Его Величество Симба, властелин капустных грядок и

.

    В мире суетливых беспородных барсиков и вечно взъерошенных деревенских драчунов он был живым парадоксом. Имя ему дали с легкой руки хозяйки — Симба. Это был Лев во всей своей первозданной, абсолютной полноте.

     Его шерсть цвета топленого молока служила лишь холстом для истинного произведения искусства. На мордочке, изящно очерчивая высокие скулы, на кончиках ушей, чутко ловящих каждый шорох мироздания, и на лапах темнели густые кофейные отметины. Этот окрас назывался пойнтом, но любому наблюдателю казалось, что природа просто окунула кисть в горький шоколад, чтобы расписать совершенное изваяние. Но главным его сокровищем, венцом творения была грудь. Роскошный пушистый воротник спускался до самых подушечек передних лап тяжелой, шелковистой волной. Он ниспадал так величественно, словно королевская горностаевая мантия, заставляя воздух вокруг кота сгущаться в благоговейном почтении. Когда Симба ступал по влажной утренней траве, эта мантия почти касалась земли, собирая на себя бриллианты росы.

    А глаза… В них невозможно было смотреть долго. Два огромных аквамарина, два безупречных сапфира чистой воды смотрели  в саму суть вещей. Выразительные голубые глаза Симбы были зеркалами души. В их глубине никогда не плескалось обычное кошачье баловство или жадность до сметаны. Там жила вековая тайна. Взгляд этого кота мог остановить метущуюся человеческую мысль лучше любого философского трактата. Иногда, когда солнце падало под определенным углом, зрачки превращались в две вертикальные черные иглы, пронзающие пространство.

     Симба олицетворял собой застывшее спокойствие. Он двигался с текучей грацией жидкого мрамора, а если садился, то делал это всегда скульптурно: хвост обвивал передние лапы идеальным вопросительным знаком, подбородок чуть приподнят, спина пряма. Он был воплощенным величием. И загадкой. Загадка начиналась там, где заканчивались законы кошачьего племени.

     Любой уважающий себя кот должен презирать огородную зелень. Симба же проводил долгие часы среди капустных грядок. Огромные листья смыкались над ним зеленым шатром, создавая причудливую игру света и тени. Кот сидел абсолютно неподвижно, сливаясь с рельефом, и только легкое дрожание черных кисточек на ушах выдавало, что жизнь еще теплится в этом снежном изваянии.

     Но подлинным его престолом была старая яблоня за домом. Забраться на яблоню для обычного зверя — акт акробатики. Для Симбы это был священный ритуал. Он не карабкался, цепляясь когтями за кору. Он восходил. Медленно, с достоинством переставляя лапы по узловатым ветвям, пока не достигал развилки, откуда открывался вид на весь участок. Там, среди глянцевых темно-зеленых листьев и плодов , он часами созерцал горизонт. Казалось, именно оттуда, сверху, он управляет незримыми нитями судьбы своего маленького королевства.

    Днем его можно было отыскать в самом неожиданном месте — в Чайной. . Симба лежал на широкой дубовой стойке, положив тяжелую голову на сплетенные лапы прямо рядом с дымящимися глиняными чайничками. Посетители входили на цыпочках. Они говорили шепотом, боясь разрушить магию момента, и гладили его мантию с таким трепетом, словно прикасались к парче императора. Здесь, среди пара и запаха жасмина, он казался духом-покровителем самого умиротворения.

     Единственным, кто нарушал эту гармонию вселенной, был коротконогий рыжий таксопес по имени Фунтик. Сущее недоразумение, комок нервной энергии, хриплого лая и виляющего обрубка хвоста.  Фунтик, захлебываясь собственным восторгом, вылетел из-за угла дровяника и с разбегу ткнулся мокрым носом прямо в священную мантию. Симба даже не пошевелил ухом. Он медленно повернул свою идеальную голову, посмотрел на рыжего наглеца своими потусторонними голубыми глазами, и во взгляде этом читался  приговор. Аристократ брезгливо дернул плечом, стряхивая невидимую грязь, и покинул поле боя с оскорбленным видом живого божества, которому поклонились недостаточно низко. Конфликт длился три дня. Такса выла под яблоней, требуя внимания, а кот игнорировал его существование с ледяной монументальностью

    Загадка разрешилась четвертой ночью, когда зарядил холодный осенний ливень. Симба вернулся домой насквозь промокший — впервые на памяти хозяйки. Его драгоценная мантия превратилась в жалкие сосульки, а сам он мелко дрожал. Мокрый, униженный, лишенный половины своего величия, он прокрался в сени. А там, свернувшись в тугой дрожащий калачик на старом половике, уже спал Фунтик, согревая ледяные доски своим маленьким горячим телом.

   Симба подошел к нему. Не лег рядом — это было бы слишком фамильярно. Он опустился на пол в сантиметре от таксы, вытянул свои длинные задние лапы и прижался теплым боком к короткому ребристому туловищу. Та во сне дернула лапой и доверчиво вздохнула. Голубые зеркала глаз закрылись. Мудрость веков уступила место простой, тихой теплоте.

    С тех пор они неразлучны. Грозный лев капустных плантаций и нелепый вестник радости. Симба по-прежнему несет свое молчаливое величие, возлежит среди подсолнухов, чьи тяжелые золотые головы поворачиваются вслед за солнцем точно так же, как следуют за светилом его синие очи, и спит на чайной стойке. Но теперь рядом с ним неизменно похрапывает Фунтик, чья слепая, беззаветная преданность стала единственным земным якорем для этой неземной кошачьей души.