю астру у Марии и по дороге к месту встречи нарвала, как мне показалось, достаточно замечательных веток, на них даже были листья.
…Поморгав немного от порыва ветра, здороваюсь. Уж слишком много лет прошло, говорю. Ну, ничего, время идет, хоть и бесконечное, – идет. И ко мне придут, и меня вспомнят, как я тебя. Только я не тридцать лет буду жить. Я в четыре раза больше твоих проживу, мне твои года засчитают. Кладу свои растения под деревянный крестик, его еще давно муж Марии сделал. А теперь и он где-то лежит.
Стою долго, смотрю на небо, на землю, на лес. Стоять спокойно я не могу никогда. Это жизнь бьет во мне. Разговариваю. Рассказываю, как все у нас замечательно, и всегда было, и всегда будет замечательно, пока сердце бьется и кровь горит. Если я и мы будем всегда жить, как чувствуем, жить, исповедуя правду и совесть в первую очередь, то тогда и будем всегда счастливы. Разговор окончен, мне пора, меня ждут дома и обрадуются мне. Опять к перрону. Разворачиваюсь, чтобы уйти, делаю пару шагов, но понимаю, что кое-что забыла. Смотрю на астру.
До встречи, говорю…