Сеттер Гордон

.

   Густой, лоснящийся мех Гордона цветом напоминал выдержанный КОНЬЯК. Гордон - -сеттер — порода строгих линий, аристократов болотных топей, чей окрас угольно-черный должен был лишь изредка вспыхивать рыжими подпалинами на морде и лапах. Но природа плеснула на Гордона лишнюю краску: весь его подшерсток отливал глубокой, теплой бронзой, а на груди горело широкое каштановое пятно, похожее на заходящее солнце.

    Любопытство было его врожденным пороком и главным даром. Там, где другие легавые застывали в мертвой стойке, подчиняясь только запаху птицы, нос Гордона жил своей собственной жизнью. Он мог часами преследовать стрекотание невидимого кузнечика, с головой нырять в заросли рогоза ради запаха нутрии или сосредоточенно изучать причудливый узор мха на старой коряге. Его хозяин, немногословный егерь Степан, беззлобно ворчал на эту черту, но в глубине души прощал псу всё за его неукротимый охотничий азарт.

     Охота на утку была для них священным ритуалом. Осенняя низина дышала густым туманом, который сизыми прядями цеплялся за голые ветви ольхи. Вода в старице казалась черной, тяжелой и маслянистой, отражая бледное, простуженное небо. Над ней стоял нескончаемый шелест камыша и редкое, сонное кряканье отдыхающей стаи.

Степан сидел в скрадке, сливаясь с пожухлым сухим тростником, пахнущим пылью и прелой листвой. Гордон лежал у его ног, плотно прижавшись горячим боком к хозяйскому бедру, чтобы впитать тепло сквозь грубую ткань брезента. Он мелко дрожал не от холода, а от сладкого, сводящего с ума предвкушения. Каждая клетка его натренированного тела вибрировала. Нос жадно фильтровал воздух, вычленяя из него главную симфонию — резкий запах утиных перьев, кислинку озерной тины и едва уловимый горьковатый пороховой осадок, оставшийся в стволах ружья со вчерашнего вечера. Время тянулось густой смолой, пока первый выстрел не разорвал утреннюю тишину оглушительным хлопком.

    В тот роковой день заря выдалась особенно злой. Под ногами хрустел предательский молодой ледок, затянувший лужи стеклянной коркой. Они зашли дальше обычного, где сбивались самые осторожные кряквы. Степан ступил на старую бобровую хатку, скрытую под слоем палого листа, поскользнулся на покатой мокрой древесине и потерял равновесие. Ружье глухо ударилось о мерзлую землю, а сам он тяжело рухнул вниз. Раздался сухой треск — то ли сломанной ветки, то ли кости. Хозяин замер. Его глаза были широко распахнуты и смотрели в серое небо абсолютно пусто, без всякого осмысленного выражения. Левая штанина быстро темнела от крови, пропитывая багрянцем рыхлый ил.

    Первым побуждением Гордона стал восторг. Человек упал! Играет! Сейчас будет команда «Апорт!» или веселая возня! Пес взвизгнул, забил хвостом по грязи и сделал нетерпеливый скачок навстречу. Но ветер донес до его чутких ноздрей новый, леденящий душу запах. Это не была привычная смесь табака, ружейного масла и соленого человеческого пота. Из ямы пополз тяжелый, медный дух свежей крови, смешанный с чем-то страшным, глубинным — запахом остановившегося времени. Любопытство мгновенно испарилось, уступив место первобытному животному ужасу. Гордон тонко, протяжно завыл.

    Он бросился к хозяину,. Ткнулся влажным черным носом в небритую щеку Степана. Кожа была мертвенно-холодной. Пес отчаянно заскреб лапами, пытаясь лизнуть неподвижные губы, но вместо дыхания ощутил лишь липкую влагу. Инстинкты охотника кричали ему бежать прочь, спасаться от этого места, ставшего капканом, но инстинкт верности намертво прибил его к краю ямы.

    Нужно было вытащить тяжелое, обмякшее тело. Гордон заметался по берегу, взрывая когтями сырую землю. Он схватил зубами толстый ремень патронташа, свисавший с плеча хозяина, уперся всеми четырьмя лапами в скользкий склон и  рванул назад. Зубы соскользнули с мокрой кожи, пес кубарем скатился обратно в грязь. Снова и снова он бросался на этот проклятый ремень, хрипя от натуги, давясь шерстью и вкусом оружейной смазки.

     Отчаявшись сдвинуть всю массу, Гордон изменил тактику. Он отпустил ремень и принялся яростно рыть передними лапами край промоины, обрушивая пласты сырой земли прямо на грудь Степана. Затем он отбегал, хватал хозяина за воротник грубой штормовки, пятился, захлебываясь собственным рычанием, и тянул, тянул изо всех сил. Каждый рывок отдавался болью в сведенных челюстях, мышцы спины ходили ходуном. Наконец, сапог Степана зацепился за выступающий корень старого вяза. Еще одно нечеловеческое усилие — и голова хозяина оказалась на твердой земле, вне губительной воды.

     Гордон выпустил воротник и тут же начал работать иначе. Он принялся лихорадочно вылизывать бескровное лицо человека, массировать лапами его широкую грудь, словно пытаясь запустить остановившееся сердце, согревать своим жарким телом ледяные руки. Он скулил, почти переходя на человеческий плач, толкал тяжелую голову Степана себе под брюхо.

    Прошла вечность, показавшаяся собаке целой прожитой жизнью. И вдруг веки хозяина дрогнули. Из перекошенного болью рта вырвался слабый, клокочущий вздох. Степан медленно разлепил глаза, мутным взглядом посмотрел на нависшую над ним коричнево-черную морду. Его разбитые пальцы слабо шевельнулись и опустились на жесткую шерсть между ушами Гордона.

— Вытащил…… Бронзовый мой… — просипел егерь, и уголок его рта дернулся в подобии улыбки.

Пес не понял слов, но почувствовал главное: внутри неподвижного хозяина снова забился пульс. Гордон положил свою тяжелую голову поверх хозяйской ладони, зажмурил свои умные ореховые глаза и впервые за все годы охоты совершенно забыл про уток. Тепло медленно возвращалось в заледеневший мир.