Сказка о труде вечном

Расступились туманы над полем широким — и явилась пашня, будто шёлковая лента, протянутая от края до края. Чёрная, жирная земля дышала теплом, пахла хлебом да сырой силой; комья, вывернутые плугом, лежали, словно глыбы тёмного мёда, и блестели на солнце влажной стороной. По краю поля трава стояла стеной, густая, в рост человека, а дальше — ни кустика, ни деревца, только простор да небо синее, что куполом накрыло землю-матушку.
А по пашне шёл крестьянин с силой в плечах да с огнём в груди. Рубаха на нём холщовая, по вороту расшитая красными нитями, рукава закатаны, жилы на руках — как верёвки тугие. Шагает он твёрдо, будто сам с землёй разговаривает, и плуг ведёт легко, словно игрушку в руках держит. Плуг тот не простой: железо булатное, отполированное до блеска, дерево — дуб крепкий, рукоять гладко стёрта ладонями.
Впереди ступает лошадь — статная, с широкой грудью и сильными ногами. Шерсть у неё тёмно;кария, будто в лучах заката отливает багрянцем; грива густая, волнистая, хвостом она то и дело отгоняет назойливых мух. Тянет она плуг без натуги, будто сама рада делу, и копыта её впечатываются в мягкую землю, оставляя глубокие следы.
И идёт мужик за плугом, и ложится за ним ровная борозда — ровно по струнке, ни вправо, ни влево не виляет. А по дороге пыль столбом — то царская карета ехала, величавая, будто дворец на колёсах. Карета та была из дуба морёного, да не простого, а окованного серебряными полосами; на дверцах — герб царский: орёл двуглавый, крылья раскинул, в когтях — молнии золотые. Окна в карете — с цветными стёклами: зелёными, синими да алыми; сквозь них свет лился, будто само солнце в ней сидело. Крыша — в виде терема, с резными коньками, а наверху — маковка с флюгером, что на ветру пел тонким голосом.
Влекли карету четыре коня вороных, как ночь беззвёздная, но в гривах у них — ленты алые, в сбруе — колокольцы серебряные, и звенели они так звонко, что даже жаворонок над пашней замолкал, прислушиваясь. Копыта били по дороге, точно гром перекатывался, и пыль вздымалась вокруг, будто туман волшебный.
На козлах сидел кучер в кафтане парчовом, шапка у него — с соболиным мехом, а в руке — кнут с рукоятью костяной, украшенной самоцветами. По бокам кареты бежали скороходы в ливреях, сапоги у них — из кожи мягкой, а пояса — с бляхами золотыми; они дорогу расчищали криками да жезлами резными.
А в самой карете, за узорными занавесками, сидел царь, все как положено, в короне царской, с посохом из слоновой кости, увенчанным хрустальным орлом. И хоть не видать было лица его издали, чувствовалось: взгляд у него острый, словно стрела, и видит он всё — и пашню, и мужика, и каждую былинку на поле. Замечает и мужичка, который поле пашет.
- Ей мужик, - спрашивает он, остановив карету у хлебопашца, - ты чьих будешь?
Останавливается мужик, шапку снимает, до земли кланяется.
- Тутошние мы царь-батюшка-ампиратор, местные, под пятой помещика Агрохолдинга ходим.
- И как живется теперячи тута людям? - вопрошает гарант стабильности.
- Нормально живется, стабильно.
- А не тяжело ли тебе мужик поле пахать?
- Да не царь-батюшка-ампиратор, - не тяжело, - пожимает плечами мужик, - мы, местные к такому делу привычные.
- А годков тебе сколько?
- Сорок четыре твое всевышнее величество.
И тут царь-батюшка-ампиратор оборачивается и говорит кому-то в карете.
- Слышь Митька, пиши указ: до сорока пяти лет считать мужиков молодежью!
- И то правильно, молодёжи то без денег держаться сподручнее будет.
Карета тронулась и укатила вдаль.  А мужик репу почесал и дальше пахать стал.
Не прошло и пятнадцати полных годиков, как по той же дороге вновь пылит царская карета, а в поле с плугом тот же мужик.  Да только в отличие от царя, почти не изменившегося, тот уже и поседеть успел, и морщинами покрыться. Старик шёл за плугом, шаг за шагом волоча ноги по борозде. Спина его согнулась под тяжестью лет, но руки крепко держали оглобли — в них ещё жила прежняя сила. Каждый взмах давался нелегко: на мгновение он замирал, переводил дух, стирал рукавом выступившую на лбу испарину — и снова тянул, упрямо, не сдаваясь. Лицо было тёмным от загара и изборождённым морщинами, а в глазах читалась тихая усталость, смешанная с упрямой решимостью: он ещё мог работать, ещё был нужен этой земле.
И опять замечает царь-батюшка-ампиратор мужичка, который поле пашет и останавливает приказом карету.
- Ей мужик, ты чьих будешь?
Останавливается старик, шапку снимает, до земли кланяется.
- Тутошние мы царь-батюшка-ампиратор, местные, под пятой помещика Агрохолдинга ходим.
- И как живется теперячи тута людям? - вопрошает гарант стабильности.
- Нормально живется, стабильно.
- А не тяжело ли тебе мужик поле пахать?
- Тяжеловато уже стало царь-батюшка-ампиратор, - пожимает плечами мужик, - мы, местные к такому делу, конечно, привычные, но годики уже свое берут.
- А годков тебе сколько?
- Пятьдесят восемь твое всевышнее величество.
- А до шестидесяти сможешь доработать?
- Смогу, царь-батюшка-ампиратор.
- А до шестидесяти четырёх?
- Смогу, наверное, - уже мене уверенно молвил старик.
- А до семидесяти?
— Это вряд ли, - вздохнул крестьянин, - у меня и отец, и дед до семидесяти не дожили, в шестьдесят восемь померли.
- Ей Митька, - кричит в глубь кареты царь-батюшка-ампиратор, - пиши приказ: продлить возраст ухода на пенсию до шестидесяти пяти годов!
- Ой добр ты светлейшее твое величество, мог бы и до семидесяти продлить.
Карета трогается и уносится вдаль.  А мужик, разогнувшись кряхтя, надевает шапку на седую голову.
- Ну хоть три годика на печи на пенсии поваляюсь, и то отдых, не зря же люди молвят: отоспимся в морге. . .