Судьба, или первое путешествие близнецов

      Ранним мартовским утром, по подстылой, хрусткой дороге, шёл спешной походкой молодой, высокий парень. Он был в бараньем потрёпанном полушубке, яловых больших сапогах и в почти новой чёрной казацкой папахе, лихо сбитой на правое ухо. На его руках была какая-то неуклюжая ноша, завёрнутая в старый бараний кожух.
      Он, то и дело останавливаясь, откидывал верхний угол полы кожуха, в котором было завёрнуто его "сокровище", пристально глядел и старательно дышал туда. Потом перекладывал ношу с левой руки на правую или с правой на левую, распрямлялся и опять шёл...


      Уже почти рассвело, когда он почуял, что сзади его нагоняет подвода. Слева, за сухими, голыми кустами, проглядывалась полоса Ишима, ещё спящая под серой тающей пеленой зимнего покрова.
      Когда подвода почти поравнялась с ним, он повернулся к ней и громко, но несколько робко спросил: "Дядя, подвезите нас до Петропавловска, а?
      Дядя остановил лошадь и, глядя на парня с загадочной ухмылкой, сказал: А ты, слышь, весёлый -- баишб подвезти нас, а сам один".
      - Где же твои останние разбойники?
      - Да нет, дядь, я правда не один, со мной -- мои два братика.
      И он шагнул к саням, на которых сидел по виду справный и добрый мужик в шапке с ушами, распластанными по бокам, как крылья взлетевшей с озера утки. У него были ржаво-рыжие усы, какие бывают от махры у деревенских мужиков.


      - Ну, где твои братики, кричи их, а то мне тут с тобой рассусоливать нечего! - строго проговорил дядя.
      Парень быстро подшагнул к вознице, сидящему на соломе, поджав под себя ноги, с вожжами в правой руке, нагнулся ниже к нему и, отбросив угол полы кожуха показал: "Вот они". Возница глянул и ахнул: "Бог ты мой! Да как ты посмел? Кто тебя послал? Ведь у тебя тут грудные мальцы. Они же помрут так, задохнутся, или остынут!" И сурово взял парня за рукав, помогая усаживаться в сани. Цокнул на лошадь, хлопнул вожжами...


      - Так штош такое, брат? как тебя звать-прозывать-то, да откуда ты? - стал спрашивать возница. И парень, поёрзав, усаживаясь поудобнее в соломе, прижимая к груди братьев в кожухе, быстро начал: "Пашка я, Первушин из Бишкуля. У нас тиф... Батя с мамкой померли. А они вот только перед болестью, народились оба враз. Вот я их и понёс в город, чтобы спасти. - Он быстро сунул руку под кожух ощутил тепло, и тут послышался слабый младенческий писк, как вроде писк котят.
      Ещё взглянул туда и с широким радостным лицом воскликнул: "Живут! Один даже смотрит на меня. Они не умрут. Они казаки".
      - У меня -- ещё три сестрёнки, все молодьше меня, што с них толку-то! Я теперь и за батю, и за мамку - старшой.


      _ А у нас батя был, знаш какой? - Вот похожий тоже на тебя, только побольше росту будет, да голосина у него, как у берложного медведя! Как рявкнет ежели што,  пол-улицы дрожат. А запоёт, так куда там нашему протодиакону... А у меня вот што-то, как у девчонки, - тонок голосок..." -так разболтался Паша, отходя от усталости.
      - Да, брат Паша, не повезло тебе, да и всем вам в дому. Это судьба, сынок, с ней не сладишь - што хош... а не сладишь... - И мужик задумался, замолчал...
      Наверно, с пол-часа они ехали молча, думали всяк своё. Лошадка резво бежала и бежала...


      И возница, чуть повернувшись к Пашке, спросил: "А сколько тебе годов-то, сын? Чай, семнадцать есть?" - "Нет, дядя, шишнадцать мне". И возница заключил не торопясь: "Ну вот, тебя значит, зовут Павел, а меня Фёдор Романович. Я из Оборышей, по Ишиму вёрст на семь ниже будет. Вот и знакомы теперь".
      Ещё прошло несколько минут в молчании, и Фёдор Романович вроде бы невзначай встрепенулся. Всё сидел молча, спокойно, а тут стал сдерживать лошадь, чтобы она шла потише, помедленнее. И, повернувшись к Павлу, заговорил негромко, вразумительно: "Паша, ты видишь там, у леска, что тянется поперёк нашей дороги, чернеют пять точек?" - "Вижу, - ответил Павел. - "Это волки идут след вслед. Это у них свадьба такая. Вот сейчас подъедем поближе - увидишь: впереди идёт, это сама волчица, гордая такая, морду кверху, а они, волки, все поникшие - за ней, ждут: кто ей приглянется лучше, и тогда все уйдут, останется с ней, волчицей, один, но, может быть, и будут драться между собой какие-то два волка, силу мерять, но всё равно останется потом один.


       Павел хотел сказать дяде Фёдору, что ему ещё батя об этой волчьей свадьбе рассказывал, но он не сказал, а слушал внимательно и спросил, прижимая к груди братишек: "Дядя Фёдор, а у Вас есть с собой топор припасённый?" - "Да, Павел, есть, как же без него, - вкрадчиво ответил Фёдор Романович и продолжал, - вон видишь, они уже перешли нашу дорогу. Они бы давно бросились на нас, голод - не тётка, но у них, волков, - крепкий закон: они ждут её команды, её первый рывок. Вот смотри, отсюда видно - у тебя-то глаз ещё больно зрячий - смотри, за ней следом мерно шагает самый большой, самый сильный, видать?"


       И Павел с Фёдором Романовичем с виду спокойно наблюдали за этой дикой сворой волков, растянувшихся чередой в дали, у леска. Но это только с виду... И всё-таки внимательный взгляд мог заметить, что Фёдор Романович как-то посуровел, лихо сдвинул шапку на затылок, вроде бы по привычке - невзначай, нащупал что-то возле себя под соломой и тихо произнёс: "Ну, Паша, ежели што, держись, казак, крепко и меня слушай. Ребят положи вот сюда - он разрыл яму в соломе - будь казаком твёрдым, без страха... Я знал ваших Бишкульских и батю твоего знал... Вот тебе, Паша, спички, ежели нужно будет: по моему слову подожгёшь солому в конце саней.


       Они тихо приближались к лесу. Волки уже далеко отошли влево от дороги, и на снегу, вдали, вместо вереницы волков была видна только одна точка замыкающего. Когда они стали въезжать в лесную просеку, Фёдор Романович, остро следивший за волками, деловито сказал: "Паша, рядом с тобой, под соломой, - коса, достань её, авось пригодится..." - а сам вынул острый топор и положил навиду.
       Волки, потеряв давешнюю стройность, уже мчались врассыпную по просеке за подводой, обгоняя друг друга. Впереди мощными прыжками шёл тот самый могучий зверь, за ним стлалась мягким намётом тонкая, изящная волчица...

           (Продолжение следует)