Василий и Клеопатра

Василий был котом монументальным. Природа, не скупясь, плеснула на него густой, медово-рыжей краски, а затем небрежно, но со вкусом прочертила по этому огненному полю широкие полосы цвета горького шоколада. Его шерсть была настоящим северным богатством — плотная, пушистая, способная выдержать любую осеннюю слякоть и зимние вьюги. На этой царственной шубе нелепо, но трогательно смотрелась белая «маска» оперного певца, обрамлявшая влажный розовый нос и пухлые щеки. Из-под этой маски смотрели два огромных изумруда — крупные, круглые глаза насыщенного зелёного цвета, в которых вечно плескалось выражение глубокого вселенского удивления. Дополняли портрет стоячие треугольные уши, увенчанные длинными рысьими кисточками, которые нервно подрагивали от каждого шороха. Василий носил свою мордочку  с выражением философа, внезапно осознавшего бренность бытия: спокойным, слегка отстраненным и бесконечно задумчивым.

Его главной страстью были ягодные кусты.

  С первыми лучами солнца Василий совершал свой ежедневный ритуал. Он тяжело спрыгивал с теплой лежанки на веранде, потягивался так, что хрустел каждый позвонок его массивного тела, и отправлялся в сад. Там, за старой баней, раскинулись владения хозяйки. Василий презирал грядки с огурцами и помидорами, считая их уделом низших созданий. Но клубничные и плантации он считал своей личной вотчиной.

   Он никогда не ложился сверху, чтобы не мять драгоценные листья. Кот находил прогалину между колючих ветвей смородины, нырял туда головой вперед и замирал. . Внутри было прохладно и сумрачно. Пахло прелой землей, терпким древесным соком и сладкой гнилью перезревшей земляники. Сквозь резную листву пробивались дрожащие солнечные копья, расчерчивая полосатую спину Василия живыми золотыми прутьями. Здесь, в зеленом полумраке, средии белых звездочек земляники, мысли текли медленно и тягуче, как июльский мёд. Он мог часами лежать неподвижно, глядя сквозь зелень своими изумрудными глазами, пока пылинки танцевали в столбах света.

Всё изменилось в тот день, когда августовский воздух загустел от запаха скошенной травы. В калитку вошла новая соседка, держа на руках существо из совершенно иного мира.

Она была соткана из контрастов. Ни капли уютной мягкости Василия. Сиамская кошка казалась выточенной из эбенового дерева и слоновой кости. Её гибкое, длинное тело покрывала короткая, плотно прилегающая шерсть цвета топленого молока, которая на лапах, ушах и острой мордочке сгущалась до цвета горького кофе. А глаза... Глаза у неё были не кошачьими. Это были два осколка чистейшего сапфира, прозрачные, ледяные и смотрящие на мир с высокомерием египетской богини. Звали её Клеопатра, или просто Клёпа.

Первая встреча состоялась на нейтральной территории — у ржавой бочки для сбора дождевой воды.

И Василий, застигнутый врасплох во время своего утреннего обхода, замер посреди тропинки. Выражение его белой морды сменилось с задумчивого на то самое крайнее изумление. Клёпа же выгнула тонкую спину идеальной дугой, превратившись в шипящую латинскую букву «S». Она не шипела низко и утробно, как базарная торговка. Её голос был похож на звук рвущегося шелка — высокий, вибрирующий, полный аристократического негодования.

— Ты занимаешь слишком много пространства, — казалось, говорили её сапфировые глаза.
— Я вообще-то тут думал о смысле птичьего щебета, — отвечали растерянные зеленые омуты Василия. — И я никому не мешаю.

   Несколько дней они вели холодную войну. Клёпа патрулировала забор, передвигаясь бесшумной тенью, балансируя на самом верху штакетника. Василий отвечал ей тяжелой артиллерией: он занимал самые солнечные пятна на крыльце, всем своим видом демонстрируя непробиваемое СПОКОЙСТВИЕ. Клёпа пыталась оспорить его право на ягоды, однажды попытавшись просочиться в ягодный куст, но запах сырой земли показался невыносимым. Она фыркнула и ретировалась.

    Перелом случился в сентябре. Зарядили те самые бесконечные, плачущие дожди, которые смывают с неба все краски. Клёпу забыли на закрытой веранде. Тонкокостная южанка ненавидела влагу, сквозняки и одиночество. К вечеру она продрогла до костей. Шерсть свалялась жалкими сосульками, а сапфировые глаза потускнели от обиды на весь свет.

И. Дверь дома скрипнула, и на порог вышел Василий. Он смерил мокрую фигурку долгим взглядом своих зеленых глаз. В них больше не было удивления. Только тяжелая, густая кошачья жалость. Без единого звука он подошел к старому ватному одеялу, брошенному хозяевами у печи, трижды повернулся вокруг себя, приминая искусственный мех, и улегся, вытянувшись во всю свою внушительную длину. Затем мотнул огромной головой в сторону пустого места рядом с собой. Жест был недвусмысленным.

   Клёпа колебалась лишь секунду. Запах влажной шерсти Василия пах домом, сухой травой и абсолютной безопасностью. Она неслышно скользнула по половицам и легла вдоль его горячего живота, прижавшись так тесно, как только позволяла её дворянская гордость.

    От сиамки исходил странный аромат озона и сухих цветов. Василий осторожно накрыл её краем своего тяжелого полосатого хвоста, словно шерстяным одеялом. Так они и лежали под монотонный стук капель по крыше: гора пушистого рыжего огня и изящная статуэтка из кофе с молоком.

   С тех пор империя ягодных кустов стала общей. Теперь это выглядело сюрреалистично: огромный, похожий на сноп рыжей соломы Василий разваливался поперек  плантации, подмяв под себя половину куста, а прямо у него на спине, свесив вниз тонкие лапы, восседала Клёпа. Она играла роль гордой капитанши корабля, а он блаженно жмурил свои изумруды, позволяя ей лениво перебирать лапками его густые бакенбарды. Иногда она ловила для него солнечных зайчиков, а он, снисходительно мурча, провожал её на самую высокую яблоню, подставляя свою широкую спину вместо трамплина.

И если кто-то спрашивал, что может быть общего у мыслителя-полководца из клубничный зарослей и надменной принцессы с рубленой походкой, ответ прятался в саду. Он заключался в том, что даже самый горячий огонь становится вдвое теплее, если рядом лежит кусочек холодного льда, которому просто вовремя позволили согреться.